Помоги проекту - поделись книгой:
– Во второй части книги будет история с Вертинским, как он сюда приехал, в главе «Возвращенцы». Вертинский был «Пьеро для богемы». Случилась революция – он остался там. Сначала был в Польше, потом в Германии, потом во Франции, он имел успех, к нему на концерты приходили в основном русские… С ним было всё в порядке. Потом он попал в Китай, там женился и тосковал по Родине. Ностальгией пронизаны все стихи и исполняемые им ариетки – пронзительные, замечательные. Он написал Молотову покаянное письмо, приехал обратно и оказался в положении полуизгоя. Это потом он уже в кино сыграл маленькие роли, а так был на Госконцерте, ездил по всей стране за нищенскую ставку… Он вернулся сюда не триумфатором, никак не мог перестроиться, пел свои ариетки – получилась загубленная судьба. А мой любимый Николай Агнивцев? Это такой же ариеточный поэт, который был жутко популярен до революции. И тоже уехал, а когда вернулся – вёл нищенскую жизнь, был не востребован, умер в бедности. Не говорю уже о Цветаевой. У возвратившихся, практически у всех, была жуткая судьба…
– Конечно, история не терпит сослагательного наклонения… Но могла бы сложиться судьба известных писателей вне эмиграции? Того же Набокова, Бунина?..
– Мандельштам остался, и всем известно, что с ним стало. Отвечая на ваш вопрос… у Эрдмана в знаменитой сатирической пьесе «Мандат» был такой герой Гулячкин. В первой сцене зритель видит на сцене – висит портрет. Если меняется власть, они с мамой переворачивают картину – и как бы за власть. Мамаша Гулячкина спрашивает: «Сынок, как жить-то теперь?» – и Эрдман устами Гулячкина говорит: «
– Расскажите.
– Он же бомбил правительство письмами о том, чтобы его отпустили за границу. Не отпустили. Насчёт вопроса о творчестве эмигрантов – это особая тема. Многие эмигранты, конечно, не стали бы такими значительными, если бы остались тут. Боль и страдания сделали их такими великими. Мой любимый поэт Георгий Иванов писал изящные стихи, и до революции ему многие говорили, что ему нужно страдание, чтобы стать настоящим поэтом. И он действительно получил эти страдания. А когда он ещё и заболел в Париже, то написал посмертный дневник в стихах – удивительная поэзия по силе и пронзительности. Получается, его «сделали» эти страдания, эмиграция.
– Сейчас многие уезжают за рубеж и только одним этим «актом эмиграции» прославляются…
– Сейчас эмиграция совсем другая. Всё правильно: некоторые уезжают специально, чтобы потом вернуться на коне и здесь издавать книжки. Например, вчера я листал книжку Владимира Соловьёва. Его тут издали, а когда он писал своей Клепиковой политические опусы, не издавали. У нас вообще, к сожалению, какая-то вывернутая страна – она ненавидит Запад и в то же время пресмыкается перед ним и втайне его любит. Не говорю про танцы, про моду, про телевизионные программы – всё западные кальки. Мой любимый писатель из Серебряного века (всех «серебристов» обожаю, даже Гиппиус) Фёдор Сологуб написал до эмиграции роман «Мелкий бес», и там была такая фраза: «Русские один самовар изобрели, а больше ничего». Я бы ещё добавил: «И автомат Калашникова».
– Юрий Николаевич, а назовите наиболее значительных персон, которые всё же сложились в эмиграции.
– Хорошо. Не надо забывать, что, например, Бунин создал в эмиграции «Жизнь Арсеньева», за которую получил Нобелевскую премию, Алданов сложился в эмиграции и был страшно популярным романистом… Про Ходасевича нельзя сказать, что эмиграция повлияла – он и тут и там работал. Георгий Иванов точно сложился в эмиграции… Метаморфозы произошли с Северянином – в книге есть глава, которая называется «Эмигранты поневоле». Он же жил в Эстонии, был отрезан ото всего, как и Леонид Андреев. Если анализировать, в творчестве есть два Северянина: дореволюционный («Ананасы в шампанском») и эмигрантский (пессимистический лирик, со страданиями). Но ананасы в шампанском не составляли меню рабочих и крестьян… Глава в книге о Северянине – рыдательная. О том, как он пытался вернуться сюда, уговаривал своих друзей, чтобы они помогли ему. Он наивно предполагал, что он нужен тут, но, конечно, это было не так…
– Как вы считаете, для того чтобы понимать творчество автора, надо ли знать его биографию, обстоятельства, в которых он работал?
– Это вопрос советский. Вся советская литература содержала предисловие перед романом, где как раз говорилось о том, как писатель относился к классовой борьбе, что писал, но вот личной жизни как бы не было. А иногда это важно, всё писательство пронизано личной жизнью.
– Как у Кафки?
– Или как у Стендаля, Бальзака, Пруста. Большинство используют свой личный опыт. Что касается других писателей, это зависит от психотипов. Но знать это очень нужно. Например, как, не зная личной жизни Пушкина, будешь воспринимать его творчество? Трудно, мне кажется. Тут нужно индивидуально к каждому писателю подходить. Например, Фадеев – продукт советской эпохи.
– А Солженицын?
– Он в принципе ясен, кроме последних лет. Мне кажется, у него не было уже здоровья бороться. То, что он, приехав, увидел в России, противоречило тому идеальному образу, который он представлял и хотел. Да и эти встречи с президентом, ордена… Власть – от неё надо держаться как можно дальше…
– Скажите, какие творческие события планируются у вас в ближайшее время?
– 11 октября буду в Малом зале ЦДЛ представлять свою книжку, приходите, буду всем рад. А потом с этой же книгой пойду в Дом русского зарубежья…
Литинформбюро № 39
Литинформбюро № 39
Литература / Литература
Литвстреча
6 октября, в четверг, в Польском культурном центре (м. «Краснопресненская», ул. Климашкина, 4, вход с Большого Тишинского пер.) состоится вечер памяти писателя Владимира Британишского (1933–2015). Участвуют Лев Аннинский, Александр Городницкий, Андрей Крамаренко, Адам Поморски и другие. Ведущий – Сергей Зенкевич. Начало в 18.30, вход свободный.
Литфестиваль
С 7 по 10 октября в Уфе пройдёт II Молодёжный литературный фестиваль «КоРифеи». В Башкортостане встретятся корифеи литературы и будущие корифеи – пишущая молодёжь. Тема литфестиваля нынешней осени – «Литература на сцене и на экране».
Открытие фестиваля состоится на большой сцене БГПУ 7 октября. Затем участников ждут мастер-классы и интересные встречи. Главное событие фестиваля приходится на 9 октября — воскресник «Заводная литература». Это будут восемь часов поэзии и прозы на сцене «Music Hаll 27». Первые четыре часа будут выступать музыкальные группы, литературные студии и артисты в возрасте до 18 лет. После наступления «комендантского часа» вплоть до двух часов ночи сцена будет отдана лучшим взрослым уфимским поэтам и группам: «голосистый менестрель» Рустем Якупов, «дядя Коля» — поэт и бард Николай Грахов, неповторимая эксцентрик-группа «Санки» и многие другие поделятся своим творчеством. Поклонники театрального искусства смогут насладиться небывалыми инсценировками классики — по повести «Олеся» А. Куприна и по «Илиаде» Гомера.
Фестиваль проводят литературный журнал «Бельские просторы» и БГПУ имени М. Акмуллы. Впервые фестиваль состоялся в прошлом году. Тогда он был ориентирован на одарённых школьников, теперь фестивальные площадки ждут всех, считающих себя молодыми. Вход свободный.
ЛИТЮБИЛЕЙ
Исполнилось 60 лет давнему автору «ЛГ», писателю и журналисту Игорю Нехамесу.Присоединяемся к поздравлениям!
А что скажете миру вы?
А что скажете миру вы?
