Голос погибшей планеты

И тут я услышал, что тишины вокруг меня не было. Отовсюду — из-за барханов, сзади меня, спереди, с боков — несся вкрадчивый, еле слышный шепот тысяч голосов. Я не мог разобрать слов, но ясно улавливал их интонации — печальные и гневные, грустные и требовательные. Эти голоса приказывали мне идти вперед, идти до тех пор, пока во мне не погаснет последняя искра жизни, идти и дойти… Дойти, чтобы спасти от гибели Фати и Нази.

И я поднялся и пошел. Я шел и падал. И опять вставал и шел дальше.

В воспаленном мозгу мелькали бредовые мысли и образы. То я видел перед собой ласковое лицо командира Со. Он смотрел на меня и беззвучно шевелил тонкими губами. Потом вдруг появилась тонкая фигурка Нази. Девочка смотрела большими темными глазами и звала куда-то. А навстречу шла ее мать, Фати, с большой чашей ароматного дымящегося чая. Я жадно тянусь к этому чаю, но никак не могу его взять, руки все время проходят мимо чаши. А Фати смеется своим тихим, грустноватым смехом…

Потом наступило отупение.

На этот раз беспамятство отогнало прикосновение чего-то холодного, влажного, удивительно приятного. Потом прохладная, кисловатая влага потекла в мой иссушенный зноем рот. Я пил ее, захлебываясь и всхлипывая, как ребенок.

Раскрыв глаза, я увидел, что лежу в благостной тени какого-то шатра. Две пары внимательных глаз смотрели на меня. Один из моих спасителей был мужчиной, другой — женщиной. Это были типичные кочевники, дети пустыни, каких я не раз видел на шумных базарах Баганы. Мужчина казался иссушенным неистовым солнцем — костлявый, загорелый, спокойный и невозмутимый, в широкой белой одежде кочевника. Его большие глаза с мудрым спокойствием, бесстрастно смотрели на меня. Подруга кочевника была очень молода, но солнце, ветер, невзгоды уже успели наложить на нее свою печать — лицо ее огрубело, подернулось сетью морщин. И только глаза — прекрасные, бархатистые глаза были совсем юными.

— Он пришел в себя, — тихо сказала женщина на языке туземцев.

— Вижу, — бесстрастно ответил кочевник.

Женщина отняла от моих губ широкую чашу-пиалу, в которой было кислое молоко.

Я уже хорошо понимал язык туземцев. Фати научила меня ему. Я шевельнулся и спросил:

— Где я?

Кочевник равнодушно пожал плечами.

— В пустыне. А пустыня не имеет ни конца, ни начала. В ней нет улиц, как в Багане.

— А где Батана?

— Батана далеко отсюда… Очень далеко. Два дня прошло с того утра, как мы вышли из Баганы. — Что-то вроде искорки интереса мелькнуло в невозмутимом взгляде кочевника. — А ты из тех, кто летает? У тебя такая одежда.

— Да! Я из тех, кто летает. Сейчас я спешу в Багану.

— А где же твоя железная птица?

— Птица погибла в песках. Ты сможешь продать мне верблюда?

— Все на свете можно купить, кроме дружбы и жизни, — ответил философ пустыни. — Только здесь, в сердце пустыни, верблюд стоит очень дорого, в три раза дороже, чем на базаре в Багане.

— Я заплачу тебе в четыре раза дороже.

Кочевник равнодушно кивнул головой.

— Хорошо! К вечеру верблюд будет ждать тебя. А пока отдыхай. Тебе предстоит большой и трудный путь.

Он поднялся и вышел из шатра. И я сразу заснул, словно провалился в черную бездну сна.

Проснулся я от осторожного прикосновения чьей-то руки. В шатре было сумрачно, за тонким войлоком что- то шумело и шуршало, у входа, съежившись в комочек, плакала женщина.

— Вставай! — будил меня кочевник.

— Уже вечер? — удивился я.

— Нет!

— А почему темно?

— Я не знаю…. Этого никогда раньше не было.

— Почему плачет твоя жена?

— Боится…

Я выглянул наружу. На лицо мне упали теплые, почти горячие дождевые капли. Вся пустыня была окутана странным мерцающим серебристым туманом. Этот туман клубился, перекатывался, принимал самые причудливые очертания. Песок шелестел под частыми ударами дождевых капель и тоже светился голубоватым сиянием.

Я знал, что эти выжженные солнцем пустынные края, наверное, с сотворения мира не знали благодатных летних дождей. А сейчас шел дождь — обильный, мелкий, словно подогретый.

— Мы сейчас уходим, незнакомец, — ровным голосом проговорил кочевник. — Ты идешь с нами или пойдешь в Багану?

— Я иду в Батану.

— Лучше идем с нами. В Багане очень плохо. Чем дальше ты будешь от Баганы, тем лучше для тебя.

— Почему ты думаешь, что в Багане плохо?

— Я видел, как там, где Батана, горело небо. Потом под нами затряслась земля — ты спал и не слышал этого. А потом пошел дождь, которого никогда в эту пору не знали наши пески. Готовить тебе верблюда?

— Да!

— Давай деньги!

Какое-то смутное беспокойство, словно предчувствие непоправимого несчастья, вдруг родилось во мне. И тут я снова ощутил, как несказанно дороги мне тоненькая, грустная Фати и маленькая Нази — розовый бутон, нежный и беззащитный.

Всхлипывающая женщина помогла мне взобраться на верблюда и сунула в руки жесткий повод. Я взглянул на компас. С ним творилось что-то удивительное — стрелка металась по кругу, совершая самые причудливые прыжки.

— Направляй верблюда прямо вон на тот небесный пожар, — сказал мне кочевник, указывая рукою вдаль.

Вглядевшись, я действительно заметил, что в том направлении туманный горизонт был озарен слабым красноватым мерцанием.

Тревога моя росла и увеличивалась.

— Да будет с тобой милость бога, — пожелал мне хозяин.

И мой верблюд широким шагом понесся по пустыне.

Это было страшное и странное путешествие, которое может только присниться в ночном кошмаре. Всю первую ночь над пустыней, не переставая, моросил мелкий горячий дождь. Серебристый светящийся туман окутывал застывшие волны барханов, и вся местность казалась какой-то мрачной театральной декорацией.

Утром дождь усилился, но стал прохладным. Целый день я не видел солнца и ехал в серой, свинцовой мгле. От падающих дождевых капель на моих руках и одежде оставались седые подтеки, точно с неба лился не дождь, а помои. Мой верблюд тоскливо стонал и крутил головой.

В этот день я несколько часов отдыхал на мокром горячем песке. В мешочных сумках, прикрепленных между верблюжьими горбами, я на шел несколько грубых лепешек, кружок сыра и маленький бурдюк с водой. Все это, очевидно, положила туда жена кочевника — женщина с прекрасными глазами газели. Пока я спал тревожным сном, мой верблюд, стреноженный, закусывал дикими колючками, похожими на зеленых ежей.

Ночью дождь прекратился. Но серебристое сияние над пустыней не угасло. Светилось все — вершины барханов мерцали странными голубоватыми огоньками, волны голубого света пробегали по песчаным долинам и даже шерсть моего верблюда отливала серебристыми искорками. Сквозь поредевшую кисею тумана прорезались звезды, и я убедился, что мой «корабль пустыни» движется точно на юго-запад — прямо на Багану.

Несколько раз я использовал анализатор радиации, имевшийся в моем защитном костюме. Приборы показывали повышенную радиацию, не представляющую опасности для жизни. Но я знал все коварство радиации: незаметно, понемногу она накапливается в организме, пока не достигнет смертельного предела. Начал принимать «спасительные» таблетки, в описании которых утверждалось, что они «значительно снижают накопление радиации в организме».

На следующий день взошло солнце, но оно казалось красным шаром, лучи которого с трудом пробивались сквозь серо-пепельную дымку.

Верблюд мой перестал есть. Широтное смотрело на меня жалобными, словно человеческими глазами, вздыхало и скорбно жевало старческими губами. Оно то и дело чесалось, и шерсть клочьями отделялась от его тела.

Я отдавал себе отчет в том, что животное погибает от радиации, замечал, что ее уровень нарастает, но продолжал двигаться все в том же направлении. Я хотел выяснить, кто высек искру, вызвавшую атомную катастрофу? И еще меня влекла вперед тоска и беспокойство за женщину с тихим, печальным взглядом темных глаз, за девчурку, похожую на золотую статуэтку, девчурку с нежными и ласковыми губками.

Много раз я включал радио, но слушать передачи мешали сильные помехи. Только из отрывистых фраз, пробивавшихся сквозь грохочущие раскаты, я понял, что война продолжалась. Кто-то, наверное один из руководителей синих, с ликованием орал о губительной бомбардировке столицы нашей Фиолетовой республики. В другой передаче наш диктор сообщал об атомных атаках на города синих.

В полдень следующего дня верблюд пал. До последней минуты он бежал своей размашистой неуклюжей рысью, бедное безответное животное. Потом вдруг остановился, качнулся и упал на колени. Я соскочил с него. И мне показалось, что в его глазах, уже затянутых сизой смертельной дымкой, я уловил грустный упрек. Потом верблюд свалился на бок и вытянул уродливую шею.

Я достал из мешка остаток последней лепешки и крошечный кусочек сыра, выпил воду из бурдюка и зашагал на юго-запад.

Я шел и думал о том, что моя судьба мало чем отличается от судьбы моего верблюда. И я, и мои товарищи жили только для того, чтобы удовлетворять свои потребности, жили не думая, не размышляя. Мы позволяли своим хозяевам взваливать на себя любой груз, как угодно распоряжаться нашей судьбой.

О, если бы мы думали, если бы мы в свое время сознавали, что главное в жизни не счет в банке, не обладание домашним холодильником, не беспрекословное подчинение. Если бы мы это поняли тогда, когда нужно было понять!

К нашей базе, вернее, к тому месту, где она когда-то находилась, я добрался в конце третьего дня. И с трудом поверил, что передо мной база Багана. Среди черного песка торчали оплавленные и закопченные остатки бетонных и каменных стен, изогнутые и перекрученные металлические балки и пруты железной арматуры. Покалеченными птицами выглядели искореженные космолеты. Там, где недавно находилось наше подземное хранилище атомных и водородных бомб, сейчас бурлило и клокотало зловещей черной водой большое озеро. Над ним клубился пар. Это клокочущее мрачное озеро было единственным живым, движущимся пятном среди черного царства атомной смерти.

Страшная, нечеловеческая усталость и апатия приглушали во мне все чувства. И наверное, только поэтому я сравнительно спокойно смотрел на опаленные развалины.

Потом я подумал:

«Где же тот сумасшедший старик, развязавший путы, связывавшие атомную смерть? Где мой тесть, офицер-космонавт высшего класса Со? Неужели он так легко, молниеносно расстался с жизнью?»

И сейчас же мелькнула другая мысль: «А может, он ни в чем не виноват? Может быть, это только страшное совпадение?»

Я вспомнил о подземных казематах, находящихся под зданием штаба базы. Да, наверное, все начальство сидит там, в бетонной норе, спасая свою жизнь.

Я зачем-то достал свой пистолет, сдул с него песок, сдвинул предохранитель и направился к развалинам штабного здания.

С той стороны, которая была обращена к складу атомных бомб, поверхность бесформенных каменных глыб покрылась зеленоватой стекловидной пленкой. В стекло спеклись и склоны песчаных барханов, направленные в ту же сторону. Камни и песок все еще дышали жаром. И мне стало страшно, когда я подумал о той неимоверной температуре, которая оплавила эти камни и песок.

