Литературная Газета 6565 ( № 35 2016)

В Сергее Довлатове писатель проснулся на зоне, где он служил в ВОХРе. 

 

Как это случилось: прибежал охранник и сообщил, что «возле шестого барака кирная баба лежит». Все свободные охранники устремились к шестому бараку. Довлатов тоже пошёл, хотя не сразу. Общение с кирной бабой описано без подробностей, просто указано, что он оцарапал себе щеку её железной брошкой. Остальное можно домыслить. 

 

Когда Довлатов вернулся, сел к столу и записал своё первое предложение к первому в своей жизни рассказу, в нём проснулся писатель. Как говорила Анна Ахматова, «когда б вы знали, из какого сора растут стихи». 

 

В случае Сергея Довлатова, именно из сора и грязи вырос его первый сборник «Зона». 

 

Я не критик, но для меня лично Довлатов – классик. Он сказал о своём времени самое важное и определяющее. Его герои страдают не меньше, чем герои Солженицына, но они «горят в более весёлом аду». 

 

О Довлатове можно сказать пушкинскими словами: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал». 

 

Три позиции: чувства добрые, восславил свободу, милость к падшим. Всё это представлено в творчестве Довлатова. При жизни он не мог пробиться к признанию, но его посмертная слава была ошеломительной. 

 

«Народ собирается там, где что-то происходит, и никогда не собирается там, где ничего не происходит». Жванецкий. 

 

Вся Россия кинулась читать Довлатова. Почему? Потому что здесь что-то происходит. Что именно? Большой талант, переходящий в гениальность. 

 

Может быть, я преувеличиваю Довлатова. А может быть, преуменьшаю. Когда-нибудь он будет назван классиком вместе с такими именами, как Достоевский и Чехов.

Александр СЕГЕНЬ:

– Довлатов – настоящий писатель. Именно потому он не был нужен раньше, не очень-то нужен и сейчас. Потому что настоящие всегда мешают тем, кто себя изо всех сил делает писателями. Мешают своей лёгкостью, естественностью и жизненными смыслами, которые подаются как бы невзначай, без натужного проповедничества и давления на читательское сознание. Довлатов – русский прозаик с утончённым и ненапускным чувством России, русский в своей неприкаянности, неумении устроить жизнь, сделать карьеру, добиться процветания, материального благополучия. Его отвергали публикаторы в Советском Союзе, а когда в эмиграции к нему стал приходить успех и за 12 лет вышло 12 книг, это тоже не понравилось – там. И сейчас из уст какого-нибудь литератора, возомнившего себя мэтром, можно услышать с укоризной и презрением: «Почему любят Довлатова? Он слишком доходчивый». А разве Пушкин, Лермонтов, Шолохов, Шукшин не вполне доходчивы до читателя? Доходчивость, проникновенность, душевная теплота, сопереживание своим героям, грусть и радость жизни – вот что составляет творчество настоящего писателя, каковым я считаю Сергея Донатовича Довлатова с его великолепными сборниками «Заповедник», «Чемодан» и другими произведениями, чуть менее, но тоже значительными.

По законам пропаганды

По законам пропаганды

Литература / Литература / ПЕРСОНА

Замостьянов Арсений

Теги: Сергей Довлатов , проза , журналист

Утончённый, печально-дурашливый образ Довлатова плохо согласуется с его публицистикой – прагматичной и расчётливой

Сергей Довлатов стал читательской сенсацией девяностых. Так вышло, что писателя начали широко издавать в России вскоре после его смерти. Когда растерянные экс-читатели «толстых» журналов в погоне за хлебом насущным почти забыли про литературу, спрос на Довлатова только увеличивался.

В тусклое и опасное время для многих он стал утешителем. Читали его, как ни странно, с ностальгией по уютным страданиям «застойного» времени. На выручку приходил юмор – не затёртый, особого помола. К тому же у Довлатова пробивалась обаятельная интонация, он не топорно работал со словом. Ему прилежно подражали, его торжественно цитировали. В меру легкомысленный, в меру утончённый, с узнаваемым лирическим героем. Этот джентльмен постоянно страдал от собственных компромиссов с советской властью. То есть – с редакциями, с идеологическими установками, с политическими устоями. И вот, наконец, он хлопнул дверью и оказался в стране Эллы Фитцджеральд. То есть – в царстве свободной импровизации, без авторитарного регламента.

Между прочим, многим запомнилась такая довлатовская байка:

– Толя, – зову я Наймана, – пойдёмте в гости к Лёве Друс­кину.

– Не пойду, – говорит, – какой-то он советский.

– То есть как это «советский»? Вы ошибаетесь!

– Ну, антисоветский. Какая разница.

Философская реприза и даже примирительная. Вроде бы в этой системе любая партийность воспринимается как пошлость. Но статьи из сборника «Марш одиноких» написал член партии антисоветчиков. Или артист, который перевоплотился в агента империализма.

С какой цитаты начать? Глаза разбегаются. Для затравки – самое невинное рассуждение. «Есть в советской пропаганде замечательная черта. Напористая, громогласная, вездесущая и беспрерывная – советская пропаганда вызывает обратную реакцию. Критикуют фильм – значит, надо его посмотреть. Ругают книгу – значит, стоит её прочитать. На кого-то персонально обрушились – значит, достойный человек» . Представим себе подобный пассаж, например, у Бернарда Шоу или Хемингуэя. Навряд ли они бы отнесли этот парадоксальный закон пропаганды исключительно к советским реалиям. А наш новый американец настолько пристрастен, что и его слова, если призадуматься, должны вызывать «обратную реакцию». Наверное, непросто ему приходилось с американскими университетскими левыми…

Дальше – ярче. Идёт матч за звание чемпиона мира по шахматам. «Мне говорили, что у Корчного плохой характер, что он бывает агрессивным, резким и даже грубым. Что он недопустимо выругал Карпова, публично назвал его гадёнышем. На месте Корчного я бы поступил иначе. Я бы схватил шахматную доску и треснул Карпова по голове. Хотя это неспортивно и даже наказуемо в уголовном порядке. Но я бы поступил именно так. Я бы ударил Карпова по голове за то, что он молод, за то, что у него всё хорошо, за то, что его окружают десятки советников и гувернёров. А за Корчного я болею не потому, что он живёт на Западе, и, разумеется, не потому, что он еврей. А потому, что он в разлуке с женой и сыном. И ещё потому, что он не решился стукнуть Карпова доской по голове. Полагаю, он желал этого не меньше, чем я» .

Вот такая спортивная борьба – доской по голове. Ибо ненависть к советской власти в этой системе ценностей – святая ненависть, а гроссмейстера Карпова воспринимали как посланца этой самой советской власти. Такие раскрепощённые интеллектуалы, как Довлатов, должны были, во-первых, окормлять русскоязычную аудиторию, а во-вторых – отваживать западных левых от всего советского.

В томике довлатовской публицистики можно найти две беспристрастные оценки: по его мнению, советские спички были прочнее американских, а ещё ленинградская милиция удостоилась похвалы за оперативную работу по нейтрализации уличных хулиганов. В Штатах 35 лет назад, по мнению писателя, с этим дела обстояли хуже. Больше добрых слов о советском пейзаже не нашлось. «Ну, полетел Гагарин в космос. Ну, поднял Власов тяжеленную штангу. Ну, построили атомный ледокол. А что толку?.. Меня удручала сталинская система приоритетов. Радио изобрёл Попов. Электричество – Яблочков. Паровоз – братья Черепановы. Крузенштерн был назначен русским путешественником. Ландау – русским учёным. Барклай де Толли – русским полководцем. Один Дантес был французом. В силу низких моральных качеств» .

Наверное, чтобы по достоинству оценить этот иронический пассаж, нужно быть на двести процентов эмигрантом, который даже атомного ледокола в бинокль не видит. Когда же речь заходит об Америке – вступают в силу слащавые законы рекламы. «Мы знаем, что Картер набожен, честен и благороден. Мы знаем, что Рейган твёрд, принципиален и бережлив» , – ну просто идиллия! А мог бы Довлатов написать, например, что Брежнев добродушен и сентиментален, а Андропов – хитроумен и аскетичен? Или это – тайна за семью печатями? Но он рекламирует не Брежнева, а Рейгана и эмиграцию в США. А Брежнев, по законам жанра, – чудовище, наложившее пяту на Афганистан. И – никаких сомнений. Когда речь заходит об американских политических лидерах, сатирик забывает об иронии и начинает рассуждать, как передовой сталевар на съезде КПСС. Мы привыкли, что Довлатов высмеивает приторные похвалы начальству. Но в Америке, как известно, ходят вниз головой…

Он брезгливо отшатывался от стариков из Политбюро и даже не пытался разобраться в резонах политики Кремля, а по существу – отказывал советским людям в праве на существование. А ведь эта общность – советский человек – не была фикцией, она и сегодня существует. Хотя, увы, всё глуше и глуше. А иногда члены КПСС в интерпретации публициста напоминают угрюмых и кровавых чудовищ из триллеров. «Статья Огаркова действительно производит жуткое впечатление. Маршал говорит, что большевики способны нанести Америке превентивный термоядерный удар. По его мнению, такая война не означает гибели человечества. Огарков думает, что в этой войне можно победить» . Вот такой страшный ястреб – маршал Николай Огарков. Только Джеймса Бонда со стороны сил добра не хватает.

В программе Генриха Боровика «Камера смотрит в мир» в 1986 году без купюр был показан американский документальный фильм «Русские здесь» – как свидетельство о горькой судьбине бывших советских граждан в США. Показали там и Довлатова, произносившего привычное: «В России каждое утро я шёл на работу и точно знал, что мне делать. Каждый месяц мы получали указания – что писать, каким образом думать. И я знал, что господин Франко – плохо, а господин Альенде – хорошо» . Ну, а в Америке – свобода, самостоятельность и журналисты живут трудно, но честно. И вполне добровольно убеждены, что Рейган – хорошо. Боровик не стал отмалчиваться, прошёлся по коллеге немилосердно: «Некто Доблатов, бывший главный редактор эмигрантской газетёнки… За что его выгнали? Думаю, что как раз, может быть, за то, что он не так и не того хвалил, не так и не того ругал, как этого хотелось бы его сионистским хозяевам».

Так мэтр пропаганды может пожурить юнгу. И тут уж не до обид – даже если Боровик умышленно исказил фамилию коллеги. Вышколенные перестройщики привычно расчехвостят советского пропагандиста. Приспособленец, жалкий агитатор, конъюнктурщик – всё это по адресу Боровика звучало многократно. А Боровик просто тоже участвовал в холодной войне. И защищал наши, а не американские блиндажи. И, что бы ни говорили нынешние антисоветчики, был журналистом высокого класса. Одним из лучших по обе стороны океана. Он не проращивал ненависть к противнику, не призывал к войне миров. Журналист Боровик защищал свои цвета и идею социализма. Защищал право нашей страны на самостоятельное развитие, право на суверенитет. Агитплакаты Боровика миролюбивее, объективнее. И убедительнее, если беспристрастно относиться к политическому контексту. Они рассчитаны на тех, у кого кроме безусловных рефлексов бывают сомнения. А радио «Свобода» и газета «Новый американец» просто бранятся. Отчаянно, но, к сожалению, ещё и расчётливо. Боровик тоже мог перебежать на ту сторону – и материально выиграл бы. Как же, орденоносец, почти член ЦК – и «выбрал свободу». Такие сенсации без бюджета не остаются.

А время было контрольное – начало восьмидесятых. Афганский кризис обернулся поражением Советского Союза, прежде всего на пропагандистском фронте. И Довлатов, конечно, не остался в стороне, хотя вряд ли разбирался в политических нюансах борьбы за Кабул. «Афганская трагедия знаменует новый исторический этап. Увы, американскому народу приходится выбирать между твёрдостью и катастрофой. Западный экспорт хлеба и мяса лишь укрепляет тоталитарную систему. Обогащает партийную верхушку. Освобождает новые средства для подготовки к войне. Печально, что советские руководители и крупные американские торговцы временами действуют заодно. Обидно, что призывы русских диссидентов заглушаются голосами сторонников разрядки. Лишь перед единством демократии Союз будет вынужден отступить!» То есть публицист, который ещё вчера ужасался агрессивности Огаркова, отвергает компромиссы и требует тотального бойкота советской страны, а то и войны на уничтожение. Расслабленный философ оказался отпетым максималистом.

Перед нами крепко сбитый политический боец, который в значительной степени верит в то, к чему призывает. В борьбе с советской угрозой временами он даже оказывается решительнее Рейгана. По нынешним временам это уровень сенатора Маккейна. По тогдашним – почти ровня Солженицыну, которого Довлатов критиковал по тактическим и стилистическим вопросам. Совсем не похож автор этих строк на обаятельного разгильдяя из повести «Заповедник». И нет сомнений, что Довлатов здесь аккуратно и эффектно лавирует по правилам пропагандистской игры. В милейшем журнале «Костёр» или в «Советской Эстонии» крутить политическую шарманку считалось делом почти постыдным. По крайней мере, так это воспринимается в прозе Довлатова. А в США он борется с воображаемым противником не без воодушевления – почти искреннего. Неужели влюбился в политическую систему и решил бороться до последнего выстрела за победу в холодной войне? Кажется, Довлатов совсем отрицал роль социалистической идеи. Переменил бы он мнение, если бы увидел результаты слома советской системы? Многое тут напоминает современные призывы к люстрации и декоммунизации. Радио «Свобода» в этом смысле и 35 лет назад задавало тон. Вроде бы они добились своего, но что-то не слышно победных реляций. Оказалось, что вместе с советской властью упразднено и просвещение.

Время нынче взвинченное, баррикадное, все только и рыщут – кого бы запретить или дисквалифицировать за мельдоний, чей бы памятник свергнуть. И эта притча – вовсе не про зловредного американского агента, которого по законам полувоенного времени нужно выкорчевать или освистать. Просто не стоит принимать за чистую монету обманчивые манёвры холодной войны. А она, увы, и сегодня в разгаре. И некоторые политические комментаторы – что в Штатах, что у нас – напоминают порой публицистов «Нового американца». 

Сказки о злой Москве и добрых людях

Сказки о злой Москве и добрых людях

Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд

Галкина Валерия

Теги: Юрий Серов. Главные вещи.

Юрий Серов. Главные вещи. – Рыбинск.: Цитата Плюс, 2016. – 230 с., ил. – 2000 экз.

«Главные вещи» – это дебютная книга прозы молодого российского писателя Юрия Серова, в которую вошло более десяти повестей и рассказов. С точки зрения тематики в сборнике можно выделить две своеобразных красных нити: судьба провинциала, при­ехавшего покорять Москву («Снег», «Спичка», «Городская тоска»), и сиротство и беспризорность («Гимназия для умников», «Дыхание жизни»). В целом же нужно отметить, что в своей прозе писатель затрагивает серьёзные, социально значимые темы, и это безусловный плюс.

Москва в произведениях Серова – неприветливый город, перемалывающий всё живое в огромных железобетонных челюстях. Молодые и наивные провинциалы приезжают сюда с большими амбициями, а потом либо смиряются с приготовленной им безжалостным мегаполисом жалкой ролью, либо бесславно возвращаются домой – и в первом, и во втором случае Москва побеждает.

Рассказы о сиротстве и бродяжничестве отличаются захватывающим сюжетом и держат в напряжении. Особенно удачен сюжетный поворот в рассказе «Гимназия для умников»: неожиданный финал застаёт читателя врасплох, заставляя надолго погрузиться в мысли о судьбе беспризорников.

Пожалуй, некоторую речевую небрежность можно считать самым большим минусом книги: нелепости вроде «снега навалило по пятки» или «когда работа не чернила белую студенческую жизнь присутствием», а также несовпадение падежей и чисел подчас просто мешают чтению. Некоторым рассказам сборника не хватает глубины: большей продуманности причинно-следственных связей, анализа, психологизма. Наверное, сегодняшний мир слишком циничен для таких наивно-простых историй. И когда читаешь о банде малолетних преступников, которые, оказавшись в детдоме строгого режима, неожиданно решили перейти на путь истинный – поступить в училище – и как по волшебству превратились в исключительно положительных персонажей, трудно сдержать недоверчивую усмешку.

Первый после Кобы

Первый после Кобы

Книжный ряд / Библиосфера / ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Артамонов Владимир

Теги: Вячеслав Никонов. Молотов: Наше дело правое.

Вячеслав Никонов. Молотов: Наше дело правое. В 2 кн. Кн. 1. – М.: Молодая гвардия, 2016. – 471 [9] с.: ил. Кн. 2 - 524 [4] с.: ил. – 5000 экз.

Вячеслав Никонов выпустил биографию Молотова

В честь Вячеслава Молотова называли города и веси, заводы и академии, лимузины и гранаты. Его подпись стояла под историческими документами – договорами, указами и приговорами. В его жизни были подполье, охранка, все основные тюрьмы империи, ссылки и побеги – революционной романтики он вкусил сполна. Однако в историю вошёл как праг­матик.

Вместо родовой – «музыкальной» – фамилии он выбрал себе пролетарский псевдоним – и тем самым определил и судьбу. Принятое имя наделило юного революционера новым темпераментом – Молотов наносил и принимал удары бесстрастно.

«Твердокаменнейший человек» , – охарактеризовал его Константин Симонов.

«Господин «Нет!» – называли его западные дипломаты.

Молотов вёл подрывную деятельность против царского правительства, затем буржуазного Временного, потом возглавил Совнарком, а спустя годы был вновь объявлен врагом государства. Революция съедает своих сыновей, однако Молотов оказался ей не по зубам.

У каждого писателя свой Сталин – у Рыбаса, Бушкова, Радзинского, Авторханова, Троцкого, Волкогонова, Резуна-Суворова. А вот Молотов как будто общий, фабричной выделки, со штампами реплик – сподвижник или подельник, в зависимости от убеждений автора, но функционально везде одинаковый, эдакий красный Голем. Молотов не раз попадал в книжный переплёт, но изображался всего лишь одним из избранных бояр, тонкошеей тенью на пирах Валтасара – он неизменный, но всегда второстепенный персонаж ближнего круга.

Для Вячеслава Никонова, внука и биографа, он, понятное дело, главный герой. Родственные чувства могли работе историка помешать, жизнеописание высокопоставленного деда рисковало выродиться в парафраз «краткого курса ВКП(б)» с вкраплением затрапезных снимков из домашнего фотоальбома, а в научном отношении оказаться даже слабее немощных перестроечных разоблачений. Никонов, конечно, пристрастен, но он хотя бы честно об этом говорит во введении к молодогвардейскому двухтомнику: «И единственное моё оправдание состоит в том, что до сих пор мне не довелось прочесть ни одной объективной книги. Все они субъективны по определению, потому что их писали люди» .

Молотов размышлял, когда другие рассуждали, молча вершил дело жизни, когда другие оказывались не у дел. Присягнувший партии в бунташной юности, он оставался её солдатом дольше всех – впрочем, досталось Молотову и от товарищей, в чистках не сгинул, но гражданской казни не миновал – был признан раскольником и вышвырнут из прежней жизни. Вернулся в строй Молотов несломленным, за правое дело он готов и пострадать – и не зря, добился своего, вернул доброе имя, вновь стал своим для миллионов трудящихся – партбилет ему вручал очередной генсек!

«Старый большевик» в его случае – не фигура речи. Политический долгожитель, коммунист с дореволюционным стажем, он выдвинулся в первые ряды ещё при Ленине, был рядом с ним в дни Октября и нёс гроб с телом основателя СССР.

Конечно, не мог обойти Никонов и всегда саднящую тему роли деда в организации массовых репрессий – на этот проклятый вопрос он, видимо, пожизненно обречён отвечать в своих книгах, заметках и интервью. Автор не вершит на страницах книги суд истории с киногеничным, в духе Абуладзе, покаянием, не выступает ни прокурором, ни адвокатом – лишь дает слово своему герою, который и не думает отрицать очевидное. «Молотов не сомневался в виновности большинства главных фигурантов показательных процессов. Он неизменно советовал всем, кто обвинял его в связи с репрессиями, почитать стенограммы процессов, которые, как он утверждал, невозможно было срежиссировать» .

Молотов не пытался свалить вину за разгул террора, скажем, на опьянённых властью и кровью чекистов, мутировавших в опричников с наркомами-садистами во главе. И уж тем более он не сдавал грызущихся меж собой наследников Сталина – их лучше всего обличают автографы под проскрипционными списками. Впрочем: «Молотов никогда не относил себя к инициаторам политики репрессий и отрицал, что ко­гда-либо выступал за ужесточение наказаний» .

Вообще он никогда не поступался принципами. Так, он не предал многолетнюю дружбу с отцом народов – Кобу он оплакивал искренне, ведь был обязан ему слишком многим, даже жизнью. «Особую ответственность несёт за это Сталин. Не могут снять с себя ответственности за эти репрессии и ближайшие соратники Сталина – члены Политбюро ЦК, секретари крупнейших парторганизаций, которые знали и не могли не знать о том, что творилось в партии, в стране» .

Никонов с задачей справился – не разрывая семейных уз, он собирал материалы о Молотове со всеядностью учёного-исследователя, которому одинаково важны подсудные анекдоты, лагерные байки и машинописные воспоминания. Проведена добросовестная работа по сбору источников, автор проштудировал все доступные публикации по теме, препарировал нон-фикшен народов мира, выдёргивая из пухлых бестселлеров, академических трактатов и журнальных статей самые лакомые куски про Молотова и пустив в конце мощного байопика титры из ссылок.

Впрочем, в библиографии нет, понятно, явно уж лубочных текстов с богатой симптоматикой и некоторых работ, чьё отсутствие стоит объяснить. Не попал под обложку и Рой Медведев, который в предисловии к своему сборнику очерков о сталинских соратниках ничтоже сумняшися бросил: «Люди из окружения Сталина не были выдающимися личностями или великими политиками, и для широкой публики, на которую рассчитана серия «ЖЗЛ, нет нужды знать все подробности жизни и деятельности этих людей». Комментарии, как говорится, излишни. Однако нашлось место книге Феликса Чуева «Сто сорок бесед с Молотовым», хотя у Никонова-учёного она вызывает закономерный скепсис: записи делались с помощью незаметно включённого в кармане диктофона.

В заключение автор делится невесёлыми раздумьями: «Порой мне приходила мысль – какой бы греховной она ни была: хорошо, что дед не дожил до крушения всего, чему он посвятил свою жизнь. Сначала – Варшавского договора и социалистической системы. Затем – сверхдержавы, убитой в Беловежской пуще, – Советского Союза. А затем – и до утери его остатками – Российской Федерации – статуса великой державы» .

Шестикнижие

Шестикнижие

Книжный ряд / Библиосфера

Теги: литература , литературоведение , эссе , критика