Две повести

— Остановитесь! Вот так, спокойно! Наташа, поверни голову, посмотри на маму. Поправь волосики! Ну так, снимаю… Ира, почему ты так хмуришься? Солнце? Потерпи немного. Приходилось терпеть. Но теперь Ирина Андреевна и Наташа с удовольствием смотрят на фотографии.

Вот первый, на всю страницу, снимок. Наташа сидит на ковре в окружении веселой компании. На коленях у неё кукла, та самая кукла с закрывающимися глазами, которая еще в письме была обещана Антоном Ивановичем. Справа плюшевый мишка, слева крохотная обезьянка. У ног девочки уселась маленькая собачка — она сторожит выстроенную из кубиков будку.

Ну что ж! Видно, помаленьку устраивается человек, налаживает хозяйство. Но сама Наташа, несмотря на веселое окружение, красивое пышное платье и великолепный бант, будто не вошла еще в роль полновластной хозяйки. Большие глаза смотрят удивленно и немного испуганно.

Вот они двое — мать и дочь — сняты в рост у стволов деревьев. Мать высокая, стройная, еще молодая женщина. А дочь совсем маленькая. Снимок сделан в Краскове, где Березовы сняли дачу в то лето, после болезни Наташи.

Ирина Андреевна, глядя на фотографию, улыбается. Сосна и Елочка!

На участке около дачи стояла большая сосна. Ее ствол тянулся высоко в небо, и там, на просторе, она раскинула крону. А совсем рядом росла елочка. Свои неглубокие корни елочка разместила между корнями сосны и лапками нежно тянулась к стволу сильной подруги. Елочка была совсем маленькая, она только начинала жить, и сосна защищала ее от дождя и ветра, от знойного солнца и лихого мороза. Наташа сразу заметила дружную лесную пару.

— Мамуча! Это ты и я! — и обхватила колени Ирины Андреевны.

— Верно, ты — Елочка, а я — Сосна.

Ирина Андреевна уверяла мужа, что у Наташи поэтическое восприятие мира. Тот согласился и добавил:

— Вообще девочка необыкновенная! На миллион — одна такая! Я это говорю не потому, что она наша дочь, а совершенно объективно.

Это было очевидным преувеличением. Но кто станет возражать?

В альбоме множество снимков Березова с дочкой. Эти фотографии делались так. Антон Иванович вымерял расстояние, наводил фокус, потом передавал аппарат Ирине Андреевне, а сам становился рядом с Наташей и подавал команду. Ирина Андреевна, глядя в глазок фотоаппарата, щелкала кнопкой. Странно, но и эти снимки получились неплохими.

Вот отец и дочь, взявшись за руки, идут по дачной просеке. Вот дочка на коленях у отца, и он целует ее в щеку. Вот они в рост. Вот их лица крупным планом. Оба они заразительно хохочут.

«До чего же похожи друг на друга!» — говорят теперь все, кто смотрит на эти фотографии.

Самая лучшая фотография альбома та, где Наташа снята за мытьем посуды. Она стоит перед табуреткой с блестящим эмалированным тазиком и моет чайную чашку. На девочке платье в горошек и фартук с кармашком. Через плечо перекинуто посудное полотенце. Волосы отросли, и теперь торчат две косички с бантиками.

Как все-таки люди меняются! На этой фотографии не сразу узнаешь Наташу. Оказывается, у нее озорное личико со вздернутым носиком, и веселыми искорками в смеющихся глазах.

Эту фотографию Антон Иванович увеличил, и она в рамке висит над его письменным столом.

Бабушке, Екатерине Павловне, фотография совсем не нравилась.

— Подумаешь, картину повесили! Платье будничное, снимали в кухне… Ну какая тут красота?

Бабушка считала, что фотографироваться запросто, без подготовки, неприлично. Когда Антон Иванович неожиданно наводил глазок фотоаппарата на Наташу и бабушку, Екатерина Павловна демонстративно отворачивалась. Поэтому на некоторых снимках бабушка видна со спины, где-то на втором плане. Когда такие фотографии помещались в альбом, она сердилась:

— На смех людям меня выставляете!

— Но вас здесь никто не узнает! — оправдывался Антон Иванович. — Зато смотрите, какая Наташа хорошая!

Когда Екатерина Павловна снималась «по-настоящему» — строгая, в праздничном платье, с гладко причесанными волосами, — она получалась неузнаваемой, не похожей на добрую, хорошую бабушку, которую так любила Наташа. С фотографии смотрела сердитая чужая женщина с жестким, неподвижным взглядом.

Теперь Ирина Андреевна и Наташа очень жалеют, что не сохранилось ни одной хорошей фотографии бабушки. Екатерина Павловна за эти годы очень изменилась. Когда Наташа приехала в Москву, бабушке было пятьдесят пять лет, она была еще крепкая, статная. Теперь ей семьдесят. Лицо изрезано морщинами, вся она сгорбилась, высохла.

Не только годы состарили Екатерину Павловну. Состарило и горе. С войны не вернулся ее сын Володя. Хороший, веселый дядя Володя.

Наташа, как Снегурочка, стоит в белой меховой шубке, в белом капоре, с белой муфтой. Кругом заснеженные ели. Чуть-чуть фантазии — и можно подумать, что затерялась девочка в дремучем лесу. На самом деле снимок сделан в Подмосковье, в Архангельском, куда Наташа приезжала навещать мать.

У Ирины Андреевны впервые тогда обнаружили сердечное заболевание. Осенью она ездила на могилу Сережи, поставила ограду, посеяла многолетние цветы. А домой приехала больная, с ангиной. И после этого чувствовала свое сердце.

На квадратных полянах старинного юсуповского парка были посажены серебристые ели. Совсем рядом — три елочки, как три сестрички: старшая, средняя и младшая. Младшая была немножко выше Наташи. У этих елочек Антон Иванович и сфотографировал дочку.

Наташа помнит Архангельское. Там в парке она видела ручных белок и храбрых синичек. Синички клюют семечки прямо с руки. Стоит дядя военный на аллее с протянутой рукой, как будто что просит. На самом деле он синичек угощает, на ладони у него семечки. Синички порхают на ветках, поглядывают на дядю — не страшно ли? А потом самая храбрая подлетит да и схватит семечко. За ней и вторая. А дядя доволен, улыбается!

А еще интереснее белки. Те, как увидят в руках человека орешки, тут же — скок с дерева! Есть осторожные белки, берут орешки только с земли, да и то если человек отойдет подальше. А есть отчаянные: прямо со ствола — на руку, и начинают грызть орешки. Только белка не грызет орех, а распиливает его зубами. Смотреть на это очень забавно. Недаром около белок всегда толпа собирается. Белка не боится людей, грызет себе на здоровье. Но стоит человеку, который кормит белку, сделать малейшее подозрительное движение или вороне каркнуть поблизости, белка прыг наверх и была такова! Вот и зовут ее снова, приглашают кто как умеет. Иные называют по именам:

— Белла! Беллочка!

— Яша! Яшенька! Ну не бойся!

Историю с бельчонком Яшкой Наташа запомнила надолго.

Эту историю рассказал ей и бабушке военный, который кормил белку.

— Жил в санатории один полковник, — говорил военный. — Приручил он Яшку так, что бельчонок в карман его лазил за орехами. Пришло время полковнику уезжать. Он взял да и увез с собой Яшку. То ли внукам игрушку хотел привезти, то ли самому жалко было с Яшкой расставаться, неизвестно. Перед отъездом полковник похвастался своему соседу по комнате. Дескать, забираю с собой Яшку, вот он, в мешочке. Сосед начал уговаривать: «Брось ты эти глупости, зачем зверушку губишь?» Полковник не послушался, увез Яшку. А надо сказать, бельчонок этот был всеобщим любимцем санатория. Как узнали больные, что Яшки не стало, — а узнали они сразу, от соседа полковника, — прямо к начальнику санатория. «Что, говорят, за безобразие! Возмутительный случай — Яшку увезли! Немедленно принимайте меры, мы этого не потерпим!» Начальник успокаивает: «Идите, не волнуйтесь, вернем Яшку непременно!» И что вы думаете? Отыскал начальник санатория этого полковника. На другой день тот привез Яшку сам. «Извините, говорит, сделал ошибку». А начальник ему: «Вы идите в корпус и выпустите Яшку на глазах у больных, иначе они не поверят, что вы вернули бельчонка. Кстати, перед ними и извинитесь». Так вернулся Яшка в свое дупло. Только веру в людей надолго потерял. Говорят, целый месяц ни у кого орехов из рук не брал…

Наташе очень понравилась история бельчонка Яшки, и ей казалось, что бабушка совсем некстати сказала тогда военному дяде:

«Смотрю я на вас и думаю. Вот вы военный человек, в большом, видно, чине. Наверно, всю войну прошли и всякое в жизни видали, а сердце добрым сохранили. Людей-то больше добрых да ласковых ко всему живому. А вот находятся подлецы вроде фашистов, и люди начинают убивать друг друга. Неужели опять когда-нибудь начнется война? Неужели хорошие люди допустят до этого?»

Военный стал разговаривать с бабушкой, а бельчонок взял и убежал…

Новая страничка альбома, и вот Наташа со своими новыми друзьями. Сероглазая, чернобровая Маринка — первая московская подружка Наташи. Живет она в одном с Наташей подъезде, этажом ниже. Маринка на полгода моложе Наташи, но такая шустрая и смелая, что сразу стала командиром. Наташа охотно ей подчинялась. С Маринкой совсем не страшно во дворе. Попробуй подойди чужой мальчишка — такой крик поднимет, что тот с испугу сразу улизнет.

Наташа и Марина неразлучны. Гуляют вместе, а только придет Наташа домой — звонок в дверь: «Наташа дома?»

Это Маринка. Она только что попрощалась и тут же снова к Наташе.

А это что за снимок? Новогодняя елка! Надо хорошенько рассмотреть и разобраться. Вот стоит Снегурочка. Это Наташа, ее легко узнать. Ну, а кто же Кот в сапогах? Не узнать, что Маринка. Никогда не догадаешься. А Дед-Мороз с большой бородой? Это Женя Ванин.

Женя Ванин… Не он ли стал причиной тягостного разговора Ирины Андреевны с Наташей? Хочется вспомнить детскую дружбу Наташи с Женей. Придется вспомнить, хоть это и неприятно, Динару Васильевну…

Глава VI

Никогда Ирина Андреевна не стала бы встречаться с Динарой Васильевной Ваниной, если бы не дружба их мужей.

После войны Березов стал ведущим авиаконструктором вновь созданного конструкторского бюро. Летчик-испытатель Федор Петрович Ванин проводил основные испытания самолетов опытного завода, где работал Березов. Их дружбу спаяли общая работа и взаимная ответственность друг перед другом.

Ванин и Березов любили друг друга, и не только потому, что дружно работали, но и просто по-человечески. Они с удовольствием проводили вместе свободное время за праздничным столом или на прогулке.

Ирине Андреевне нравился Федор Петрович. Русоголовый, голубоглазый, всегда улыбающийся, он напоминал ей сказочного Иванушку — доброго, простоватого и удачливого. Ирина Андреевна как-то сказала об этом Антону Ивановичу.

— Вот именно сказочный! — засмеялся тот. — Насколько мне помнится, сказочный Иванушка-дурачок всегда оказывался самым умным и самым храбрым. Вот так же обманчива и внешность Федора. Ты подумай только, как может летчик-испытатель, испытывающий сейчас первые реактивные самолеты, быть простоватым? Ванин человек острого, напряженного ума, редкой отваги — отваги уверенного в себе человека. Это первоклассный летчик-испытатель, с талантом и опытом, редкой трудоспособностью и выносливостью. Ты послушала бы, как он с нами, инженерами, разговаривает, тебе не пришло бы в голову считать его простоватым. А то, как он за столом дурака валяет да анекдоты рассказывает, — это действительно похоже на Иванушку-дурачка. Федору нравится роль простоватого деревенского парня, и он охотно играет эту роль.

Жена Ванина, Динара Васильевна, — худая высокая женщина, на полголовы выше Ванина, с недобрым выражением остроносого лица. Держалась Динара Васильевна жеманно, говорила «акадэмия», «библиотэка», «студэнты», делая ударение на «э», с французским прононсом.

Чуть ли не при первом же знакомстве с Березовыми она, укоряя мужа в какой-то бестактности, сказала Ирине Андреевне:

— Вы уж извините Федора: простоват он у меня. Сколько раз я ему говорила, что положение обязывает. Нельзя же забывать, что мы из первого миллиона…

— Что вы сказали? — удивилась Ирина Андреевна.

— Говорю — из первого миллиона! Таких, как Федор, по положению и заработку не больше миллиона в нашей стране.

Ирина Андреевна засмеялась:

— Ну, знаете, таких, как ваш Федор Петрович, немного. У него вся грудь в орденах.

— Это теперь мало что дает, — ответила Динара Васильевна.

Когда-то на севастопольском бульваре молодой летчик морской авиации Ванин увидел девушку, высокую, строгую, одетую в голубое платье, и сразу влюбился в нее. Она казалась ему не просто красивой, а величественной и недосягаемой. Мнение о недосягаемости довольно быстро испарилось.

Дуся — так ее звали в ту пору — неожиданно быстро согласилась стать женой Федора. Заблуждение в отношении красоты, величественности и прочих качеств Ванин сохранил на многие годы.

Дуся всегда и всюду с удивительным постоянством подчеркивала свое превосходство над мужем и учила его «хорошим манерам». Федор выслушивал поучения Дуси, улыбался и продолжал оставаться самим собой.

За годы их совместной жизни Ванин кончил вечерний рабфак, академию имени Жуковского и стал признанным асом. Дуся в эти годы сменила простое имя Евдокии, которое получила при рождении, на Динару, но ничего не прибавила к пяти классам, которые окончила в детстве. Однако она продолжала поучать Федора и утверждала, что вывела его в люди, что без нее он остался бы неотесанным деревенским парнем.

Чего нельзя было отнять у Динары Васильевны, так это умения вести хозяйство. Хозяйство было целью ее жизни, гордостью ее тщеславной натуры, в нем раскрывался весь ее талант домохозяйки. Гости, которые приходили к Ваниным, всегда ставили в пример Динару Васильевну. Уж эта умеет угостить! Такого шашлыка, таких чебуреков и всевозможных салатов нигде не приходилось есть. На стол подавались необыкновенного вкуса моченые яблоки, маринованные и соленые огурцы и помидоры, соленая капуста кочанами.

Динара Васильевна, гордая своим искусством, замечала:

— Все со своего дачного огорода! Ничего покупного. И все я сама, работницы у меня нет. Представляете, как весна — я с утра до ночи на участке. У Милочки слабое здоровье.

У Ваниных была дочь Милочка — омоложенное издание Динары Васильевны, девица с томным взглядом, крашеными ресницами, с длинными перламутровыми ногтями. Милочку обучали музыке, и, когда она, по просьбе матери, играла для гостей на пианино, слышно было, как шуршат по клавишам длинные ногти.

А еще был у Ваниных мальчик Женя, очень похожий на Федора Петровича. Такой же плотный и широкоплечий, с такими же голубыми глазами и русыми волосами. Только волосы у Жени густые и короткие, а у Федора Петровича — длинные и поредевшие. И улыбались они по-разному. У Федора Петровича улыбка широкая, смелая и с хитрецой, а Женя улыбался застенчиво и смотрел немножко исподлобья.

— Как похож на вас сынок! — сказала Ирина Андреевна Федору Петровичу, когда впервые пришла к Ваниным вместе с Наташей.

Федор Петрович положил руку на плечо мальчика и, неожиданно сконфузившись, сказал:

— Это мой племянник.

— Да что вы говорите? Удивительно похож! Как родной сынок!

Жене тогда было восемь лет, и он учился в школе. А Наташе только пять. Но они сразу нашли общий язык. Женя повел ее в какую-то маленькую комнату за кухней, заставленную банками, бутылками и кадками. Здесь стояли его кроватка и столик.

Женя показал Наташе слепленные из пластилина фигурки собачек, кошек, слонов, петухов.

— Хочешь, я сейчас слеплю для тебя слонов, и больших и маленьких? — спросил он Наташу.

— Хочу!

Женя взял пластилин, размял его, и очень быстро из бесформенного комочка стал вырисовываться слон с хоботом и большими ушами. Когда Женя лепил, Наташа заметила, что на одной руке у него только три пальца.

— А почему у тебя так мало пальчиков? — спросила испуганно она.

Женя резко отдернул руку за спину, густо покраснел, опустил глаза и молчал. Но потом исподлобья глянул в широко открытые, удивленные и вопрошающие Наташины глаза и тихо сказал:

— Мне их в больнице отрезали. Они были отморожены. Это когда я от фашистов убегал.

И снова начал лепить.

Женя шел с мамой по дороге, забитой людьми и повозками. Все несли тяжелые вещи в руках, перекинутые через плечи, за спинами, в рюкзаках. Шли быстро, спешили убежать от фашистов. И вдруг налетели самолеты с черной свастикой и начали стрелять в людей. Люди побежали с дороги к лесу. Женя держал маму за руку и тоже бежал. Вдруг мама упала.

Женя хотел остановиться, но его захватила толпа, и он вместе с ней побежал дальше. Он бежал по полю, плакал, звал маму, но продолжал бежать. Потом бежал по лесу. И наконец оказалось, что он остался один-одинешенек в огромном лесу. Вот он сидит на пенечке. Кругом высокие дремучие ели и маленькие елочки. С неба падает хлопьями белый снег. Вся земля в лесу, все деревья покрыты белым снегом. И тихо-тихо кругом. Женя боится плакать, звать маму. Он боится спугнуть эту тишину. Закричит — и вдруг набросятся на него лесные чудовища! Нет, лучше молчать и сидеть тихонько. Женя тепло одет. На нем валенки с галошками, теплая шубка и шапка-ушанка. Варежки не потерялись, они пришиты к тесемке, протянутой через вешалку. Но Женя давно уже сидит на пенечке, и ему становится холодно.

И вдруг налетел ветер. Он закачал верхушки деревьев, и на Женю посыпалась снежная пурга. Мальчик вскочил и побежал, сам не зная куда. Ветер подталкивал и гнал его.

Весь лес качался и чернел. Большие сосны скрипели и готовы были повалиться. Брызги снега, сброшенного ветром с деревьев, пробивали рябины на снежном покрове. Уже кончился лес, а Женя все бежал и бежал, пока не упал без сил…

Его нашли советские солдаты. Сильными шершавыми руками они растирали застывшие руки и ноги мальчика, терли его нос и щеки.

А потом — больница и ужасная боль в пальцах левой руки и левой ноги. Нестерпимо болели пальцы, которых уже не было.

Женя плакал и звал маму.

— Ты лежи спокойно, не плачь! — уговаривала медицинская сестра, поглаживая его мягкие светлые волосы. — Мама потом приедет.

Нет, мама не приедет. Если она не нашла его в лесу, если нет ее сейчас, значит, нет больше мамы. Так ли подумал Женя или иначе, по-своему, но он с того времени не звал больше маму. Да и отвлекли его иные, хорошие, даже веселые события.

Шутка ли сказать, в больнице сотни взрослых мужчин — солдат и офицеров, а самым знатным человеком оказался он, Женя. Его здоровьем все интересовались. В госпитале не было больного, который с утра не спросил бы, а как сегодня чувствует себя Женя. В палату, где лежал мальчик, приходило столько гостей, что доктор не на шутку сердился:

— Что ж это за безобразие! Прикажете вооруженную охрану ставить?

Возмущались и медицинские сестры:

— Ну разве ребенок может столько гостинцев съесть? С ума сошли, всё сюда тащат!

Когда Женя стал ходить, его наперебой зазывали в палаты:

— Женечка! К нам заходи! Мы тебя давно ждем!