Перешагивая через мелкие обломки, я спустился по лестнице, ведущей в подземный командный пункт нашей базы.

Странно и зловеще взвизгнула тяжелая металлическая дверь.

В длинном подземном коридоре царила мертвящая зловещая тишина. Но под потолком тускло горели лампочки аварийного аккумуляторного освещения.

«Здесь кто-то есть!» — подумал я. И крикнул:

— Эй! Кто здесь, откликнись!

Из темного угла, где валялась какая-то темная груда, от моего крика метнулась целая стая крыс. Жирные, наглые, ничуть не угнетенные гибельными излучениями, они бежали лениво и неторопливо.

Где-то в конце коридора, там, где были двери оперативного каземата, смутно обрисовалась и сейчас же исчезла какая-то тень.

— Кто там? Иди сюда! — крикнул я.

И сейчас же чей-то хриплый, визгливый голос отчаянно завопил:

— Синие в штабе! К оружию!

Лихорадочными вспышками засверкали огоньки автоматной очереди, загрохотали выстрелы, особенно гулкие здесь, в пустом коридоре. Я упал на каменный пол. Десятки пуль с визгом, жужжанием и свистом заметались по коридору, отпрыгивая и рикошетя от пола, потолка, стен. Потом снова наступила тишина, особенно глубокая и гулкая.

— Какой осел там палит по своим? — в бешенстве заорал я. — Протри свои дурацкие зенки, ублюдок!

— Кто это? — робко и удивленно спросил дрожащий голос.

— Я, командир-космонавт старшего класса До.

— Командир До?! — переспросил тот же голос. — Боже мой! Командир До!..

Где-то с грохотом захлопнулась дверь.

В коридоре появилась странная, качающаяся фигура, одетая в военную форму, с автоматом в руках. Человек шел неверными, робкими шагами, и автомат прыгал у него в руках.

— Боже мой! Командир До?! Где вы, командир До?

Человек был в десяти шагах от меня, но меня не видел. Его глаза заплыли белой слизью, руки и лицо выглядели пегими от синеватых кровоподтеков, седые взлохмаченные космы падали на лоб. Эта фигура, напоминающая привидение из плохого театра, всхлипывала и приговаривала:

— Командир До! Боже мой!

И вдруг в этой нелепой, уродливой и трагической фигуре я узнал щеголеватого старшего солдата, ведавшего приказами и распоряжениями по базе.

— Боже мой! Боже мой! — причитало привидение.

Я подошел к нему вплотную и ощутил тошноту от ужаса и брезгливости. Глаза солдата заплыли белесой гнойной пленкой. А может быть, под этой пленкой уже вообще не было глаз! Из носа и ушей тоже текли гнойные выделения.

«Смотри, любуйся! — напомнил мне ехидный внутренний голос. — Это все сделала с ним губительная радиация. Это — твое будущее, До!»

— Что у вас здесь произошло, черт вас подери! — нарочито грубым тоном спросил я, стараясь заглушить проклятый внутренний голос.

— Несчастье! О, какое несчастье, мой командир, — плачущим бабьим голосом заговорил солдат. — Через три часа после того, как я передал командиру Ло приказ о бомбежке этого городка синих с таким трудным названием…

— Ты передал Ло приказ о бомбежке?

— Ну конечно! Личный приказ командира базы офицера-космонавта высшего класса Со об атомной бомбежке этого самого богом проклятого городка, — продолжал докладывать этот полутруп.

«Летела птичка и снесла в полете яичко… А яичко-то не простое, а… атомное», — вспомнил я добродушный голос тестя.

Значит, это он! Значит, это по его приказу, глупому и эгоистичному, опустошается сейчас планета и гибнут люди! Меня жгла ненависть к этому человеку. Но я сдержал себя.

— Продолжайте! — сказал я раскачивающемуся передо мной жалкому и нелепому призраку с автоматом, стараясь не смотреть в его безглазое лицо. — Что случилось через три часа после того, как вы передали приказ командиру Ло?