Литература / Литература / Дискуссия
Прашкевич Геннадий
«Марсианские хроники» Рея Брэдбери
Теги: литературный процесс , фантастика
Классики жанра фантастики справедливо полагали, что создали целые миры
Этой статьёй мы начинаем дискуссию о жанре фантастики. Что такое сегодня фантастика? Чего ожидают от неё читатели? Чем она отличается от популярного фэнтези? Каково будущее обоих жанров?
На непростые и давно назревшие вопросы попытаются ответить современные писатели-фантасты.
Фантастика в России нынче столь же известна, сколь замусорена.
В СССР её называли Золушкой, считали чем-то второразрядным, существующим почти исключительно для подростков. Критиков нисколько не смущали глубокие корни отечественной фантастики. Они с крайней осторожностью относили к фантастам В.Ф. Одоевского, Валерия Брюсова, Евгения Замятина, Алексея Толстого, Михаила Булгакова, Илью Эренбурга, других, не говоря уже о Н.В. Гоголе. Это, разумеется, вершины. Но именно вершины определяют высоту и контуры горного хребта. В этом смысле отечественная фантастика всегда была чрезвычайно интересной, отзывчивой на события, хотя множество литераторов, плохо образованных, зато весьма юрких (по известному определению Е. Замятина), неустанно засоряли российскую фантастику грубыми, а часто нелепыми поделками. Этим юрким литераторам выгодно было убедить читателей и издателей в том, что фантастика – жанр особенный, в нём ни стиль, ни язык значения не имеют, всё дело в идее. Действительно, зачем описывать любовь в звездолёте? Как-то забывалось, что «Аэлита» или «Туманность Андромеды», «Гиперболоид инженера Гарина» или «Блистающий мир» выглядели бы пустыми без всех этих чувственных отблесков. В конце концов, фантастика – литература, а значит, должна смягчать нравы.
Потеря качества фантастических произведений была связана как с условиями издания подобной литературы в СССР, так и с резким обрушением культуры в России в начале 90-х годов прошлого века. Ни института профессиональных редакторов, ни соответствующей критики. Фантастика, считавшаяся научной, замутилась, потеряла свои прекрасные особенности, потому что в неё широко вошли любители, не только далёкие от науки, но и пытающиеся доказать, что наука вредна: как ей быть полезной, если она ведёт к созданию всё новых и новых видов оружия, к разрушению экологии, и всё такое прочее. Мы вступили в эпоху невежества, и выражается это прежде всего в том, что мы поносим достижения науки, хотя живём именно ими.
А идеи? О, это важный вопрос. Идей много не бывает. Но юркие литераторы с удовольствием свели бы их все к одной-единственной: к абстрактной идее борьбы Добра и Зла. Но стоит ли создавать всё новые и новые «миры», писать всё новые и новые продолжения какого-то получившего известность романа ради того только, чтобы абстрактное, ряженное в картонные латы Добро в очередной раз побеждало такое же картонное Зло?
А что мировая фантастика давала и даёт читателям?
Разумеется, её начинал не Жюль Верн, но он чуть ли не первый целиком посвятил себя популяризации науки. От его первого романа «Пять недель на воздушном шаре» отказались 15 издателей – дескать, не будет обыватель читать про «какие-то путешествия». Но жизнь была жизнью. Уходили в неизведанные края Ливингстон, Стэнли, Франклин, Кук, Лаперуз, Крузенштерн, доходили слухи о новых открытиях. Это влияло на экономику. Обыватель хотел знать, кто и как живёт в не исследованных ещё странах. Вот Жюль Верн и воспользовался отчётами путешественников и собственной фантазией. Но пока ты пишешь роман о том, как ищут истоки Нила или открывают необитаемые острова, реальные путешественники находят и истоки, и острова; пока неистовый капитан Гаттерас изучает вулкан на Северном полюсе, реальные исследователи выясняют, что нет там никакой суши, есть только море.
Многие помнят капитана Немо (в первом варианте он, кстати, был поляком, топившим только русские корабли), неистового Робура-завоевателя, детей капитана Гранта, доктора Клоубонни и чудака Жака Паганеля, но как-то мало задумываются, какой герой сделал романы Жюля Верна чуть ли не вечными. Ответим сразу: инженер Сайрус Смит. Не путешественник, не авиатор, не водитель фрегатов и воин, а всего лишь инженер. До романа «Таинственный остров» во французской литературе действовали в основном мстители. Дантес, к примеру, попадал в замок Иф и выходил из него графом Монте-Кристо, сразу начиная мстить за погубленную жизнь. Месть была самым известным выражением чувств, и вдруг не известный никому Жюль Верн написал о горстке людей, выброшенных на необитаемый остров. И эти люди не думали о мщении. Без инструментов и помощи они собственноручно построили жизнь, собственноручно произвели всё, что можно было произвести. Робинзон Крузо надеялся на рабочую силу в виде дикарей, пределом его мечты было стать губернатором острова, на котором он томился, а вот инженер Сайрус Смит просто научил своих спутников начаткам всех ремёсел. И человек – на этот раз строитель, а не мститель – выиграл.
Развил найденную Жюлем Верном тему другой фантаст – английский.
Человечество выбрало технологический путь развития, об этом следовало поразмышлять. Герберт Уэллс неистовой своей фантазией и хорошо организованным мозгом привлёк к науке огромное внимание. Несмотря на то что герои Уэллса почти всегда оказывались обыкновенными обывателями (в отличие от суперменов Жюля Верна), своим практическим разумом они меняли мировую историю. Номинация на Нобелевскую премию многое говорит о Герберте Уэллсе. Романы его на первый взгляд не выдерживают строгой научной критики, но вот парадокс – они открывают истинно научную картину мира. Наука становится главной силой человечества, значит, именно с её помощью следует освободить людей от тягот и неудобств жизни. Терроризм пугает обывателя («Человек-невидимка»)? Найдите ему противовес. Энергия атома убивает («Война в воздухе»)? Найдите противовес. Земле грозит смертельное столкновение с кометой («Освобожденный мир»)? Человечеству грозит страшная опасность из космоса («Война миров)? Опять же, ищите всему этому противовес. А если нет других способов, измените самого человека. Не получается? Что ж, учтём. Даже великие разочарования Уэллса помогали восприятию и пониманию науки.
Затем явился Рей Брэдбери – человек, выросший на комиксах, на приключенческих книгах, но именно он научился оперировать волшебными, никогда не существовавшими мирами. Именно он донёс до читателей самые обыкновенные, а значит, самые главные истины: ты живёшь! твой мир прекрасен! потом ты должен умереть («Вино из одуванчиков»). Грустно? Да. Зато всё в твоей жизни происходит впервые. В ушах вздыхает ветер. Тысячи стрекоз пронизывают воздух. Мы приходим, и мы уходим. Так устроено. Получай радость от самого своего существования. Вот только, к сожалению, человек постоянно покушается на собственную культуру («451 градус по Фаренгейту»), ну так помоги себе и другим; вот только человек постоянно покушается на саму жизнь, на свою историю («Марсианские хроники»), помоги ему! Помни: наклоняясь над зеркальной водой канала, ты видишь не марсианина, а себя!
Воздух науки и искусства – постижение себя, постижение истории – породил произведения Джона Толкина, прирождённого лингвиста, невероятно жалевшего, что нет у Англии своей мифологии, равной, скажем, греческой или римской. Ну да, рыцари Круглого стола, но этого мало. Толкин хотел написать (единолично) мифологию Англии, ни больше ни меньше. При этом он не переписывал уже имевшуюся историю, а создавал свой собственный мир – с языками, народами, морями, горами. Идея проста. Существует язык, значит, у него была предтеча и был носитель языка. А раз существовал носитель языка, у него должна быть своя история. «Хоббит» и «Властелин колец» вышли из этих рассуждений, «Сильмариллион» («Книга утраченных сказаний») – их основа. Когда Толкин пришёл в наш мир, никто не знал о странной и великой стране Средиземье, а уходя, он оставил эту страну обжитой, населённой народами, говорящими на самых разных языках и наречиях. Эльфы и гномы, тролли и гоблины, маг и волшебник Гэндальф, благородный Арагорн, прекрасная королева эльфов Галадриэль, огнедышащие драконы и жадные пауки во главе с гнусной Шелоб. Целый мир! Много этого или мало? Не буду судить. Но когда в 1961 году Клайв С. Льюис хлопотал о присуждении Толкину Нобелевской премии по литературе, шведские академики отклонили кандидатуру Толкина с той формулировкой, что книги его «ни в коей мере нельзя назвать прозой высшего класса».
Впрочем, талантливую литературу не могут отменить ни шведские академики, ни чиновники ФАНО. Отсюда закономерно появление Станислава Лема. Не он первый сказал, что в космосе нас ждёт неизвестное, но именно он написал романы «Солярис», «Непобедимый», «Глас неба». Написал с той художественной силой, которая одна только и делает литературу литературой. Ведь в литературе ничего нельзя повторить. В отличие от науки, в ней нельзя повторить даже самый удачный эксперимент. Если создан великий роман, он на все века останется единственным. Один из героев Хорхе Луиса Борхеса пытался, впрочем, написать нового «Дон Кихота», причём не подражание, а именно новый текст, который при этом полностью совпал бы с оригиналом. И даже написал пару глав, в которых с оригиналом совпадала каждая запятая. И всё же это был совсем другой «Дон Кихот», потому что за автором не было опыта самого Сервантеса – скитаний по миру, ужасных галер, потерянной ноги…
Братья Стругацкие оказались правы. Постоянно приближаясь к науке, фантастика постоянно от неё удаляется. Она ведь литература. Значит, её основа – язык. Литературно беспомощные тексты отупляют читателя.
Но чего всё-таки ожидают читатели от фантастики?
Много лет назад замечательный советский писатель-фантаст Г.И. Гуревич написал мне: вот вы там бродите по своим Курилам, по самому краю ойкумены, видите закаты, вулканы, острова, богодулов, людей с необычной кармой. Все они активно пытаются соскочить с Колеса жизни, вы сами в этом активно участвуете. Зачем же вам писать о бразильской сельве? Это он намекал на то, что в некоторых моих ранних рассказах действие часто происходило, как сейчас бы сказали, в дальнем зарубежье.
«В литературе, видите ли, в отличие от шахмат, – писал дальше Г.И. Гуревич, – переход из мастеров в гроссмейстеры зависит не только от мастерства. Тут надо явиться в мир ещё с каким-то личным откровением. Что-то сообщить о человеке человечеству. Например, Тургенев открыл, что люди (из людской) – тоже люди. Толстой объявил, что мужики – соль земли, что они делают историю, решают мир и войну, а правители – пена, только играют в управление. Что делать? Бунтовать – объявил Чернышевский. А Достоевский открыл, что бунтовать бесполезно. Человек слишком сложен, нет для всех одного счастья. Каждому нужен свой ключик, своё сочувствие. Любовь отцветающей женщины открыл Бальзак, а Ремарк открыл нам мужскую дружбу и т.д. А что скажете миру вы?»
Вот я и переадресовываю этот вопрос своим коллегам-фантастам.
Почему-то кажется мне, ответы окажутся поразительными.
В нём сочеталось несочетаемое
В нём сочеталось несочетаемое
Литература / Литература / Юлиан Семёнов - 85
Ливанов Василий
Теги: Юлиан Семёнов
Из воспоминаний о друге
Наша первая, очень необычная встреча с Юлианом произошла в конце далёких пятидесятых.
Как-то летней ночью я с моим другом – будущим знаменитым композитором Геннадием Гладковым – шёл пешком со студенческой вечеринки. Он был влюблён в одну женщину, и мы с ним обсуждали вопрос: жениться ему на ней или не жениться?
Вдруг, повернув на улицу Немировича-Данченко, мы увидели такое зрелище: прислонившись спиной к стене дома, один парень отбивается от четверых головорезов.
Драка была страшная: получив, они откатывались, потом снова налетали. Мы с непечатным текстом ввязались, и головорезы (явно приезжие, не центровые), поняв, что оказались на чужой территории, убежали.
Мужественный парень поблагодарил нас и, оторвав от пачки сигарет кусочек бумаги, написал на нём своё имя – Юлиан – и номер телефона. Я положил этот кусочек в карман рубашки и забыл.
А через полгода случайно наткнулся на него и решил позвонить. Поднял трубку сам Юлиан. Он прекрасно помнил всю историю и тут же пригласил меня к себе в гости.
Я поехал. С тех пор нас с ним связала очень крепкая мужская дружба.
Я заинтересовал Юлиана театром. Вернее, театром он интересовался и раньше, но в тот период он собрался писать пьесы и не знал, как к этому приступить.
Тогда я заманил домой моего педагога – талантливого, замечательного Владимира Григорьевича Шлезингера.
Тут Юлиан с ним и встретился. Владимир Григорьевич устроил Юлиану своеобразный мастер-класс, объясняя театральную специфику и меру условностей. В результате Юлиан стал писать пьесы, и очень успешно, кстати, – его пьесы шли. Поэтому я считаю себя крёстным отцом Юлиана Семёнова в драматургии.
Когда он влюбился в Катю Кончаловскую-Михалкову, то стал часто приезжать к ней на никологорскую дачу. Он тогда ездил на красном мотоцикле. Однажды я застал его на Николиной Горе: он сидел в траве возле дома, а перед ним был наполовину разобранный мотоцикл, который он ремонтировал.
Я стал ему помогать. Долго мы возились, всё собрали, и вдруг я обнаружил рядом, в траве, стержень сантиметров 20 – маслянистый и блестящий.
«Юлик, мы забыли стержень!» – «Сейчас пристроим», – успокоил он меня и стал его запихивать во все существующие в мотоцикле отверстия. Стержень никуда не входил. «Что ж, – заключил Юлик, – поеду без него».
И – чудо! Мотоцикл завёлся, и Юлька на нём благополучно укатил. До сих пор для меня загадка – имел ли тот стержень отношение к мотоциклу или случайно валялся в траве…
Дом на Николиной был необычайно гостеприимным. Вела его Наталья Петровна Кончаловская – детская писательница, талантливая поэтесса, переводчица, поощрявшая общение своих сыновей – Андрона и Никиты – с интересными людьми, которые хотели чего-то добиться в жизни. Конечно, Юлика она приваживала.
Время мы там проводили весело. Однажды, когда Натальи Петровны не было дома, разорили с Юлианом её гардероб и изображали разные сцены. Лучше всего получались пожилые женщины, будто сошедшие с картины В. Максимова «Всё в прошлом». Для неё понадобились лучшие шали и шубы Натальи Петровны. Андрон, как будущий кинематографист, нас снимал.
Юлик тогда ухаживал за Катей, и у него появилась надежда, что его любовь взаимна. В отличном настроении, возвращаясь с Николиной Горы в Москву на своём красном мотоцикле, он закладывал такие виражи на мокрой от дождя дороге (изображая, как он мне потом признался, нашего разведчика в Германии), что его занесло, и он проехал на спине вдоль длинного нетёсаного тисового забора.
Снял с забора всё, чудом не налетев на гвозди. Мотоцикл погиб безвозвратно, мы вытаскивали из Юлика сотни заноз, а мысль о разведчике в нём засела и потом замечательно воплотилась в Штирлица.
Вообще он сочетал в себе совершенно несочетаемые качества. Был идеалист, романтик, в чём-то невероятно наивен, а в чём-то прагматичен.
В этом взрослом, многоопытном человеке жила совершенно мальчишеская мечта о таинственном разведчике.
Он был замечательный писатель со своей темой и своими страстями. Его знали, афоризмы из его книг цитировали.
Он, безусловно, завоевал своего читателя ещё до фильма «Семнадцать мгновений весны».
А фильм, думаю, останется в истории нашего кино навсегда. Работа настолько поглотила Юлика, что болеть у него не хватало ни сил, ни времени.
Хотя он был страшно мнителен, верил в то, что выдумывал. Решив как-то, что у него чудовищная болезнь печени, высовывал язык и оттягивал веки, доказывая мне её реальность.
Поделиться книгой: