Две повести

— Ребята! Смотрите, кто к нам идет!..

Женя охотно разговаривал со всеми, читал наизусть «Мойдодыра» и «Человека рассеянного». В госпитале все знали, что папа у Жени на фронте, что жил он в Можайске, знали, на какой улице и в какой квартире. Знали и о том, что дома у Жени остался новый трехколесный велосипед, который подарил ему в день рождения дядя. Дядя? Да, у Жени есть дядя, летчик, с орденами, и фамилия его тоже Ванин.

— До чего ж умен паренек! — радовались за Женю бойцы. — Все на свете знает! Этот не пропадет! Найдутся и родители и родственники!

Человеческая память капризна. Иногда она отбрасывает важные события и сохраняет то, что, казалось, могло бы не оставить следа. Женя не помнит мать, не помнит, как шел с ней по дороге, как налетели самолеты на беззащитных людей. Но госпиталь он помнит. Помнит ласковых, хороших людей, помнит и боль в пальцах, которых у него не было. И лес, одинокий снежный холодный лес, злой лесной ветер и страшный скрип деревьев — все это на долгие годы врезалось ему в память. Мальчик боится леса, боится одиночества, даже если он находится в квартире.

Грустную историю Жени рассказал Березову сам Федор Петрович.

— Вот она какая, война-то!.. Никого не пощадила. Редкая семья осталась в целости.

Антон Иванович добавил:

— Да, построить разрушенное жилье, фабрики, заводы — это не самое трудное. А вот кто вернет сиротам погибших отцов и матерей? Кто восстановит здоровье искалеченных людей? Кто, наконец, вернет украденное детство? Ну в самом деле, за что война обидела вашего голубоглазого Женю? За что она убила моего сына и чуть не погубила Наташу?

Взволнованный историей Жени, раздумьем о войне, Антон Иванович рассказал Ванину о том, как погиб сынишка Сережа и как появилась у них Наташа.

В те дни, когда Ирина Андреевна привезла Наташу из Ленинграда и девочка заболела, в волнении и суматохе Березовы не были достаточно осторожны. Секретарша, которая явилась посредницей в разговорах по телефону, и еще один работник наркомата, оказавший медицинскую помощь, узнали об истории Наташи. Но тогда же Антон Иванович просил обоих держать это в секрете. Как видно, они сдержали слово. Теперь узнал об этом Ванин.

Антон Иванович, сам не зная как, расчувствовался и нарушил свое обещание жене — никогда и никому не рассказывать о Наташе. Но, в конце концов, не разболтает же Ванин! Тем более, он и его предупредил — просил никому, даже жене, не говорить. И Ванин дал честное слово. Нельзя же не верить друзьям!

Но если Антон Иванович вполне доверился другу, то Ванин, рассказывая историю Жени, не был достаточно откровенен с Березовым.

Первое время жизнь у дяди была сплошным праздником для Жени. Его ласкали, закармливали вкусными вещами, баловали подарками и красиво одевали. Один костюм был точь-в-точь такой, как у дяди Феди, — летчиковский. А что значит иметь такой костюм в военное время!

Федор Петрович искренне обрадовался, что его разыскали работники детского дома, куда Женя попал после госпиталя. Дочь, Милочка, — уже взрослая, о сыне он всегда мечтал. Если отец Жени не вернется с фронта, он будет их сыном. Динара Васильевна тоже была довольна, что у них появился Женя. Во-первых, Федор для нее и Милочки выхлопотал пропуск в Москву в такое время, когда никто еще не возвращался из эвакуации. Во-вторых, о тех, кто берет на воспитание осиротевших детей, даже в газетах пишут. И ей будет почет. А хлопот не так уж много. Ребенок не грудной. Да и ненадолго это. Если мать погибла, вернется отец Жени.

Она приглашала к себе всех знакомых и в сотый раз рассказывала о том, как Федор ей позвонил по телефону в Казань, и как она сразу же сказала: «Конечно, возьмем мальчика», и как Женя любит покушать, и как она взяла для него домашнюю портниху. И так далее, и так далее. Следующим гостям она уже рассказывала, что Фролова назвала ее доброй душой, а Петрова так ее хвалила, что и говорить неудобно. По поводу самого Жени она сокрушалась:

— Боюсь, избалуем его. Федор совсем не умеет воспитывать детей!

Когда Федор Петрович был дома, он не отпускал от себя Женю ни на шаг. Обедать? Только вместе! Что? Женя уже кушал? Ничего, может еще раз. Он испытывал к племяннику сложное чувство любви и жалости. Глядя на него, он не мог забыть, что пережил этот мальчик. И даже когда Женя веселился, заразительно смеялся, чувство горечи не покидало Федора Петровича.

Женя полюбил своего дядю беззаветной мальчишеской любовью. Дядя Федя был его гордостью, его героем. Когда Женю спрашивали, кем он будет, отвечал:

— Дядей Федей.

Но с некоторых пор не только Федор Петрович, но и Женя стал замечать, что Милочка сердится, когда им обоим становится особенно весело. Динара Васильевна тоже начинала хмуриться и в таких случаях часто говорила:

— Женя, дяде надо отдохнуть. Иди погуляй!

Сквозь неприкрытую дверь Женя часто слышал, как сердито начинали разговаривать тетя и Милочка:

— До каких пор ты будешь с ним цацкаться? — кричала Милочка.

— Ты родную дочь перестал замечать! — еще громче упрекала Динара Васильевна.

Дядя оправдывался:

— Милочка, ты уже взрослая, в вуз собираешься, а он ребенок…

Тетя перебивала его:

— Мне твои родственники всю жизнь поперек горла стояли! Либо ты мне доверяешь воспитание племянника и пусть мое слово будет законом, либо сдавай обратно в детский дом.

Один, другой такой скандал — и Федор Петрович поневоле в присутствии жены и дочери становился все более сдержанным с племянником. А вдвоем им и не приходилось бывать, Динара Васильевна этого не допускала.

Постепенно и Женя отвыкал от «развязности», как говорила тетя, не бросался навстречу дяде, когда тот приходил домой, отказывался садиться за стол вместе с дядей, говорил, что сыт.

Время шло. Война подходила к концу, а писем от отца Жени все не было. И Динара Васильевна стала ежедневно жаловаться мужу, что Женя испорченный мальчишка и что он даже ворует. Федор Петрович привык верить Дусе. А тут и сам Женя сознался однажды, что съел без спроса пельмени.

— Почему ты так сделал? — допрашивал его Федор Петрович.

— Я есть хотел.

— Это не оправдание. Если хочешь есть, попроси тетю Дусю, она тебе даст.

Женя молчал. Дядя Федя был явно не осведомлен об истинном положении. Тетя Дуся всегда называет его обжорой. Не хочет он просить у нее ничего. Лучше будет голодный ходить.

Федор Петрович понимал, что Дуся невзлюбила племянника, придирается к нему. Но где же выход из положения? Мальчишка жив, здоров, и слава богу. Не может он постоянно ссориться и выносить истерики то жены, то дочери. Имеет он право на отдых у себя дома?

Так сложились отношения в семье Ваниных, когда Березовы с ними познакомились.

Глава VII

Жене разрешалось гулять только во дворе, чтобы Динара Васильевна всегда могла видеть, с кем он и что делает. Но с кем бы Жене не случалось играть, тетя всегда была недовольна: то мальчик «из плохой семьи», то хулиган. И только в отношении Наташи Березовой она ничего не говорила. Жене, конечно, интереснее иметь товарища, школьника. Но что ж поделаешь, если тете никто не нравится. А Наташа ничего, хорошая девочка. Идет Женя из школы, она увидит его и бежит навстречу:

— Женя! Я тут. Пойдем играть.

Женя положит портфель на скамейку рядом с бабушкой и начнет возить Наташу в санках или, если снег рыхлый, делает ей снежную бабу. Женина снежная баба получается смешная — широколицая, в платке и ватнике. А Снегурочка — маленькая девочка в шубке и капоре, как Наташа. Прохожие останавливаются, подходят ближе и спрашивают Женю:

— Это кто же так слепил? Неужели ты сам?

Женя густо краснеет от смущения и молчит. А Наташа смеется, прыгает от восторга и отвечает за него:

— Он, он сам! Он все может из снега делать. Он и собачку делает, и Деда-Мороза.

Наташа гордится Женей и постоянно зовет его к себе домой. Но Женя отказывается и смотрит искоса на окна своей квартиры. Попробуй пойди он без разрешения тети!

Бабушка догадалась, почему Женя отказывается, и сказала об этом Ирине Андреевне. Та при встрече с Динарой Васильевной попросила за Женю:

— Если вы ничего не имеете против, пусть Женечка иногда к нам заходит. Конечно, в свободное время.

— Пожалуйста, — ответила та кисло. — Но только иногда. Женя плохо учится, ленится. Мог бы идти на все пятерки, а он и тройки приносит. Страшно упрямый, скрытный.

— Да ничего. С детьми всякое бывает, — сказала Ирина Андреевна, чтобы хоть как-то ответить на сетования Динары Васильевны.

После этого разговора Женя стал часто бывать у Наташи. Придет и сразу затеет интересное дело: то построит сооружение из Наташиных стульчиков и кубиков, то нарисует что-то необыкновенное. Екатерина Павловна, если приходит Женя, сразу ставит на стол угощение для детей. Мальчик засиживается, и приходится ему напоминать:

— Женечка! Тебе пора домой. Тетя рассердится.

На новогоднюю елку к Наташе вместе с Женей пришла сама Динара Васильевна. Ирина Андреевна удивилась: дети большие и она не приглашала родителей.

Как видно, и Женя был недоволен. Он сидел скучный и молчаливый. Но потом развеселился. Ведь это же елка! Он переоделся в уцелевший еще с прошлого года костюм Деда-Мороза. Наташа нарядилась Снегурочкой. Марина стала Котом в сапогах. Все читали стихи, пели, плясали. Потом отыскивали конфеты на елке. Когда дети сели за стол и с аппетитом начали есть, Динара Васильевна сказала Жене:

— Женя, это не комильфо!

Было шумно, услышали эти слова только Женя и Ирина Андреевна, которая сидела рядом с Дннарой Васильевной.

Женя перестал есть. Он опустил глаза, и было ясно, что ему стоит больших трудов удержать слезы.

Ирина Андреевна спросила Динару Васильевну:

— Почему не комильфо? Что такое сделал Женя?

— Вы не знаете, что такое комильфо? — тоном превосходства спросила Динара Васильевна. — Комильфо — это значит «как надо». Женя, например, ел сейчас с жадностью. Это не комильфо. Я не боюсь этого великосветского слова. Наши дети должны расти без хамства, а школа никакого внимания не обращает на манеры. Женя плохо воспитан. Начнет смеяться — хоть уши затыкай. По улице не ходит, а бежит. Разве это комильфо? Вы видели, какая у него уродливая рука? Говорю, прячь ее в карман — не хочет. А разве это комильфо? Женя! Ты опять! — обратилась она к племяннику, увидав, что он полез в вазу за конфетой.

— Ну, знаете, я с вами могу поспорить, — вежливо, но твердо сказала Ирина Андреевна. — «Комильфо» слово французское, и применялось оно в том значении, как вы понимаете, при французском дворе. То, что требовалось придворным людям прошлых веков, что считалось обязательным — так надо, — совсем не нужно нашим детям. Разве может ребенок всегда ходить тихо, медленно и спокойно? Не может и не должен. Вы находите, что Женя ест с жадностью, а по-моему, у мальчика хороший аппетит и он очень приятно ест, аппетитно. А почему ребенок должен прятать свою руку, если на ней недостает пальцев? Что позорного в этом? Мне кажется, ему не следовало бы никогда напоминать о его несчастье…

— Мы с вами не сговоримся, наверное, — прервала ее Динара Васильевна. — Вам кажется, что Женя ведет себя хорошо, а я считаю, что плохо. Не так легко воспитывать чужого ребенка. К сожалению, от отца Жени так и нет известий. Придется мне нести на себе этот тяжелый крест…

Березовы понимали, что Жене плохо живется у тетки. Имеют ли они право молчать? А какие у них права, чтоб вмешиваться в чужую жизнь? Березовы не раз говорили о Жене на «семейных конференциях», как называла Ирина Андреевна каждодневные разговоры о Наташе. Эти «конференции» происходили обычно поздней ночью, когда Антон Иванович возвращался с работы.

Хоть бабушка и ворчала, но Антон Иванович заходил ночью в комнату, целовал сонную Наташу, поправлял на ней одеяло и на цыпочках выходил. Тут и начиналась «конференция». Прежде чем рассказать о своей работе, выслушать Ирину Андреевну, обсуждалось все, что касалось Наташи, — как кушала, много ли гуляла, что говорила. Наташа долго не могла понять, откуда папка все знает. Только проснется — она же его разбудит — и уже знает, что было вчера.

Подрастала Наташа — расширялся круг ее интересов, круг знакомых, сложнее стало проводить «конференции». Вот теперь Женя. Жалко мальчишку. Но чем поможешь? Сказать Динаре Васильевне напрямик — еще больше озлобится.

— Я поговорю с Федором откровенно, — твердо заявил Антон Иванович.

Но время шло, и, как видно, на такое объяснение у него не хватало духа. Но объяснение произошло. И первой начала его Наташа.

В тот год Наташа с бабушкой выехала на дачу ранней весной, когда в лесу и на участке около забора лежал еще снег. Хозяйка дачи ежедневно топила печку. На улице, особенно вечерами, было холодно.

Только ели и сосны стояли зелеными, а все остальное в природе еще не одевалось в весенний наряд. Землю укрывали серые, прошлогодние листья. На березах, липах и на кустарниках лишь обозначались еле заметные почки. Но с каждым днем почки становились крупнее и крупнее. После дождика они блестели на солнце, как бусы. Когда из этих почек распустились листья, Наташа и не углядела. Встала утром — на березке уже листики. Маленькие-маленькие! Не углядела и того, как на земле сквозь старую листву вдруг пробилась свежая, зеленая травка.

В скворечнице поселились скворцы. Вот труженики! Летают с утра до вечера без перерыва, носят в свою новую квартиру все, что годится для гнездышка.

Ирина Андреевна работала в школе и на дачу приезжала только в субботу, вместе с Антоном Ивановичем. Наташа в Москву не ездила и думала, что до самой осени она не увидит ни Жени, ни Маринки. И как же она обрадовалась, когда в одно летнее воскресенье Антон Иванович сказал, что они все вместе — он, Наташа и мама — поедут к Жене.

Антон Иванович решил без приглашения поехать к Ванину на дачу. Федор лежал больной. При последнем полете, когда Ванин испытывал самолет на высоту, ему вдруг стало плохо. Каким-то чудом, а вернее, многолетним опытом, чутьем и отработанным рефлексом летчика-испытателя ему удалось посадить самолет на аэродром. Но сам он слег после этого в постель. У него обнаружились спазмы мозговых сосудов.

Дача Ванина была огорожена сплошным забором. У калитки звонок. Наташа от нетерпения подпрыгивала и кричала:

— Женя! Мы приехали!

Им открыла незнакомая женщина, которая, видимо, работала на огороде.

— Хозяева отдыхают, — сказала она.

— А где Женя? — спросила Ирина Андреевна.

— А он там, кур стережет. — И женщина показала рукой на какие-то маленькие строения.

— Женя! — позвал Антон Иванович, увидав фигурку мальчика.

Но Женя спрятался и не выходил. Подмигнув Наташе, Антон Иванович громко сказал:

— Ну, если Женя не хочет нас встречать, едем обратно!

Ультиматум подействовал. Показался Женя и медленно, опустив в землю глаза, пошел к ним навстречу.

Березовы поразились видом мальчика: грязный, неряшливый, с неподстриженными волосами, в выцветших, рваных трусах. На руках сквозь слой грязи проступали красные цыпки.

— Как живешь, старина? — спросил Антон Иванович, положив руку на плечо Жени.

— Хорошо, — ответил Женя, не поднимая глаз. Наташа прижалась к матери и с удивлением смотрела на своего друга. Чтобы как-то прервать тягостный разговор, Ирина Андреевна сказала:

— Какой у вас хороший огород!.. А вот и зеленый горошек! Женя, угости Наташу.

Женя покосился на дачу. Там с террасы спускалась Динара Васильевна. Еще издали она крикнула:

— Прошу проходить сюда! Вы извините, мы никого не ждали.

Увидав рядом с Березовыми Женю, она, собрав губы в гармошку, умильно проговорила:

— Боже мой, Женя! Ну какой ты чумазый! Переоденься сейчас же! Что могут подумать люди? И дяде скажи, чтобы оделся.

Обращаясь снова к Березовым, она сказала:

— Я очень рада, что вы приехали. Федору гораздо лучше стало, но все-таки приятно, когда навещают. Пока они там одеваются, я покажу вам свой огород.

На грядках лежали необыкновенно крупные продолговатые огурцы и красные помидоры.

— Как вам удается так рано вырастить овощи? — спросила Ирина Андреевна.

— А вы посмотрите на арбузы! Видите, какие уже крупные? Приезжайте в августе, я вас угощу и дынями и арбузами. Я люблю огород и все делаю сама.

Покосившись на женщину, которая работала на грядках, она добавила:

— Разве можно кому доверять! Чуть отойдешь, все не так.

Экскурсия по огороду затягивалась, а из дачи не выходили ни Федор Петрович, ни Женя.