Помоги проекту - поделись книгой:
Ламиад получил ужасную рану при обороне Батора. Визжащие сюрикены разнесли его череп и расчленили тело, однако почтительные старейшины Механикума кузницы Конор воссоздали тетрарха из уважения к его службе и хорошему управлению их миром.
Говорят, что без их помощи он бы сейчас обитал в корпусе дредноута.
— Тебе нравится Голофузикон, Вентан? — интересуется могучий чемпион. Его свита сервиторов, оруженосцев, советников и боевых братьев безмолвна и неподвижна. Все они в богатом церемониальном облачении.
— «Нравится», повелитель?
— Ну, ты его оценил?
— Я не задумывался об этом, повелитель.
Ламиад улыбается способной на это половиной лица.
— Я чувствую сдержанность, Рем, — произносит он.
— Вы позволите говорить откровенно? — спрашивает Вентан.
— Говори.
— Повелитель, я бывал на многих мирах, имперских и неимперских. Думаю, что уже потерял счет вместилищам всей той мудрости, что мне показывали. На каждом мире, у каждой цивилизации есть своя великая библиотека, свое хранилище чудес, свой архив информации, своя коллекция знаний, свой ларец всех тайн. Сколько может быть абсолютных архивов универсального знания?
— Звучит так, как будто ты впал в уныние, Рем.
— Прошу прощения.
— Сохранение культуры важно, Рем.
— Информация — это победа, повелитель.
— Именно так, — говорит Ламиад. — Нам необходимо хранить то, чему мы научились. Также мы очень многое узнали во время Великого крестового похода, получив архивы согласных цивилизаций.
— Я понимаю, что…
Ламиад спокойным жестом поднимает руку.
— Я не делаю тебе выговор, Рем. Я понимаю важность тщательного сбора информации, но в то же время устал от чрезмерного почтения, которое проявляют к местам вроде этого. О, так вы говорите, что это
Они смеются.
— Знаешь, что мне здесь нравится, Рем?
— Нет, повелитель. Что?
— Здесь пусто, — говорит Ламиад.
Голофузикон был заказан тридцать лет назад, в ходе развития Нумина. Он моложе, чем они оба, моложе срока их службы. Строительные работы завершились совсем недавно. Кураторы только начали завозить объекты и данные для демонстрации и хранения.
— Обычно они такие древние, не правда ли? — замечает Ламиад. — Пыльные гробницы информации, закрытые и охраняемые бесчисленные века, чтобы попасть в них, нужны специальные ключи и ритуалы, да еще вся эта утомительная таинственность. В этом же месте мне нравится его пустота. Его предназначение. Это проект, Рем. Великое начинание, которое смотрит вперед, а не назад. Оно открыто и готово наполниться будущим человечества. Однажды оно станет универсальным музеем и, быть может, встанет в один ряд с библиотеками Терры как одно из величайших хранилищ информации в Империуме. Сейчас же это созданное из камня стремление. Умышленное заявление о нашем намерении создать крепкую и утонченную культуру, поддерживать ее, записывать и измерять.
— Это музей будущего, — произносит Вентан.
— Неплохо сказано. Так и есть. Музей будущего. На данный момент это именно он.
— Вы поэтому сюда пришли? — спрашивает Вентан.
Ламиад указывает на экспонат, который он осматривал, когда пришел Вентан. В стерильном суспензорном поле находится стабилизированный угол поврежденного огнем знамени. Тепло тела активирует гололитическое табло, показывающее изначальные детали.
Это часть штандарта, который Ламиад нес на Баторе. Этот экспонат, один из выбранных нескольких первых сотен, чествует его и его достижение, увековечивая ту великую битву.
— У меня запланированы служебные поездки, которые уведут меня от Ультрамара самое меньшее на десять лет, — произносит Ламиад. — Я почувствовал, что должен придти и взглянуть на это перед отправлением. Увидеть собственными глазами.
Он смотрит на Вентана.
— Ну, живым глазом и тем, что для меня сделал Механикум.
Какое-то время они беседуют о сборах и о грядущей кампании. Никто не упоминает о XVII-м.
— Говорят, что скоро Калт назовут старшим миром, — произносит затем Ламиад. — Он быстро развивается, а его сильные стороны очевидны. Верфи. Производство. Его статус повысят, и он будет управлять собственным владением.
— Меня это не удивит, — отвечает Вентан.
— Также у него будет собственный тетрарх, — продолжает Ламиад. — Должен будет быть. Будучи старшим миром, он будет обязан назначить военного губернатора, а также предоставить примарху чемпиона и его почетную гвардию.
— Разумеется.
— Ходят разговоры об Эфоне. Эфоне из 19-й. Как о возможном кандидате на этот пост.
— Эфон — хороший кандидат, — соглашается Вентан.
— Рассматриваются и другие кандидатуры. Как мне сказал наш возлюбленный примарх, выбор тетрарха — это своего рода искусство.
— И это уже не сможет быть тетрарх, не так ли? — говорит Вентан. — Возможно, когда вас будет пятеро, вы все станете квинтархами?
Ламиад снова смеется.
— Может быть, они придумают другой титул, Рем, — произносит он. — Не привязанный к числам. Калт будет не последним, а всего лишь следующим. Ультрамар растет. По мере встречи с будущим и заполнения этого Голофузикона у нас станет больше Пятиста Миров и больше пяти княжеств. Как и эти пустые залы, мы должны быть готовы приспособиться к грядущим переменам и расширениям.
Он оборачивается. К ним приближаются сопровождаемые слугами фигуры в длинных бледно-зеленых облачениях.
— А вот и сенешали, — говорит чемпион примарха. — Позволь мне тебя представить, чтобы ты мог выполнить свою работу.
6
В орбитальной Сторожевой Башне Сервер Управления Ул Кехал Хесст общается с ноосферой.
Код говорит. Он
Складки достигающего пола облачения Механикум настолько жесткие, что кажется, будто он высечен из камня. Он стоит на вершине Сторожевой Башни, которая столь же пряма и изящна. Башня отбрасывает тень на Крепость Калкас, бронированную цитадель, которая стоит напротив Нумина по другую сторону блестящего простора Бороса. Это котловина стен и зубчатых башен, самостоятельный город, но в то же время и точка обороны, телохранитель, который приставлен пребывать за плечом Нумина и оберегать его от вреда.
В Сторожевой Башне трудится десять тысяч людей, а еще пятьдесят тысяч — в окружающих ее орудийных башенках и административных зданиях. Это сигнализатор, его ноосферная архитектура разработана на мире-кузнице Хесста, Коноре, и поддерживается при помощи технологий, которые напрямую поставляются фабрикаториями Марса.
Командная палуба Сторожевой Башни обширна и кишит персоналом. Окна с поднятыми противовзрывными ставнями смотрят на реку и город с одной стороны и на равнину с другой. Хесст может взглянуть на поток движения в космопорте, на пыль, которую подняли сортировкой на равнине, на светлую землю и окрашенное бурей небо, однако вид его не интересует.
Башня поддерживает собственное коллекторное поле и загружает информацию в него и прочих старейшин со скоростью, эквивалентной ноосферной трансляции восьмисот боевых титанов. Шестьдесят модерати высшей квалификации, которые работают во встроенных в палубу амниотических саркофагах из бронестекла, помогают амортизировать поток и разбирать его для восприятия.
С этой палубы, с этой вершины Хесст может — при помощи простой кодовой команды по постоянно находящемуся при нем ММИ[1] — отдать приказ ввести в бой планетарную оружейную сеть. Двести пятьдесят тысяч орудийных постов наземного базирования, включая шахтные пусковые установки и автоматизированную плазменную артиллерию, а также башенные и турельные орудия, полевые станции, полярные огневые точки. Он может активировать системы громадных пустотных щитов, которые зонтиком накрывают первостепенные жилые центры Калта. Может ввести в строй девятьсот шестьдесят две орбитальные платформы, в число которых входят системы внешней защиты и нацеленные на поверхность изолирующие сети. Более того, он способен взять под контроль и координировать любые и все доступные наземные силы, а также все флотские соединения, собирающиеся на высокой орбите или на верфях.
Все это означает, что сегодня, вследствие объединения, Сервер Хесст обладает непосредственным личным контролем над большим объемом огневой мощи, чем Воитель Хорус. Или, возможно, чем сам Император.
Эта мысль не впечатляет Сервера Хесста и не вызывает в нем волнения. Тем не менее, Хесст знает, что магос Меер Эдв Таурен считывает повышение его уровня адреналина.
Таурен молода и расторопна, она высокого роста и полностью модифицирована. Она преуспела в продвижении по эволюционным ступеням Механикума и действительно хорошо выполняет свою работу. Она надзирает за аналитиками. Хессту она нравится. Он редко допускает эмоции, однако в редкие моменты, когда он решает ими воспользоваться, всегда отмечает теплоту, с которой он ее воспринимает. Ее модификации технически привлекательны, а базовая органика обладает несомненной эстетичностью.
<Вы нагреваетесь>, — говорит она ему двоичным кодом, микросекундной передачей в личном прямом режиме. Она невербальна, однако во всплеске содержатся кодовые знаки для Хесста и перегружающей свои приводы боевой единицы-титана.
<Ни в коей мере. Размышление: просто сегодняшний день требует больших затрат сил>.
Таурен кивает. Она призраком дублирует его наблюдения. Он знает, что она присутствует у него за плечом в коллекторе так же, как стоит рядом на палубе в плотском мире. Ее пальцы трепещут, касаясь невидимых клавиш и координируя данные при помощи тончайшей гаптики. Сегодняшние трудности в том, чтобы
При объединении двух флотов плотность движения над Калтом особенно высока. По сути, все это движется, следуя нестандартным или корректированным маршрутам сообщения, экстраординарным ситуационным изменениям перемещения, курса и дистанции, которые не закодированы в регулярном наблюдательном регистре. Это одноразовые вещи, предназначенные всего для одного дня и отвечающие за безопасную и уверенную организацию громадной армады.
Оружейная сеть Калта обладает многочисленными резервами и многоуровневыми формами перекрестных проверок и авторизации. Ее невозможно использовать неправильно или по ошибке силами одного индивида — ни Хесста, ни сорока прочих серверов Сторожевой Башни, ни шести тысяч двухсот семидесяти восьми магосов и адептов, размещенных на станциях по всей планете, ни гарнизонных командиров Армии или местных дивизионов. Ничто не может произойти без его персонального разрешения.
Всякий раз, когда корабль прибывает, двигается, проходит мимо другого, присоединяется к формации, заходит на сортировочную станцию, начинает дозаправку или же обращение вокруг солнца для проверки двигателей, раздается сигнал тревоги. Любое нестандартное движение или система маневров активирует сеть, и Хесст должен отклонить запрос на открытие огня.
На самом деле это великолепный тест и демонстрация сети Калта, однако оно становится утомительным. С вершины Сторожевой Башни сервер Хесст контролирует эффективную огневую мощь крупной флотилии, распределенную по поверхности и орбите. Система сверхчувствительна, так что ничто не сможет застать ее врасплох и тем самым получить преимущество. Любая нестандартная ситуация запускает автоматический расчет огня сети, и Хесст должен лично отменять его в дискреционном режиме. Сейчас он делает это от восемнадцати до двадцати пяти раз в секунду.
Таурен знает, что стандартной оперативной практикой Механикума для подобных условий, которую рекомендуют как магистры кузниц Конора, так и возвышенные старейшины Марса, является временный обход многоузловой автоматики сигнальных процессоров сети и — на время маневрирования флота — перенаправление управления санкционированием на автоматические станции. Предоставить разумным машинам платформ нести это бремя на своих плечах. Дать им проводить перекрестные проверки непрерывно загружаемых данных. Дать проверять швартовочные коды и регистрационные отметки движения.
Также ей известно, что Хесст — целеустремленная личность и очень гордится собственной работой и обязанностями сервера. Планетарная сеть Калта оптимизирована таким образом, чтобы работать на многоузловой автоматике с предоставлением окончательной санкции на все операции со стороны сервера или серверов. Переключиться на одну лишь автоматику значит признать слабость живого мозга. Обратиться к одной лишь машине, а не биоинженерному синтезу. Признать границы человека и подчиниться беспристрастной эффективности холодного кода.
Они это обсуждали. Обсуждали даже при помощи плотских голосов и голосовых связок, не подключаясь. Хесст обладает чистейшим видением мечты Механикума, и она преклоняется перед ним за это. Это не преклонение перед машиной, как думают столь многие немодифицированные в обществе. Это использование машины для расширения человечности. Апофеоз через синтез. Отступить и позволить делать всю работу машинам отвратительно для Хесста. Возможно, эта идея кажется ему более ужасной, чем показалась бы немодифицированному человеку.
<Вы же знаете, это не признание неудач>, — передает она, продолжая имевшую место два дня назад беседу, словно с тех пор не прошло ни секунды.
Он соглашается с этим фактом, опознавая добавленный к ее коду разговорный маркер, который вновь открывает файл с тем диалогом.
<На самом деле это рекомендованная Марсом практика>.
Хесст кивает.
<Если мы создаем системы, которыми не можем управлять, какой смысл их строить? Скажите, к чему это ведет, магос Таурен?>.
<К самоуничтожению. Отречению от сознания>.
— Именно, — произносит Хесст. Ее удивляет использование им плотского голоса, однако она мгновенно понимает, что он переключился с двоичного кода ради символизма. Это ее забавляет, и она демонстрирует свое веселье при помощи выражения лица.
— Вы думаете, что дело в моей гордости, Меер? — спрашивает он.
Она пожимает плечами. Как и он, она все так же делает незаметные гаптические движения и очищает поток данных ноосферы.
— Я полагаю, что никто, даже адепт уровня сервера или выше, никогда не проводил подобную операцию в одном лишь дискреционном режиме. Я полагаю, что вы пытаетесь поставить своего рода рекорд. Или пытаетесь завоевать медаль. Или пытаетесь надорвать главный орган.
Ее голос чист, так же, как и код. Порой ему хочется, чтобы она побольше говорила.
— Это простой вопрос безопасности и эффективности, — говорит он. — Сеть создана многоузловой. В этом ее сила. У нее нет единого сердца и единого мозга. Она глобальна. Захватите любую точку, даже эту Сторожевую Башню, даже меня — и любой сервер или магос того же уровня сможет перехватить управление. Сеть подстроится и распознает полномочия следующего в цепочке. Эта башня может рухнуть, но сервер на дальнем краю планеты мгновенно придет на смену. Многоузловое резервирование — идеальная система. Нельзя убить то, у чего нет центра. Поэтому я предпочитаю даже в малой степени не ослаблять оборонительную систему планеты путем отказа от осторожности и перенаправления надзора за санкционированием на орбитальные машины.
— Ожидается, что это объединение продлится еще день или два, — замечает она. — Когда вам будет удобнее, чтобы я приняла управление? До или после того, как вас парализует, и вы упадете на пол?
Таурен понимает, что он не слушает. Его внимание поглощено загружаемыми данными.
— В чем дело? — интересуется она.
— Мусорный код.
Любая сложная информационная система будет производить мусорный код как следствие внутренней деградации. Ей это известно. Она удивляется, что он имеет в виду, и всматривается в коллектор.
Она видит мусорный код, тускло-янтарные прожилки зараженных данных в массиве здоровой информации. На два процента больше, чем в любой из рассчитанных аналитиками для ноосферы Калта проекций, даже учитывая необычные обстоятельства нынешнего дня. Это неприемлемая разница.
<Система фильтрации не вычищает его. Я не знаю, откуда он исходит.>
Он вернулся к треску двоичного кода. На слова нет времени.
Криолу Фоусту дали клинок, однако тот оказался непрактичным в использовании. Вместо этого он пользуется пистолетом. Жертвователей нужно убивать быстро и аккуратно. Нет времени дурачиться с ножом.
Снаружи убежища назначенные офицеры воодушевляют людей песней. Пение заполоняет воздух. Им помогли принести виолы и катары, тамбуры, трубы, рожки и бубенцы. Предполагается, что это должно звучать, как празднование. Канун сражения, славные союзники, предвкушение славы, вся эта чушь. Предполагается, что это звучит радостно.
Так оно и есть, однако среди шумного пения Фоуст слышит ритуальную тему. Слышит, поскольку знает, что она там спрятана. Старые слова. Слова, которые были старыми еще до того, как люди научились разговаривать. Могущественные слова. Их можно положить на любой мотив, на хоровое пение боевого гимна Армии. Они точно так же сработают.
Пение громкое. Это немалая суматоха — шесть тысяч человек в одном только этом углу смотровой площадки. Достаточно шума, чтобы в нем утонули выстрелы.
Он нажимает на спусковой крючок.
Матово-серый автопистолет рявкает, дергается в руке и вгоняет один заряд в висок, к которому приставлен. Забрызгивая китель, разлетаются кровь и мозговая ткань. Коленопреклоненный человек заваливается набок, как будто его тянет вниз вес пробитой головы. В воздухе тянет фицелином, пахнет мелкими каплями крови, обгорелой плотью и кровавой дымкой.
Фоуст глядит на человека, которого только что застрелил, и шепчет благословение — таким одаряют путника, отправляющегося в долгое и трудное странствие. На этот раз милосердие чуть не опоздало. Глаза человека уже начали растекаться.
Поделиться книгой: