MEMENTO, книга перехода

«Я могу понять тех из них, кто кончает с собой, чтобы избежать позора, случись ему, по его собственному мнению, проявить недостаточную доблесть в бою против их злейших врагов, ирокезов, или из-за мук совести, допустив промах, из-за которого погиб товарищ, или из-за потери любимой жены. Но кому ведомо, почему эти здоровые, простодушные, добрые и жизнерадостные туземцы так легко приходят в отчаяние из-за мелких неприятностей? Не получилось наловить рыбы, сломался лук, порвались мокасины, убежала собака, предназначенная на убой (собачье мясо они едят с особым удовольствием), проели крысы хранильный короб и пожрали зерно – таких повседневных неудач, произойди они, как часто бывает, подряд друг за другом или сразу одновременно две-три, достаточно бывает, чтобы молодой, полный сил гурон (французское прозвище вендата – ВЛ) решил, что он не достоин жизни, что духи требуют его смерти, и, вырывая куски из своих клочьями торчащих волос, побежал и повесился на ближайшем дереве. И это при том, что они боятся самоубийц, не совершают над ними шаманских обрядов, не дотрагиваются до них и не говорят о них, не хоронят в местах захоронения предков… Только истинная вера может спасти этих несчастных от них самих, только Иисус Христос!»

Больше всего суицидабельности в ее самой жестокой редакции досталось центрально– и южноамериканским индейцам. Японцам и корейцам, признанным асам самоубийства, до майя, ацтеков и инков по этому показателю далеко.

Мировые чемпионы мортидности – майя, высокоумные создатели самой интеллектуально продвинутой из коренных американских цивилизаций – превзошли всех американоидов по изобилию и изобретательности человеческих жертвоприношений. Их ненасытные кровожадные боги стали действующей проекцией разнузданной экстрасуицидальности жрецов и правителей, а остальное население с малых лет зомбировалось на готовность принести свою кровь и жизнь в дар власть имущим. Попасть в число ритуальных жертв считалось высшим подарком судьбы, юноши и девушки мечтали об этом. Повеситься ради удовольствия богов смерти – а их у майя было много, целый взвод, – считалось благородным деянием, подвигом, равным гибели воина в бою или смерти женщины в родах. Самовисельник, полагали майя, попадает сразу в небесный рай. Никто в мире, кроме майя, не догадался выдумать богиню самоубийств. Дама эта по имени Иш-Таб занимала одно из главнейших мест в их пантеоне. Изображалась в виде ужасного трупа с веревкой вокруг шеи. В жертву другой богине – Иш-Чель, покровительнице ткачества, медицины и деторождения, приносили самых красивых девушек.

Инки тоже щедро ублажали богов своими смертями, тоже приносили им в жертвы самых привлекательных женщин, девушек и детей. Ацтеки для этой цели употребляли военнопленных, провинившихся рабов и, в немалом числе, собственных добровольцев. Жертв пытали, жгли на кострах, вырывали им сердца, внутренности, выпускали кровь, отрубали головы, уши, языки, половые органы. Практиковали и ритуальное людоедство. Оправдывались все эти изуверства целями самыми высокими: чтобы солнце продолжало светить, чтобы луна не упала на землю, чтобы после конца света вселенная опять возродилась.

У каждого народа на протяжении его истории хватает бредовых заблуждений, безумных жестокостей и жестоких безумств. Но центрально– и южноамериканские индейцы, будучи ничем не хуже и не глупее кого бы то ни было, словно решили на собственном примере показать всем, как мыслить, общаться и жить нельзя.

Наружность этого южноамериканского божка достаточно выразительна, чтобы понять его аппетиты.

Почему сильных, смелых, красивых, ко всему доброму и умному способных аборигенов Америки так легко покорили пришлые европейцы? Почему великие империи майя, инков, ацтеков так быстро и безвозвратно пали под натиском ничтожных числом и убогих духом испанских хищников?

Главной причиной гибели могучих американских цивилизаций и печального положения их нынешних потомков стало не превосходство завоевателей в вооружении, в жестокости и коварстве, хотя все так и было, и не европейские болезни, от которых у индейцев не оказалось иммунитета. Да, они были изгнаны со своих просторных исконных владений, оттеснены в резервации. Да, многие безжалостно истреблены, погибли от оспы и других инфекций, завезенных на континент чужаками. Да, вторжение иноземцев нанесло коренным американцам страшный удар, биологический и психологический, огромную историческую травму, последствия которой будут расхлебываться еще долго.

Но падение началось раньше удара. Началось изнутри.

Никакая превосходящая внешняя сила не сломит народ, полной мерой наделенный решимостью оставаться собой, учиться на своих и чужих ошибках, меняться и развиваться, терпеть поражения и побеждать, падать и подниматься. Решающую роковую роль в судьбе американских туземцев сыграла не столько их цивилизационная отсталость, сколько ослабленность воли к жизни, подточенной многовековым накоплением воли к смерти.

Tempora mutantur – меняются времена. Уже второй век процветающие потомки европейских колонизаторов Америки, слегка образумившиеся и немножко возымевшие совесть, стараются возместить исторический ущерб, причиненный коренным американцам и завезенным на континент афроамериканцам, – заплатить им выкуп за геноцидное преступление своих предков, сделавшее Америку тем, что она есть.

Индейцы США и Канады (как в несколько иных формах и афроамериканцы) получили особый привилегированный статус, и официальный, и фактический. Хотя основная масса их живет по-прежнему в резервациях, любой индеец, как и в Центральной и Южной Америке, может жить где угодно, наделен всеми гражданскими правами и, сверх того, многими преимуществами по трудоустройству, образованию, медицине. Действует множество государственных социальных программ, субсидий, дотаций: продовольственная помощь, повышенные детские пособия, государственные финансовые гарантии на приобретение жилья, всевозможные курсы повышения квалификации. Индейцы полностью освобождены от налогов на главные современные источники своих доходов в резервациях – игорный бизнес и табачный. Государство безвозмездно и безналогово вернуло им существенную часть их исконных земель.

В 2010 году правительство США публично принесло представителям пяти самых многочисленных индейских народностей «Резолюцию извинения перед коренными индейцами», подписанную президентом Обамой и одобренную обеими палатами парламента. «От имени американского народа мы приносим вам извинения за непродуманную политику и насилие в отношении индейцев, грабежи и нарушения соглашений с коренным населением…»

Лучше поздно, чем никогда. Но увы: всего этого мало, и все пока не в коня корм. Привилегированный статус позволяет лишь в основном удерживать status quo. Ни учиться, ни работать большинство коренных американцев желания не проявляют. Апатия, бытовая запущенность, антисанитария, массовый алкоголизм и наркомании, воровство, бандитизм и обилие самоубийств – реалии жизни нынешнего индейского населения всей Америки. Уровень самоубийств среди индейцев США на 70 % выше уровня по стране в целом – самый высокий среди всех американских этнических групп. Среди северных аборигенов Канады частота самоубийств в 6 раз выше средней для этой страны, сейчас там продолжается повальная суицидемия.

Легко объяснить это злосчастной судьбой, исторической травмированностью, несовместимостью современной жизни с традиционным укладом жизни и менталитетом аборигенов, все еще недостаточной работой государства по их социальной реабилитации, недостаточной психологичностью, непроникновенностью этой работы… Все так, все правда. Но правда поверхностная, не глубинная.

Нельзя сбрасывать со счетов наследственную расположенность и ее исторические последствия. У афроамериканцев, настрадавшихся не меньше индейцев и живущих не в лучших условиях, уровень самоубийств, в противоположность индейцам, самый низкий среди всех американских этносов, значительно ниже, чем у белого населения и латиноамериканцев. Другая психогенетика.

Корневая действующая причина нынешнего плачевного состояния американских аборигенов – их несбалансированная суицидабельность, мортидо, сорвавшееся с цепи. И как дважды два ясно: беднягам этим необходима не просто социальная помощь, а ГЛУБОКАЯ СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОТЕРАПИЯ, нужная, впрочем, в разных подачах всему двуногому населению этой безумной планетки.

NB! У большинства индейцев совсем нет страха высоты. Никакого напряжения или головокружения, ни малейшего трепета на краю пропасти. А один из признаков врожденно повышенной суицидальной опасности, наблюдательные психиатры это заметили – как раз ослабленный страх высоты, до полного отсутствия. Помнишь, как все начиналось, как я висел на своей ветке, последней ветке?.. Хоть и страшно было, и всем прыгавшим вслед за мной было страшно, страх этот был не настолько силен, как у тех, кто остался на небодендроне. Так началось генное отщепление этого вида страха от остальных, и заложилась коррелятивная связь «высотное бесстрашие-суицидабельность».

Индейцы настолько отличаются от других американских народов по этому признаку, что верхолазные работы стали их трудоустроительной нишей. Многие небоскребы, воздымающиеся выше 30 этажей, возведены их руками.

Не все потеряно, надежда на возрождение теплится. За последние полвека численность коренных американцев возросла. Работающих, образованных, ориентированных в современном мире и в то же время не теряющих себя, утверждающих свою идентичность, становится понемногу больше. Выдвигаются, хотя пока в малом числе, свои самостоятельные политики, ученые, писатели и поэты, прекрасные артисты и великие спортивные чемпионы.

Пока длится жизнь, всегда можно переосознать себя и продолжиться. Не захочет Сам допустить своих многострадальных созданий до полной гибели – Верхний, да?..

Горячая финноугорская парочка

Взглянем теперь бегло, как обстоят суицидные дела у большой породы европеоидов. В этой обширной, пестрой и недружной геносемье тоже есть свои трагичемпионы. Наибольшая склонность к самоубийствам – у народов финноугорской языковой группы, разбросанных от Дуная до Иртыша в северовосточной и центральной Европе, в Поволжье, Приуралье, Сибири. Венгры, финны, эстонцы, коми, саамы, карелы, удмурты, мордвины, марийцы, ханты, манси и другие, всего, считая смешанных, на сей день около 30 миллионов.

У восточно-северовосточной ветви заметна примесь монголоидности.

Финноугорские народы сначала были одной-единственной семьей, образованной юной разноплеменной парой, жившей во времена Великого Оледенения. Он, полуевропеоид, полумонголоид, звался Мнам-Тхур, она, европеоидная девушка, была Эйкья. Вся родня их погибла: кто от голода, кто от холода, кто в битвах друг с другом за охотницкие территории и за мясо друг друга – в ту пору каннибализм был обычным выбором тех, кто хотел выжить во что бы то ни стало. А эта парочка не хотела, но выжила. Ни он, ни она питаться себе подобными, даже из враждебного племени, не могли, и оба, потеряв всех родных, тоскуя о них, уже готовились ускорить свою смерть.

Врожденное отвращение к людоедству, внутренний запрет на него – признак, стойко соединенный с генокомплектом суицидабельности. Встретившись в снежно-ледовых джунглях и оказавшись наедине друг с дружкой – разумеется, не без помощи Оператора, – сильный, стойкий, спокойный Мнам-Тхур и нежная, смелая, ловкая Эйкья, хоть и изнемогали от недоедания, догадались, что лучше вместе голодать-холодать, пытаться накормить и согреть друг дружку и жить дальше, чем одному наесться другим, а потом сгинуть в одиночестве. Язык для взаимопонимания пришлось создавать заново из смеси их родных языков, он и стал основой широко разветвившегося финноугорского праязыка.

Потомки этих ледниковых Адама и Евы, пока оставались единым племенем, называли себя Амаам. Селились сперва на Южном Урале, а оттуда двинулись, смешиваясь по пути с другими племенами, на все четыре стороны света. Гены Мнам-Тхура и Эйкьи, стойко сцепленные с генами суицидабельности, частично перешли к германцам, балтам, славянам, тюркам и монголоидам.

Типичные носители этой генетики физически и психически выносливы, трудолюбивы, упорны, сдержанны в выражении чувств при большом внутреннем темпераменте, верны долгу и слову, неулыбчивы и строги к себе, друг к другу и к детям. Как бы ни были дружны меж собой (но не дружны слишком часто), – не отступает от них та жестокая мерзлота, в которой нашли друг дружку их прародители; не уходит со дна души льдинная твердь внутреннего сиротства, отъединенности от всего и всех – глубинная суть беспричинной тоски и беспробудного пьянства. Вот почему все народы, говорящие на финноугорских языках, хотя живут теперь далеко друг от друга и очень по-разному – некоторые вполне цивилизованно и благополучно (венгры, финны, эстонцы), некоторые не вполне и далеко не вполне (карелы, удмурты, мари, ханты), – все прочно, из века в век, удерживают высокий уровень самоубийств. Суицидабельность тихой сапой вгравировалась не только в их гены и характеры, но и в коды общения и строй языка.

Соседние и отчасти смешавшиеся с бывшим племенем Амаам народы отличаются суицидальной лабильностью: уровень самоубийств у них может и быстро уменьшаться, и быстро возрастать. Шведы, ближайшие соседи и в некоторой части родственники финнов, несмотря на экономическое процветание, спокойную и свободную жизнь, по уровню самоубийств одно время были на первом месте в Европе. Литовцы, соседи эстонцев, в 21 веке по скорбному показателю превзошли их и ныне держат незавидное европейское первенство. Повышенная суицидабельность дает себя знать среди русских, украинцев, белорусов, немцев («столицей самоубийств» был некоторое время Берлин), латышей, северных казахов, чувашей, приволжских и уральских татар, алтайцев, бурят… Все это народы с существенными вкраплениями той давней ледниковой амаамской психогенетики.

