Голос погибшей планеты

И я остался…

Не знаю, наверное, я очень скверный человек, потому что любил сразу двух женщин. Они были очень, разные: Ва, напоминавшая бурный и чистый горный ручей, своенравный и шумливый, и Фати — тихая, теплая и нежная струйка, ласкающая сердце.

Об этом я подумал уже сейчас, вспоминая прошлое, такое прекрасное и невозвратимое.

А тогда я не думал — я просто жил, просто наслаждался возможностью дышать всей грудью, ощущать свое сильное молодое тело, смотреть на лакированные листья пальм, на золотистые пески пустыни…

Круглые сутки, свистя реактивными двигателями, над пустыней вдоль горного хребта кружили наши бомбардировщики, вооруженные атомными бомбами. Каждые четыре часа одна группа самолетов приземлялась, а другая взлетала и принималась кружить над пустыней, военной базой, городом. Эта вечная нелепая карусель, сжиравшая огромные суммы денег, называлась «непрерывной боевой готовностью».

Раз в несколько дней с дьявольским гулом с нашего космодрома — площадки сплавленного в стеклообразную массу песка взмывали в небо самолеты-ракеты, вооруженные лазерным оружием. Они уносились в космическое пространство для того, чтобы после различных маневров, затрудняющих слежение за ними, подчалить к астероиду, ставшему спутником Желтой планеты. Там, в специально оборудованном герметическом бункере — огромном стеклянном гробу, дежурила очередная смена разведчиков-наблюдателей, круглые сутки следящая за территорией Синей республики.

Когда-то, когда я ходил еще в первые классы начальной школы, на нашей планете было более десятка государств и каждое из них жило по своим обычаям и законам. Самыми крупными и сильными из них были наша Фиолетовая республика и Синяя республика. Нашу страну возглавлял президент, а страну синих — председатель республики. Все государства оказались присоединенными — одни к Фиолетовой, другие к Синен республике.

Командующий нашей базой офицер-космонавт высшего класса Со любил в высокопарных фразах расшифровывать несуществующую мудрость колоссальной глупости, называемой «непрерывной боевой готовностью». На офицерских совещаниях, в нашем клубе за бокалом ледяного коктейля наш «бочонок» произносил громкие речи. И при этом его красное рыхлое лицо принимало совершенно идиотское выражение, а крошечные свиные глазки воинственно поблескивали.

— Мы щит нашей страны, мы ее воздушные часовые, — громыхал наш «пустой бочонок». — Наши стратеги, открывшие состояние непрерывной боевой готовности, сделали гениальное военное открытие. Да, я, старый вояка, не боюсь назвать это открытие гениальным. Над сотней баз день и ночь кружат наши бомбардировщики с атомными бомбами. И если синие когда-нибудь осмелятся нанести по нашим базам ракетный удар, сотни крылатых атомных орлов — с наземных баз и из космоса — устремятся к земле наших врагов и превратят ее в безжизненную пустыню.

«Бочонок» так надоел нам своим громыханием, что насмешливый и языкастый военный инженер Гу как-то спросил его:

— Простите, мой командир! А вы не знаете, сколько денег ежедневно сжигают наши крылатые орлы, летающие над базами?

Конечно, Гу не получил от нашего командующего вразумительного ответа. Но зато, мне кажется, он заслужил немилость начальства, потому что его вскоре перевели на Северную базу, где жить труднее и беспокойнее, чем у нас.

Впрочем, никто из нас, мне думается, не принимал всерьез ни самого нашего командира, ни его «громыхающих речей». Не верили мы и в близкое нападение синих и их союзников. Ведь только дети, еще не начавшие ходить в колледж, могли поверить в глупость о счастье погибать в бою. Может быть, раньше воинственные идиоты и получали удовольствие, протыкая огромными шомполами себе подобного или получая дубинкой удар по собственной пустой голове. Но в наши дни тысячи, миллионы людей в первые же часы войны погибли бы, так и не увидев врага. Да, мы знали это.

Задумывались мы и над тем, зачем мы кружим над желтыми песками чужой, далекой страны? Для чего и для кого мы суем свои носы за горы, в чужой мир, который живет своей жизнью и нас не трогает? Но этому нас учили, это была наша работа. И мы «делали свои деньги», свой «бизнес», все другое нас не касалось.

Такова идиотская ограниченность мышления большинства граждан нашей страны, которые не хотели ничего видеть, кроме своего счета в банке, своей семьи, своего крохотного благополучия.

В этот день я был свободным от дежурства и решил поспать подольше. Но меня очень рано разбудил сигнал видеофона. Я нажал кнопку. На круглом экранчике появилась смазливая рожица «командирской мартышки» — адъютанта командира базы, девчонки, которая страшно гордилась своим званием офицера среднего класса и сожалела, что не может носить синеватой формы военного космонавта.

— Доброе утро, До! — проверещала «мартышка», кокетливо щуря свои колючие глазки. — Вас немедленно вызывает командир базы офицер-космонавт высшего класса Со. Немедленно!

У меня екнуло сердце.

— Когда прибыл из отпуска командир базы? — спросил я.

— Вчера… Поздно ночью. Повторяю: офицеру-космонавту старшего класса До приказано немедленно явиться к командиру базы.

— Сейчас буду, — выдохнул я, выключая видеофон.

Одеваясь, я представлял, какие громы и молнии сейчас обрушатся на меня. Впрочем, меня успокаивало утверждение моей Ва, что для нашего командира она является еще более высоким начальством.

Рассеянно поздоровавшись с гримасничающей «командирской мартышкой», я, одернув на себе мундир, решительно шагнул в кабинет командира базы и начал рапорт:

— Господин офицер-космонавт высшего класса…

— Не надо, сынок! — благодушным баском отозвался Со. Улыбающийся, добродушный, он шел ко мне навстречу, протягивая обе руки. — Ну, здравствуй, сынок! — Он обнял меня и прижал к своему мягкому животу. — Ну и номер вы откололи с моей маленькой Ва! У меня чуть удар не случился… Проходи, садись.

Он усадил меня за маленький столик, сам уселся напротив и долго хохотал раскатистым, гулким смехом. Потом смахнул с глаз навернувшиеся слезы и стал копаться пальцем в нагрудном кармане.

— Прежде всего моя маленькая Ва велела мне передать тебе маленький сюрприз.

Я взял у него небольшое цветное фото. С него на меня смотрел странно знакомый малыш, пухленький, улыбающийся. Я оторопело вскинул глаза на начальство.

— Не знаешь этого молодого человека? — резвился он. — Могу представить. Это мой внук и твой… сын. Его назвали Пе… Ему уже девять месяцев от роду, и я не стесняюсь признаться, влюблен в этого парня…

«Вот так Ва! Ну и сюрпризик преподнесла мне моя миленькая женушка!» — подумал я.

Мой тесть усадил меня в мягкое кресло. По его приказу «командирская мартышка» принесла нам кофе с очень вкусными пирожными и вазу с фруктами. При этом она улыбалась мне недоумевающе и льстиво, точно выпрашивая сладкий орех. Строгого и резкого командира, офицера-космонавта высшего класса со мной не было. Был пожилой добряк-отец, беседующий с любимым сыном. Он звал меня «сынком», а себя предложил называть папой, «конечно, когда мы одни», — оговорился он. Его глаза, казалось, изливали на меня не взгляды, а сладкий нектар.

— Ты знаешь, я очень рад выбору моей Ва! — сказал он, прихлебывая ароматный кофе. — Ты сразу же, как только прибыл, понравился мне. А потом ты показал себя настоящим мужниной и патриотом, когда приземлил эту синюю жабу… Сейчас перед тобой широко открыта дорога к высшим чинам и славе — ведь твое имя знает сам президент нашей страны. Скажу тебе по секрету: скоро потребуется командир базы Кория — ее теперешний заболел и уходит в отставку. Я предложил твою кандидатуру.

Я сидел счастливый и ошалелый от этого водопада сладких слов, приятных новостей, различных благ, выдаваемых мне судьбой. Но все же я пролепетал просьбу:

— Мне бы очень хотелось получить отпуск, повидаться с Ва и… с малышом.

Командир гулко захохотал, и его круглый живот волнами заходил под. мундиром.

— Понимаю, понимаю тебя, сынок! — благодушно зарокотал он. — Сам был молодым офицером и так же стремился к своей любимой… — Он стал серьезным. — Но в настоящее время все отпуска строжайшим образом запрещены. Как только хоть немного смягчится международное напряжение, я тебе предоставлю двухмесячный отпуск… К этому времени наша Ва закончит оборудование уютного гнездышка на окраине столицы — домик из семи комнат, сад, мраморный бассейн, фонтан… Я, сынок, не из бедняков, а Ва — моя единственная любимая дочурка. Вы и маленький Пе не будете ни в чем нуждаться. — Он вздохнул, и его лицо стало озабоченным. — Правда, в последнее время мои финансовые дела идут не так хорошо, как хотелось бы. Но я уверен, что с твоей помощью они быстро поправятся.

Конечно, я сейчас же спросил, какая от меня требуется помощь?

И тут мой добродушный и ласковый тесть посвятил меня в свои финансовые дела. Он был одним из инициаторов и директоров широко рекламируемого строительного концерна «Счастливые города». Эта корпорация на деньги своих акционеров в разных районах страны строила подземные атомные убежища. Дело велось с большим размахом. Сооружались не примитивные бункера, а настоящие города, со своими атомными силовыми станциями, подземными садами, кинозалами, огородами, крупными воздухоочистительными установками. Каждому держателю акций гарантировались подземные апартаменты из одной или двух комнат со всеми удобствами, питание в течение двух лет, пользование всеми благами цивилизации.

— И вот, понимаешь, сынок, появились жулики-конкуренты, широко рекламирующие эти самые «спасительные» таблетки, якобы избавляющие от гибельных последствий радиации и излечивающие лучевую болезнь, — с брезгливым видом пояснил мне мой тесть. — И сразу уменьшился спрос на наши акции. А у нас, кроме уже построенных шести подземных Счастливых городов, еще двенадцать находятся в стадии строительства. Требуются деньги, деньги и еще раз деньги. А их у нашего концерна почти нет.

Я удивленно воскликнул:

— В чем же может заключаться моя помощь?

Мой тесть бросил на меня неимоверно ласковый взгляд, встал с кресла и шариком подкатился к прикрытой занавесом оперативной карте, висящей на стене.

— Иди-ка сюда, сынок, — позвал он.

Я подошел. Мягкая рука обняла меня за плечи. Он слегка тряхнул меня, полнокровный, веселый и ласковый добрячок. Другой рукой он раздвинул шторки. Перед нами была схема нашего участка границы — золотыми океанами расстилались пустыни, чернели кружки городов и селений, извивались ленточки дорог. Посредине карту рассекало коричневое переплетение горных хребтов. Все это мне было знакомо по полетам, все это я видел из стратосферы и космоса.

Мой тесть Со небрежно ткнул рукой в черный кружок, находящийся чуть поодаль границы на территории Синей республики.

— Вот есть здесь никчемный малюсенький городишко, — презрительно скривив губы, проговорил Со. — Всего тысяч десять населения. Промышленность — трикотажные мастерские и заводик кондиционеров. Ну, есть еще здесь военная школа штурманов-космонавтов… Хорошо бы уничтожить это вонючее гнездо… — Со взглянул на меня маленькими колючими глазками. — Выжечь, чтоб и следа не осталось.

— Как?! Каким образом? — растерялся я.

— Каким образом? — Мой тесть рассмеялся и потряс меня за плечи. — А очень просто! Как в детской сказке… Летела, летела птичка, снесла птичка в полете яичко… А яичко-то не простое, а… атомное…

— Атомное? — я вздрогнул и обернулся к Со. — Но это же станет началом всеобщей атомной войны!

— Не станет! — резко выкрикнул Со. И убежденно повторил: — Не станет! Неужели, сынок, ты думаешь, что синие пойдут на риск истребительной атомной войны из-за паршивого маленького городишка? Конечно, нет! Начнется обмен нотами, взаимные угрозы, извинения — все то, что называется дипломатией. А нам очень нужен, просто необходим один такой локальный, малюсенький атомный взрыв…

— Зачем?

— Чтобы напомнить людям о настоящей войне, которая угрожает не только радиацией, но и жаром атомной вспышки, и ударами взрывной волны… Пусть люди вспомнят, что от удара атомной смерти их не спасут жалкие таблетки этих аптекарей… — Со рассмеялся. — И ты, сынок, будешь той самой курочкой, которая уронит атомное яичко…

— Я?! — Меня захлестнули растерянность и ужас. — Я не смогу этого сделать, командир. Ведь там, в этом городке, люди, десять тысяч мирных людей…

— Десять тысяч наших потенциальных врагов, десять тысяч синих, — жестким голосом проговорил Со.

— Нет, мой командир… Я не смогу… Это же будет массовым убийством. Не надо этого делать, мой командир, не надо, прошу вас, прошу вас за Ва, за маленького Пе…

Со нахмурился, лицо его приняло жесткое и строгое выражение.

— Иди подумай, серьезно подумай, офицер-космонавт До, — тихо и сухо сказал он. — Я думал, что ты сильнее и тверже, сынок… Иди! Завтра ты дашь мне окончательный ответ.

Взволнованный, потрясенный, я вышел из кабинета командира базы и пошел домой.

«Как быть? — терзался я. — Как помешать совершению этого злодейского нападения на мирный городок, нападения, которое, как я считал, могло стать искрой, от которой запылает пожар всеобщей истребительной войны? Какой ответ мне дать этому человеку, который способен легкомысленно играть судьбами планеты?»

Через полчаса меня по тревоге вызвали в штаб, и дежурный офицер приказал немедленно вылететь на астероид с грузом сжатого воздуха и секретным пакетом для начальника смены косморазведчиков.

От почти незаметной площадки-причала, оборудованной на астероиде, я отчалил на восходе солнца. К нашему секретному разведывательному посту было трудно причаливать, и очень легко от него отчаливать: надо только убрать магнитные присоски, и космолет под силой притяжения планеты начинал падать в бездну. Потом на солидном расстоянии от астероида включались двигатели и прокладывался курс на нашу базу. К этому времени Желтая в иллюминаторах представлялась чем-то вроде крупного шершавого, тронутого полосками гнили апельсина. Входить в атмосферу планеты надо было по касательной, чтобы постепенно погасить неистовую скорость полета. Весь путь от астероида до нашего ракетодрома занимал около четырнадцати часов. Первые восемь часов космолет обычно вел автопилот — механизм надежный и проверенный.

И в этот раз я полностью доверился автопилоту, а сам решил по-штудировать новую инструкцию по космическим контактам — еще год назад я был включен в списки космопилотов, которые должны были лететь к далеким планетам, пригодным для колонизации. Эта инструкция была написана так бездарно и скучно, что я незаметно для самого себя заснул.

Меня разбудил резкий, тревожащий сигнал наблюдателя-индикатора. Я проснулся и сразу же бросил взгляд на маршрутную карту. Здесь все было в порядке — стрелка автопилота точно следовала линии проложенного курса.

Но на самой планете творилось что-то странное. На ее золотистокоричневой поверхности то и дело вспухали пепельные дымовые клубочки, мелькали ослепительные огневые вспышки.

Я не сразу понял, что это — война, это — начало гибели моей родной планеты.

А когда я понял, что вижу из космической дали, меня охватило жуткое чувство одиночества и отчаяния. И сразу же вспыхнула тревога за близких — за маленькую женщину с печальными огромными глазами, в которых тонешь, как в темном ночном озере, за маленькую девочку, которая еще недавно радостно приветствовала мой приход. А уж потом я вспомнил о моей задорной, смеющейся Ва и крошечном Пе, которого я никогда не видел. С удивлением и раскаянием я пытался понять, почему же это так? Неужели же эта темнокожая женщина и ее ребенок для меня ближе и дороже жены и родного сына?

А израненная, искалеченная Желтая планета уже стала размером с арбуз. Она вся дымилась и словно трепетала от мучений. Но атомные вспышки на ней стали значительно реже.

Я навел аппарат дальновидения сначала на нашу базу Багана, затем на столицу, где жили Ва и Пе. Но разглядеть ничего не удалось, кроме клубящейся бурой дымки. Таким же непроницаемым дымным заслоном была прикрыта и территория Синей республики. Показания радаров передергивались и искажались. Мне удалось разглядеть только несколько острых темных горных вершин, высовывающихся из океана клубящегося мрака.

Да, это была война. А я являлся военным, офицером-космонавтом старшего класса и не имел права на долгие размышления и сомнения. Я должен был действовать.

Атомного вооружения на корабле не было, имелись только два лазерных излучателя средней дальности и обычные автоматические пушки. Я проверил их и убедился, что все это вооружение в полном порядке. После этого занялся проверкой состояния средств защиты, как требовала инструкция. Облачился в антирадиационный защитный костюм, напоминающий космический испытательный. Пополнил необходимыми припасами и медикаментами заплечный ранец, не забыв уложить туда пять упаковок «спасительных» антирадиационных таблеток.

Каждые пять-шесть минут пытался установить радиосвязь с базой Багана. Но в эфире непрерывно грохотали какие-то разряды, то появлялись, то исчезали взволнованные, испуганные, истеричные голоса, требовавшие помощи, указаний, принятия мер, так же как и я, вызывающие кого-то.

Сразу же после входа в атмосферу планеты я выпустил крылья моего космолета. Вокруг машины за иллюминаторами забилось, затрепетало яростное багрово-фиолетовое пламя. Перестали действовать и приборы дальновидения, и радио, только стрелка автопилота медленно ползла по карте, придерживаясь красной линии проложенного курса.

Это было привычным по прежним полетам. Прежде чем заходить на посадку, предстояло не менее десятка раз обогнуть по пологой спирали всю планету, чтобы погасить бешеную космическую скорость и дать немного охладиться машине, раскаленной трением об атмосферу.

На высоте пятидесяти километров от поверхности планеты я отключил автопилот и взял управление «на себя». В это время я уже не думал ни о размерах атомной катастрофы, ни о судьбе близких мне людей — я превратился во что-то вроде бесчувственного робота, действующего по заложенной в него программе, — такова была сила военной муштры.

Скорость полета постепенно уменьшалась, огненные вспышки плазмы за иллюминаторами погасли, я почувствовал, что космолет послушно подчиняется движениям моих рук. Видимость стала быстро улучшаться, но мне было ясно, что на поверхности Желтой бушуют неистовые бури — это было заметно по мельканию просветов в беспрерывно клубящихся под крыльями тучах.

И приборы, и горные пики, мелькавшие внизу, показали, что я выхожу на нашу базу.

И тут резкий вскрик автонаблюдателя напомнил мне, что я в воздухе не один и идет война. Совершенно механически, по выработанному многочисленными тренировками правилу, я круто бросил космолет вверх. И почти коснувшись моей кабины, мимо скользнули дьявольские ослепительные лучи лазерных излучателей.

Потом мимо пронесся и напавший на меня космолет, похожий на остроносого и горбатого ящера. Это была какая-то доля секунды, но я успел разглядеть синие треугольники на его желтых крыльях и бьющее из дюз алое пламя.

Я знал, меня этому учили, что попасть в мчащийся космолет и лазерным лучом, и из автоматических пушек очень трудно — слишком велика скорость полета, и моего, и противника. Но в боевой карусели бывает одно мгновение, одна точка стремительного полета, когда космолет, набрав высоту, перед тем как броситься вниз, словно зависает в воздухе.

Приборы показали, как космолет, напавший на меня, вышел из пике и снова стал набирать высоту, чтобы обеспечить себе благоприятные условия атаки. Я нацелил оба лазерных излучателя в эту предполагаемую точку. И стал ждать. И нажал кнопки.

Я видел, как белые лучи перерезали космолет моего врага — отхватили у него левое крыло и отделили носовую часть.

Но в тот же момент что-то грохнуло у меня за спиной, мой космолет закружился облетевшим листком, в иллюминаторе замелькали горы, небо, облака, рыжая поверхность пустыни.

«Самонаводящаяся ракета!» — понял я, рывком надвигая прозрачное забрало космошлема и другой рукой нажимая красную кнопку аварийного выброса.

Взрыва патрона я не услышал. Меня так резко швырнуло вверх, что я на мгновение потерял сознание.

Пришел в себя я уже под раскачивающимся парашютом и понял, что катапульта сработала четко. Внизу подо мной расстилалась рыжая, раскаленная пустыня, где ничего и никого не было.

И вот тут-то я понял, что только что летал совсем рядом со смертью. Мне стало страшно. И еще я почувствовал, что задыхаюсь, так как забыл включить систему дыхания гермошлема. Почти не соображая, что делаю, я открыл прозрачное забрало и откинул за спину эластичный гермошлем. И чуть не задохнулся в потоке воздуха, хлынувшего мне в легкие…

Мелкий золотистый песок был мягким и горячим. Я ткнулся в него лицом, потому что кресло пилота, спустившееся вместе со мной, легло набок, на склон огромного бархана. Песок обжег мне щеку, и я, чертыхнувшись, рванул замок ремня, привязывавшего меня к креслу. Замок щелкнул и открылся. Я вскочил на ноги.

Песчаный ожог как будто уничтожил слепой, отчаянный страх, охвативший меня. Мысли сразу стали четкими и ясными. Я знал, что на юго-западе, примерно в ста пятидесяти километрах от меня, находится Багана. Я должен, я обязан дойти до нее, чтобы выяснить, кто же выполнил волю командира Со и высек первую искру атомного пожара? А может быть, отец моей Ва, добродушный толстяк, и ни при чем, может быть, это синие нанесли по моей стране внезапный атомный удар?

А еще меня тревожила судьба Фати и маленькой Нази. Раньше я как-то не думал, люблю ли я эту тихую маленькую женщину и девчушку, похожую на изящную бронзовую статуэтку. Мне просто с ними было хорошо и уютно. А вот теперь меня точило чувство тревоги…

Я проверил свой пистолет, достал из-под сиденья пилотского кресла аварийный мешок — флягу с чаем, маленькую пластмассовую коробку с галетами и колбасой, компас и пачку сигарет. Определившись по компасу, я бодро зашагал на юго-запад.

С каждым шагом песок становился все более рыхлым и горячим. Пустыня напоминала уголок ада, специально оборудованный для грешников-стяжателей. Все кругом было золотым — горы песка, небо, и даже воздух желтый и раскаленный. И кругом — ни клочка тени, ни кустика, ни деревца, только бесконечное море пламенеющих песчаных волн, подернутых легкой извилистой рябью.

Страшная жажда сжигала рот и горло. Язык казался огромным, сухим и жестким, как наждачное точило. Время от времени я смачивал рот глотком теплого чая — только смачивал. Ведь чая было всего пол-литра, а я был обязан дойти до цели!

Становилось все жарче. Мои мысли начинали путаться.

…Я снова видел зловещее, темное облако атомного взрыва. Сотни детских рук — обугленных, жалких, скрюченных — схватили меня за комбинезон и поволокли к огромному костру. Я плакал, молил, пытался вырваться, но ничего не мог сделать. Меня сунули головой в клокочущее пламя.

Боль ожога вернула мне сознание. Я лежал на склоне бархана, уткнувшись лицом в раскаленный песок. Сзади до самого горизонта тянулся извилистый пунктир моих следов. Губы потрескались от жары, рот был шершавым, меня томила страшная жажда.

Не раздумывая, словно в полусне, я отвинтил крышку фляги и большими жадными глотками стал пить чай. Прояснившееся сознание требовало, чтобы я берег этот чай, экономил его, но я не мог оторваться от горлышка фляги. Осушив флягу, я отбросил ее в сторону.

И тут снова вернулось отчаяние. Сто пятьдесят километров отделяло меня от Баганы, сто пятьдесят километров диких, мертвых, раскаленных песков. Конечно, я не смогу их пройти — без воды, под этим безжалостным, раскаленным солнцем. Так зачем же растягивать мучения, если гибель неизбежна!

Я достал пистолет и вложил в рот его теплое, пахнущее машинным маслом дуло….