Каков доход изобретателя колеса?

О, проснулся наш Даня, пора вставать, отправляться в душную школьную скуку. Хроновизор тоже встрепенулся, спонтанит. Взглянем, что там…

Далёконько время рванулось назад – на шумеров отскочили. Смотри – снуют как муравьи – головастые, черноволосые, носатые, большеглазые и большеухие работяги Южного Двуречья, великие цивилизаторы, затонувшие в океане истории. Шумерские гены, шумерские технологии, шумерская культура и религия, шумерское сознание живут неопознанно в народах, сменивших их. И никто, кроме специалистов-историков, не помнит, что это они, шумеры, оставили в наследство последующим цивилизациям письменность – тело духа. Они, и никто иной, заложили основы школьного образования, медицины и психотерапии, математики и астрономии, металлургии, товарно-денежного обмена, судопроизводства и двухпалатной парламентской системы. Они создали первый водопровод, изобрели колесный транспорт и много еще чего. Жить бы да жить основоположникам цивилизации, крепнуть, мудреть, развиваться до ранга могущественных просвещенных властителей всей планеты. Но нет: потеряли себя под напором примитивных соседей и диких кочевников, растворились в них.

Повторю снова: тот, у кого есть воля к жизни и хватает ума для ее осуществления, неуничтожим.

Живет в мире несколько древних народов, доказывающих это своим примером, но шумеры в их малом числе не оказались. Не завоеватели погубили первопроходцев цивилизации; не пресловутый, якобы всемирный потоп, обрушившийся на Двуречье (после потопа шумеры сумели не только выжить, но и расцвести и рвануть вперед), а собственное неосознанное духовное самоубийство. Сами, не понимая того, подготовили свой конец междоусобицами, упертостью в религиозных культах, хищностью и лживостью власть имущих, продажностью чиновничества, презрением к младшим, слабым и бедным, безжалостностью к рабам, внушаемостью и трусостью мелкого люда. Это главные причины ослабления, деградации и гибели всех цивилизаций и государств, всех квазисапиенских объединений, – причины, сводящиеся к самонепонимающему эгоизму, он же непонимание других.

Как и у других народов, расцвет творческого сознания, придавший жизни повышенное качество, произошел у шумеров наподобие вспышки сверхновой в космосе: раз и не навсегда. Заметив дозревающую готовность, Оператор фокусирует креатив-импульсар: вот вам ваш хронотоп, ребята, ваш кусок времени-пространства – работайте, творить подано, успевайте в вечность и не отвлекайтесь по возможности на фигню. Все свои изобретения и нововведения, все колоссальные подвижки в уровне жизни шумеры произвели за исторически краткий промежуток – какие-то две тысячи лет, космически почти моментально.

Как и обычно, взлет осуществился мозгами малой плеяды озаренных высокосуицидабельных гениев, всего восьмерых. Чего стоит один Андуду из города Урук, шумерский Леонардо. Этот сын бедного поденщика, статный красавец-брюнет с голубыми глазами, силач и добряк, заботливый покровитель голодных псов, ни разу в жизни никого не ударивший, придумал клинопись, основал строительную геометрию, систему мер и весов, изобрел сверло и много других рабочих инструментов, построил первую судостроительную верфь, подобие которой только через два века появилось в Египте. И он же создал первую колесную повозку. Игрушечную модель сделал из глины и деревянных палочек еще в семилетнем возрасте, играл в нее с младшим братом. А тринадцати лет соорудил первую на земле телегу, запряг в нее осла и поехал. Так началась длящаяся поныне великая революция сухопутного транспорта. Если бы Андуду мог получить законное вознаграждение, причитающееся автору за использование изобретения, он стал бы мегамиллиардером, способным 465 раз скупить весь земной шар.

Андуду и еще четверо из восьмерки шумерских гениев (двое из них были рабами) покончили с собой, не дожив до сорокалетия. Поводы были разные – измена возлюбленной, жестокость начальства и окружения, унижение и еще раз унижение, одиночество и еще раз опэлэбэлэкумборкумбор…

Опять завис, извини. В первый раз за семьдесят четыре световника хроновизор взбесился. Покликаю, может получится вытащить еще хоть пяток кадров с перескоками, неважно, все равно у них тут окрошка из разных времен каждый миг…

Из шумерских изображений

Отчет пятый, едва начатый

дремучие души

…И в глубине вопрос – вопрос единый Поставил Бог. О, если б ты хоть песней лебединой Ответить мог! Весь мир стоит застывшею мечтою, Как в первый день. Душа одна, и видит пред собою Свою же тень. Владимир Соловьев

Верхний, выйди на связь, прошу. Мои отчеты помогают мне собрать себя в кучу, но чтобы держаться дальше, требуется подтверждение, что это все не напрасно. Что информашка моя пригодится Там, в Иерархии, а может, и здесь, внизу, пропылесосит чьи-то мозги. Или дай знать, что писанина моя – труха, что пора заткн…

Постой, кажется, заурчал хроновизор. Во-во, пошел!.. Темновато, но видно: пальмы, оливы, заросли тростника… Львы, антилопы, шакалы, жирафы, обезьяны, гиппопотамы…

Умираторы не любят умирать в одиночку

Ага, опять Африка. Северная, светлокожая. Египет прорезался, времена фараонов триждыкосматого царства. Великий город Мемфис, он же Инбу-хедж, «Белые стены» – действительно, здесь полно белых стен. Сейчас они намертво погребены толстенными слоями нильского ила, в которых можно найти скелеты крокодилов. А тут, в хроновизоре у меня – видишь? – возле одной из таких белых стен, недалеко от некрополя, в густых сумерках собираются горожане со свечами и факелами. Очередное занятие Школы Сладостной Смерти, выросшей в Академию Приятного Соумирания.

На большой камень у стены по вырубленным ступенькам медленно поднимается длинный, худой, сутулый немолодой египтянин. Смуглое лицо напоминает одновременно волка и коршуна – птицеволк в черном парике, с наброшенным на голову желтобелым платком, в длинной голубой схенти (набедренной повязке – ВЛ) с зеленым передником. На груди, поблескивая золотой инкрустацией, колыхается подвешенный на серебряной цепочке цилиндрический медноцинковый амулет.

Это знаменитый мемфисский маг, заклинатель змей и поэт Джедатон-Юфанх («Бог-Солнца-Сказал-Будет-Жить»).

Стоит молча, обхватив амулет ладонями. Собравшиеся затихают, впадают в транс. Птицеволк неспешно разворачивает папирус. Низким гортанным голосом, медленно, растягивая слова, читает заготовленное стихотворение.

Разочарованный увещевает свою душу

Говорю я Душе: пора, готовься к исходу, довольно намучилась ты, больная моя, вызволяю тебя из плена страдания, долгожданный миг исцеления близок. Вот, приготовил я зелье пьянящее для чаши забвения, чтобы весело и приятно освободилась ты, музыкантов лучших призвал с арфой, флейтой, кифарой, систрами[9], и вершительницу священнодействия – ученую кобру принес в плетеной корзине. Знает мудрая дочь пустыни дело свое: опустишь в корзину руку – на миг прильнет, нежно будет прикосновение, как поцелуй младенца, ласкова будет смерть, легок, как мотылька полет, переход в царство праведности, уснет тело блаженно и не проснется, а ты, свободная, возликуешь, радуйся – близок желанный миг! Отчего же не радуешься?..

Медленным взглядом больших агатово-желтых глаз, сверкающих в свете факелов (темнота уже наступила), Джедатон-Юфанх обводит лица своих слушателей. Одни застыли окаменело, другие тяжело дышат, плачут, рыдают, некоторые близки к судорогам… Вопреки своему имени (и с его помощью) этот одаренный экстрасуицидал уже в течение нескольких лет успешно работает учителем и пособником смерти, суицидальным гуру, суицигуру своих сограждан. Ученики-слушатели называют его: Упуаут Омтах – Волк-Вожак Смерти, Господин Умиратор. Опытный душевед, знает он заботы, тяготы, разочарования, боль и отчаяние своей паствы – и умеет к этому присоединяться всей силой своего поэтического таланта:

Плачет Душа моя, трепещет и умоляет: повремени, оставь мне мое пристанище, оставь еще не надолго, пусть Анубис[10] придет и возьмет меня, когда совсем обветшает тело и рухнет, тогда его и покину. Не выгоняй меня раньше срока, не разрушай теплый мой дом, люблю я его, свыклась с ним: и жилище уютное, и одежда мне твое тело – остаться голой боюсь, страшусь одинокого путешествия в мир усопших. Не бойся, не плачь, одинокая моя, – отвечаю Душе, – образумься: ты уже не дитя, ты опытная страдалица, давно мечешься в этом мешке из кожи, костей и мяса, тоской отравлены внутренности его, переполнена болью кровь – твоя это боль и твоя тоска, истомилась, устала ты, изнеможилась, Душа моя бедная, все, что могла в оковах своих вкусить, вкусила уже, нового ничего не будет. Радость дружбы ушла: кто нужен тебе, тех нет, а кто есть, не нужен; пиво[11] не утешает: ум затмевает, а тоску распаляет; сладость страстных объятий сменилась горечью: удовольствия тела не лечат тебя, Душа, в холодную пустоту повергают. Как сон красота уходит, печальны ее следы и страшны развалины; как в пустыне вода иссыхает любовь, и неутолима жажда. Чего ради держаться за этот сосуд страдания, обреченный разрушиться, обратиться в прах? Не нужна тебе больше нора тоски, обиталище боли, оставь плоть земле, как птенец выросший оставляет гнездо, улетай на волю, Душа!

Попробуй-ка не покончить с собой после такой вдохновенной проповеди, если у тебя есть к тому расположенность и подталкивающие обстоятельства. Все природные и духовные побуждения жить, все тормоза суицидабельности могут отказать, особенно если подсуетится тот самый. Как же не подсуетиться, как не воспользоваться рискованным свойством, заложенным в породу бывших древочелов Самим?.. Просёк гений зла, что самоубийства могут стать его стратегической фишкой. Если достаточно долго поддерживать количество самоубийств на уровне выше критического, генетический ресурс суицидабельности израсходуется, и что дальше ни твори с населением, уровень самоубийств снизится сам собой. Но какой ценой? Гены суицидабельности изначально сцеплены с генами, дающими основу интеллекту и совести. Меньше останется потенциальных самоубийц – меньше и мысли, творчества, меньше умного сострадания, меньше интеллигентности, меньше духовности. Больше станет внушаемых ведомых баранов, агрессивных придурков, циников и подлецов. Весь этот оставшийся сброд сам собой деградирует и в конце концов гарантированно передавит и пережрет друг друга.

Не одну сотню собратьев спровадил Господин Умиратор в иной мир с помощью своих проникновенных стихов, магической музыки, одурманивающих напитков и дрессированных кобр. Но сам уходить не торопился: работа давала ему пропитание (платили натурой щедро) и самоуважение до степени самоупоения. Как почти все выдающиеся персонажи от того самого, верил, что делает благое дело: помогает страждущим избавляться от бремени существования. Откладывая собственный финал, размышлял, как обставить его торжественно и величаво, на фараонский манер. Но было не суждено. В конце одной из его стихотворных проповедей, в полнолуние, когда над городом висел душный хамсин[12], слушатель из самых, казалось, восприимчивых и восхищенных, молодой тщедушный эпилептик Птахенемхет, сын знатного чиновника, готовившийся уже принять от Вожака Смерти чашу забвения, вдруг возбудился, подбежал к возвышению и с криком: «подай пример!» запустил в Джедатон-Юфанха булыжником. Попал точно в висок. Птицеволк пошатнулся и рухнул с возвышения вниз головой. Мгновенная смерть. Не торжественная, зато легкая. Остальные пасомые не разбежались, не закричали, не бросились на Птахенемхета, не растерзали его на месте, как можно было бы ожидать, нет – вот этот момент, смотри: перед убийцей своего суицигуру, как перед божеством, все упадают ниц. Ничего не понимая, с остекленелым взглядом стоит Птахенемхет; затем закатывает глаза, издает хриплый вопль, выгибается дугой, падает на спину и бьется в припадке. Этот припадок и завершает его недолгую жизнь: из эпилептической комы, последовавшей за судорогами, он устремился туда же, куда только что отправил Вожака Смерти.

Всякая роль находит себе исполнителя, лучше ли, хуже ли, но непременно находит. Вскоре из паствы выдвинулся новый суицигуру, огромный, тучный пивной алкоголик, мрачный толстяк по имени Бакенхнум (Раб Бога Воды). Этот не умел ни стихи сочинять, ни зелья варить, ни обращаться со змеями, зато был знатоком самых надежных и приятных способов самоутопления, самозакапывания и самоповешения, чему и учил, но недолго: демонстрируя на себе под пивными парами лучший способ затягивания шейной петли, перестарался – затянул узел громадными ручищами слишком крепко. Следующие сменщики вели преподавание осторожнее. Академия Приятного Соумирания продолжила свои сессии; плодами ее науки воспользовалась столетия спустя последняя египетская фараонша, знаменитая соблазнительница Цезаря и Антония Клеопатра Седьмая, переместившаяся в мир предков в точности по методу, красочно изложенному в стихотворении Джедатон-Юфанха.

Философских суицигуру бойся особенно

Мемфисская академия самоубийц, как и все их предыдущие и последующие сборища, включая и нынешние виртуальные тусовки, была, в сущности, разновидностью психотерапевтического сообщества. Души страдальцев, замерзающие в жестоком и лживом мире, согреваются мыслью о смерти; но большинству из них, чтобы получить подпитку для жизни дальше, достаточно потоптаться у ворот безвозвратности и вернуться обратно. За последнюю черту заступают, во-первых, самые суицидабельные и, во-вторых, те, чья судьба ведет себя как садист-беспредельщик. Но есть важные в-третьих, в-четвертых, в-пятых и далее: внушаемость, давление верований, традиций, обычаев, социальных норм, конкретная психологическая ситуация. Всем этим вместе пользуются суицигуру для увеличения своих урожаев.

Вот еще один, философского жанра, все в том же Египте, уже эллинистическом. Александрия, правление первого Птолемея. Каждый вечер на рыночной площади вблизи гавани собирается разнообразный народ послушать маленького, тощего, лысого, звонкоголосого грека. Это Гегесий из Кирены, по прозвищу Пэйзитанатом – Советник смерти. Ученик, а точней, отрицатель своего земляка-киренеянина, знаменитого Аристиппа, ученика не кого-нибудь, а Сократа.

Упомянув Сократа, не могу не заметить, что этот Сапиенс среди квазисапиенсов не был ими казнен, хотя смертный приговор был вынесен и приведен в исполнение, и не совершил самоубийство, хотя принял яд по собственной воле, имея еще возможность продолжать жить. Это была не казнь и не самоубийство, а осознанный выбор времени, места и способа ухода из жизни в соответствии с реальными обстоятельствами, собственным характером и убеждениями. Подробности – в отдельном докладе.

Характер и убеждения Аристиппа были совсем иными, нежели у его учителя, и обстоятельства он выбрал себе подстать. Погляди на эту хитрую, добродушно-циничную физиономию с чувственным и любопытным утиным носом.

Остроумец, насмешник и жизнелюб, гедонист, земной реалист, приспособленец, но не по трусости, а по уму, не праведник, но и не подлец. Расчетливо играл роль пресмыкающегося перед тираном Дионисием, был при нем озорным ученым приживалой, «царским песиком», по определению Диогена, но никого не предавал и не подставлял. Сократ все это знал и не осуждал. «Наслаждайся и владей наслаждениями, но не позволяй им овладевать тобой», – посмеиваясь, учил Аристипп желавших его послушать. – «Не сетуй о прошлом и не копайся в нем, оно все равно тебе не доступно; не страшись будущего и не тревожься – будущее никогда не будет тебе подвластно; занимай себя только тем, чем можешь свободно распоряжаться, – своим настоящим, живи здесь и сейчас».

О, это вечное и неуловимое, чарующее и убегающее, чудесное и в зубах навязшее, таинственное и пошлое здесь и сейчас!.. Вот как раз жить здесь и сейчас, наслаждаться и быть довольным той жизнью, которая есть, ни в какую не получается у самого неказистого аристиппова слушателя, желчно-меланхоличного, раздражительного, непрактичного и завистливого Гегесия. Не получается, а хочется, очень хочется, отчаяннно, до смерти хочется. И приходится изливать свое экстрасуицидальное убийственное отчаяние на кого-то, а именно – на тех, кто тебя, рты разинув, слушает, – благо, дар речи дан от природы, а мастерство беседы почерпнуто у великих учителей.

С любой аудиторией, будь это небольшая группка или толпа, Гегесий умеет вести диалог как с одним-единственным собеседником. Работает испытанным сократовским методом майевтики – пошагового подведения к согласию. В большой аудитории прием этот многократно усиливает убеждающее воздействие. Умеет вставлять в речь внушающие слова-зерна, сосредотачивающие в себе суть того, чего надлежит добиться. Слова эти, при должном числе повторов и вариаций, незаметно прорастают в слушателе как его собственные установки, программы действий. Например, слово «смертный», повторенное девять раз вот в этом отрывке из диалога с аудиторией.

– Итак, смертный, чего ни добивайся, к чему ни стремись, как ни поверни, цель твоей жизни, всегдашняя цель – удовольствие. Еда, вино, соитие, упражнение мышц, дружеская беседа, игра мысли, красота, слава, богатство, власть – все это дает удовольствие, удовлетворение. Счастье есть сумма удовольствий. Верно ли, смертный?

– Верно! – отзывается множество голосов.

– А скажи, смертный: много или мало удовольствия от своей жизни ты получаешь? Много ли счастья или мало его?

– Мало! – дружно отзываются голоса.

– Часто ли счастье недостижимо для тебя?

– Часто!

– Часто ли удовольствия обманывают тебя? Надеешься на лучшее, получаешь худшее – часто ли, смертный?

– Часто…

– Чего больше в твоей жизни, смертный – удовольствий или страданий?

– Страданий…

– Хочешь ли знать, как от страданий освободиться?

– Хочу! Хочу…

– Так вот, говорю тебе, смертный: от страданий освобождает спокойствие души. Знаешь и сам: есть страдание – нет спокойствия. Есть спокойствие – нет страдания. Ты согласен?

– Согласен!..

– Скажи мне теперь, смертный, можно ли достигнуть спокойствия, если страдание сильно, невыносимо сильно? Если жизнь твоя – сплошная беда, череда разочарований, обманов, – может ли душа быть спокойной?

– Нет. Не может! Не может…

– Ты прав, смертный, и я согласен с тобой: не может душа в непосильном страдании быть спокойной. И если жизнь – сплошное страдание, одна безысходная сплошная беда, есть лишь одно верное лекарство от этого страдания. Одно полное успокоение. Одно совершенное избавление от беды, ото всяких бед. Ты уже догадался, какое, смертный. Уже догадался…

Аудитория молчит; оратор по дыханию ее ощущает и по глазам видит, что молчание это – знак понимания и согласия, хотя есть еще и страх, и сомнение. Теперь можно конкретизировать. Конек Гегесия – голодание, правильное, искусное голодание без мук голода. Пить много воды, правильно дышать, постепенно все меньше двигаться и думать о вечном. Тело не протестует, не страдает, не борется. Само с радостью принимает предложенный путь самоосвобождения.

– Уже пять раз, собратья мои, подходил я к вратам свободы, голодая по сорок и более дней. Каждый раз чувствовал себя совершенно счастливым и не хотел возвращаться. Душа летала и резвилась как птица в небе. Только сострадание к вам, собратья, только желание поделиться опытом и открыть вам путь освобождения удерживает меня здесь…

Подробные пошаговые инструкции к самоуморению голодом, сопровождаемые вдохновляющими аргументами, Гегесий записал на папирусе под немудрящим заглавием: «Убиение себя посредством отказа от пищи». Получился основательный свиток, целая книга, отрывки из нее Гегесий зачитывал публике. Когда число александрийцев, уморивших себя после гегессиевых бесед, пошло на сотни, и суицидемия анорексии перекинулась на тех, кто о Гегесии и не слыхивал, в дело вмешались высшие силы. Птолемей Лагид, властитель Египта, соратник и друг Александра Македонского, послал к Гегесию домой пару солдат и писца со свитком. Писец зачитал царский приказ: «Гегесиевы чтения прекратить, к народу выходить запретить, папирус гегесиев отобрать и сжечь». Что и было сделано. Гегесию ничего более не оставалось, как, наконец, полной мерой применить свою технологию к самому себе. Но и это не получилось у завзятого неудачника: сердце его остановилось на пятый, кризисный день голодания, когда есть еще мучительно хочется и ломает, а кайф освобождения от плотской тяжести далеко впереди. Сработали генолетали.

В Египте теперь, после двухсот последующих поколений, самоубийства очень редки, уровень почти нулевой. Не потому, что хорошо живется, или так плохо, что не до смерти. А потому, что народ уже другой. Гены суицидабельности в эллинистическую эпоху, в римские времена и в раннем средневековье успели поработать здесь так основательно, что потенциальных самоубийц трыбылдыкумбырды… Микрочелы, поганцы, брысь! До чего ж точно эти гаденыши ловят эмоциональную инфергетику, будто ведают, как мне это…

Египет, магический, таинственный, непостижимый Египет! Почти лишенный суицидабельного генофонда, куда денешь ты агрессивность твоих нынешних обитателей, то мертвецки спящую, то взрывно просыпающуюся, обращаемую то на соседа и на кого-то дальше, то, как сейчас, друг на друга, – животную силу, ищущую врага – свое оправдание, свое пропитание и свою погибель?

Из египетских изображений: Анубис за работой

Выставка самоналоженных рук

Инфолия «Самоубийцы: преследование и наказания». Самая тяжкая для меня часть отчета. Я во всем виноват, из-за меня начались эти кошмары тысячелетий. Но, Верхний, как же сильна и другая наследственность, влившаяся в этот род. Какими тупыми безжалостными зверьми надо быть, чтобы с такой лютостью наказывать тех, кто и без того невыносимо страдает, так издеваться, так проклинать и бесчестить самых несчастных существ планеты.

Расскажу и покажу, сколько смогу, с нарушением Правила Личной Отстраненности: вместо «самоубийцы» буду писать «наши», «наш брат»…