Вторжение

«Нет, — подумал Тим, — это не совсем так». Когда в вечерних сумерках он подъезжал к Фейрхиллу, над ним довлело ощущение тяжести, непреодолимой тоски. Он хотел вырваться из этих пут — хоть на месяц-другой — избавиться от Фейрхилла, от бесконечных сухих хитросплетений законов о корпорациях, от «Брук-клуба», от попечительства в Гарварде, от федеральной комиссии по правам пешеходов, от работы. Он хотел как-то отдалиться от всего этого, снова обрести статус подростка, исключённого из школы и задуматься над смыслом жизни. Он улыбнулся в темноте. Да, дети-цветы Уолл-стрита, но почему бы и нет? И тут он столкнулся с неожиданным прямым вызовом со стороны Бена Стила. Ну, как он может объяснить Лиз, что появление Стила, Уиггинса, Марша и даже зловещего Амброса было для него подобно дуновению свежего ветра, который вдохнул в него новые силы? Откровенность их угроз лишь обострила для него ситуацию. И теперь он хочет противопоставить их ухищрениям всю силу своего мышления. Кроме того, ставки в этой партии очень высоки, а в такого рода играх соперники должны быть достойны друг друга. Но эти соображения будут для Лиз типичной туманной мужской болтовнёй.

Стил не умён? Лиз просто не представляет, насколько он остр и проницателен. Первым делом, ещё в библиотеке он намекнул на 1963‑й год и напомнил о поездке Тима в Акапулько. Конечно, Стил прямо не говорил о Джинни, но когда он сказал: «Вы там встретили женщину», Тиму стало ясно, что оба они понимают, о ком идёт речь. А потом, когда во время длинного разговора с чёрными Лиз покинула комнату и отправилась в ванную, Стил сказал: «Кстати, Кроуфорд, нам всё известно о вас и о Джексоне Дилле. Как вы предполагаете, всё ли знает ваша подруга из Акапулько?»

То есть, не оставалось сомнений, что Стил знает достаточно много о Джинни Джонс и Тиме Кроуфорде. И более того, Стил прекрасно понимал положение Тима. Например, Стил чувствовал, что если даже Тим и может пропустить мимо ушей угрозы рассказать Лиз о Джинни Джонс, он-то знает, что настоящее слабое место, на которое можно надавить, — это Джексон Дилл. Тут идёт речь о вопросах чести, о доверии, о верности слову — а Тим виновен в нарушении всех трёх заветов. И Стил попал в самую точку. Этому человеку или дьявольски повезло или же он умён и проницателен на уровне гениальности. И Тим знал, что ловушка захлопнулась.

Может быть, на самом деле ловушка захлопнулась десять лет назад, когда после первой в их браке ожесточённой ссоры Лиз на месяц улетела в Швейцарию. Тогда они были женаты всего три года и им ещё предстояло усвоить, что слишком тесная оболочка их союза может задушить мужчину и женщину, которые укрылись под её покровом. Они тогда были молоды, отчаянно самолюбивы и упрямы. Теперь ссоры с взаимными оскорблениями остались позади. В своё время они носили мучительный характер, когда на глазах рассыпались в прах все мечты. Поэтому Лиз очутилась в Швейцарии, а через несколько дней и он улетел в Акапулько. Когда через месяц они встретились в Фейрхилле, Лиз обливалась слезами радости и раскаяния и в ту ночь они решили зачать ребёнка. Но это потребовало времени, и Скотт родился значительно позже.

Тим вспоминал прошедшие события, думая об Акапулько. Время рассеивалось и исчезало, как лёгкие клубы дома, и в памяти с пронзительной ясностью мелькали лица и картины былого; он думал о Джинни Джонс, чувствуя рядом с собой стройное тёплое тело Лиз, и в то же время ему не давало покоя острое беспокойство о детях, которые, сами того не подозревая, стали заложниками.

Он видел перед собой панораму Акапулько, и «Вилла Вера» Тедди Штауфера, взнесённая высоко над заливом, блестела на солнце, как резной орнамент, вписанный в это пространство. Лёгкий ветерок морщил синюю поверхность гавани тихоокеанского побережья, надувал лоскутки белых парусов и срывал гребешки с волн. Он сидел на одном из надувных кресел, блаженно болтая ногами в тёплой воде. От слепящего солнца никуда было не деться, и он щурился даже за тёмными стёклами очков. У полукруглого бара под стеклянным навесом, располагалась голливудская публика. Все были разморены солнцем, говорить никому не хотелось, и только временами чей-то весёлый голос нарушал безмятежность дня. Стойку бара окружало кольцо загорелых тел; на женщинах были лишь узкие полоски материи, прикрывавшие груди и бёдра, а мужчины в купальных трусах щеголяли растительностью на теле. Люди постарше предпочитали располагаться на патио, а остальные полулежали на надувных матрацах, которые колыхались на мелкой половине бассейна, словно шляпки поганок. Тимом владела ленивая расслабленность этого дня, грудь охлаждала падавшая тень, ноги ощущали приятную влагу, и ему решительно не хотелось ни о чём думать.

Вода рядом с ним забурлила, он почувствовал брызги на руках и спине, и женщина, вынырнув из бассейна, расположилась на сиденьи рядом с ним. Она стянула белую купальную шапочку. У неё был несколько широковатый нос, полные губы и очень смуглая кожа. Кроме того, она была миниатюрной. Тим прикинул, что она весит не больше ста фунтов, вместе и с ленточкой её бикини и каплями воды на чёрной коже.

— Привет, — сказал он, преисполненный удовольствием от отдыха.

Она посмотрела на него.

— Привет, — выжидающе ответила она.

— Вы появились, как водяная нимфа.

Она вытерла лоб и лицо и поставила локти на стойку бара у бортика.

— Вы тут первый день? — говорила она как американка, с лёгким негритянским акцентом.

Он кивнул.

— Откуда вы знаете?

Забавляясь, она сделала вид, что старательно размышляет, сведя тонкие чёткие брови.

— Раньше я вас тут не видела. Кроме того, вы не типичны для «Виллы Вера». С одной стороны, характерная для горожанина бледность кожи. Она у вас, как рыбье брюшко. — Она пригладила короткие вьющиеся волосы.

— Я прикинул, что первые пару дней надо вести себя поосторожнее. — Эта женщина понравилась Тиму, но он чувствовал, что собеседница не торопится сокращать дистанцию. — Тут настоящее вавилонское столпотворение.

— Ага. И тут все живут в соответствии с его принципами.

— Вы здесь остановились?

Она улыбнулась.

— Неужели я произвожу такое впечатление? Нет, я снизу, из «Костеро». И прихожу сюда, чтобы понаблюдать за людьми.

— Я из «Американы», — сказал Тим. А затем, испугавшись, что разговор может сойти на нет, спросил: — А вы откуда? — Вопрос был типичен для обитателей «Американы», но он надеялся, что её ответ будет не столь банален.

— О, из самых разных мест. Главным образом, из Нью-Йорка. Но я не в отпуске. Я тут работаю.

— Чем вы занимаетесь?

— Пою, — сказала она. — В «Аку-Тики».

— Я там не был. Но думаю, что придётся посетить.

— Я изображаю то полинезийскую девушку, то побирушку из Чикаго.

— Меня зовут Тим Кроуфорд.

— Очень приятно. Я Джинни.

— Джинни… а дальше?

— Не притворяйтесь. Неужели я настолько неизвестна? — Дурачась, она обиженно надула губы и тут же улыбнулась ему. Он почувствовал, что удостоен признания. У неё было подвижное, полное весенней свежести лицо. Он прикинул, что ей не больше двадцати пяти лет. — Джонс, — сказала она. — Джинни Джонс.

— Могу ли я взять вам выпить, Джинни?

Она было задумалась, снова присматриваясь к нему.

— Ну, ладно. Спасибо. Банановый дайкири. В нём куча калорий, так что я думаю, вы основательно поправите здоровье, пока не избавитесь от них.

Так это и началось, сначала медленно и неторопливо, а потом к ним пришло ощущение крепнущей дружбы. Кстати, это было характерно для Акапулько.

Он заказал два банановых дайкири. Она рассказала, что приходит сюда почти каждый день, позволяет себе пропустить пару коктейлей, плавает в бассейне и устраивается вздремнуть, после чего к десяти часам отправляется в «Аку-Тики». Она знала многих из тех, кто жарились под солнцем на «Вилле Вера» и показала Тиму кое-кого из них… Подчёркнуто мужественный диск-жокей из Филадельфии, который спал рядом с розовой мясистой блондинкой с гвоздикой в волосах; некогда она была первой женой одной из голливудских звёзд… Агент из шоу-бизнеса с тяжёлыми веками, который говорил в нос, роняя сигарный пепел в седые волосы на груди… Шведская старлетка, чьи широко расставленные глаза создавали обманчивое впечатление невинности; рядом лежал, уткнувшись ей в плечо, стройный бронзовокожий мексиканец в широкой рубашке, расстёгнутой до пупа, который ещё недавно за двести песо за вечер нырял со скалы в кипящие волны залива Эль Мирадор… Известный ведущий низкопробной телепрограммы с вялой улыбкой, который ухитрялся превращать банальные человеческие заботы в мудрые моральные дилеммы.

Джинни Джонс, как вскоре выяснил Тим, порхала по жизни, как на крыльях и получала от этого удовольствие. Она была дурашлива, стремительна в словах и действиях, как девочка и скользила по поверхности вещей и явлений с весёлой детской непосредственностью. Но она была проницательна, а порой просто умна. Её постоянная резиденция была в Нью-Йорке, но она редко бывала там, путешествуя из одного ночного клуба в другой по таким местам за пределами Соединённых Штатов, о которых Тим и не слышал. Её отец работал автомехаником в Уинстон-Салем, где она и выросла. После года учёбы она бросила Университет Говарда ради сценической карьеры. Когда Тим спросил, замужем ли она, Джинни рассмеялась и сказала, что у неё есть «две кошки и ни одного котёнка». Она без труда определила, что Тим, конечно же, женат.

— Да, но детей пока нет, — сказал он.

Стояла середина декабря 1963‑го года, прошло четыре недели после покушения на Джона Ф. Кеннеди, которого Джинни, по её словам, обожала. После дней оцепенения, люди снова стали предаваться радостям жизни, словно открыли их заново. Жизнь бурно давала о себе знать и все словно бы хотели мстительно рассчитаться с ней за ту молодость и обаяние президента, которых он был так жестоко лишён. От смерти надо уклоняться, наносить ей поражения и даже одерживать над ней верх вплоть до последнего дня, когда приходится сложить оружие и превратиться в прах земной.

В этот первый день Тим с Джинни пропустили по четыре дайкири, после каждого из которых они плавали, плескались и болтали; затем они лениво, как морские котики, разлеглись на нагретых солнцем надувных матрасах. Светило опускалось за безоблачную кромку Тихого океана, приближающиеся вечерние сумерки окутывали лёгкой дымкой гладь залива и сиреневые силуэты окружающих гор; обитатели бара разбрелись вкушать отдых сиесты и заниматься любовью. Джинни надо было поспать перед выступлением. Он довёз её на такси до отеля «Костеро», пообещал прийти послушать её вечером, вернулся в свой номер в «Американе» и три часа проспал крепким здоровым сном.

Когда вечером он спускался по лестнице в «Аку-Тики», Джинни уже была на сцене, и он сразу понял, что певица она заурядная. Ночной клуб представлял собой строение с соломенной крышей и свободным доступом со всех четырёх сторон; расположен он был на двух уровнях и окружён газонами и прудами, через один из которых был перекинут резной мостик.

Посетители толпились вокруг двух стоек, бармены в цветных рубашках, позвякивая бутылками, готовили фантастические смеси и сбивали их в шейкерах. На Джинни было длинное белое платье в блёстках, белые туфельки на шпильках; ноги у неё были голые, без чулок. Микрофон на высокой стойке она держала под углом и, приникнув к нему, пела слащавую балладу о любви. Она заметила, как он сел за один из пустых столиков и приветствовала его улыбкой и движением плеч. Джинни спела ещё три песни и после сдержанных аплодисментов ещё одну на бис. В её исполнении чего-то не хватало, и Тим старался понять, чего именно. Пела она нежным мягким голосом, который привлекал слушателей, её круглые карие глаза искрились и порой в мягкой манере исполнения неожиданно прорывались нотки подлинного чувства. Но по-настоящему её пение не захватило Тима. Он не слышал в нём ни страсти, ни глубины, ни томления. Она походила на женский вариант Джонни Матиса.

Когда она подошла к его столику, в глазах её был невысказанный вопрос и, прочитав ответ, она лишь пожала плечами.

— Лучше, чем у многих, не хуже, чем у кое-кого, не так ли?

Он тут же запротестовал, подыскивая какие-то общие слова. Она нахмурилась и бесцеремонно прервала его.

— Послушай, Тим, — сказала она. — Ты честный парень. Так что не начинай говорить того, чего ты не чувствуешь. Кому это надо?

— Но ты мне понравилась. И это честно.

— Тебе понравилось? О’кей. Только просто нравиться — для этого рэкета маловато. Но такова жизнь. И ничего нового тут нет.

Тим видел, что она уязвлена. Он предложил ей выпить, но она отказалась.

— Только после моего заключительного выхода — в два часа. — На сцене хриплым голосом пела рыжеволосая толстуха, лесбиянка из Чикаго. Сравнение с ней было явно в пользу Джинни и, полный желания восстановить справедливость, он попытался как-то утешить её. Взять, например, юристов, сказал он. Блистательному мастеру приходится работать годами, прежде чем выделиться из общей массы. В хитросплетении законов всегда можно найти нишу, забившись в которую атторни будет существовать, как крот, который иногда вылезает под лунный свет. Любой знающий юрист всегда сможет найти узкую дорожку в лесу мнений, взглядов и точек зрения и провести по ней своего клиента. Но лишь редко опытному атторни удаётся блеснуть незаурядным красноречием и удостоиться внимания публики и безжалостной реакции коллег… А вот ей, как и всем артистам, постоянно приходится с кем-то соревноваться. Каждый слушатель — её критик. В мире Джинни драться приходится голыми руками, без всякой защиты, когда некуда скрыться. Одной удаётся сделать миллион в первый же год. Другая всю жизнь работает, как говорится, за стол и кров. Чтобы таланту реализоваться, ему нужно самое важное — удачу. Думаешь, три года после окончания школы что-то дали? Даже с юридической степенью после колледжа человек не может понять, что он собой представляет в профессиональном смысле, как это довелось узнать Джинни, стоило только ей взять в руки микрофон.

Она слушала его, поставив руки на стол и положив подбородок на ладошки.

— Скорее всего, так и есть, — серьёзно сказала она. Он почти убедил её. — Во всяком случае, говоришь ты красиво. Ты хороший парень, Тим. Мне кажется, никто так не пытался успокоить меня после того, как умер мой старик.

— Дело не только в этом, Джинни. Я говорил о себе и почему мне было легче, чем тебе.

— Ага. — Она вытащила у него из пачки сигарету, сделала затяжку и проводила взглядом синеватый дымок. — Ты тут будешь всю неделю? — Его обрадовало, что она это помнит. — Неделю можно провести неплохо. Мне всё равно надо тут проболтаться ещё пару лишних дней. Через неделю после вторника — открытие сезона в Такско.

Неделя пролетела стремительно, полная ленивой и весёлой расслабленности. Потом Тим с трудом вспоминал, где они ели, танцевали, пили и плавали. В памяти всплывал полумесяц, висящий над Акапулько; сменяли друг друга картины жарких дней, лохматой собаки, спящей в пыли, парусов вдали, спокойной морской глади и ощущения соли на губах, открытые веранды ресторанчиков, поющие «марьячес» на тротуарах, потные туристы в шортах и рубашках навыпуск, рдеющие в вечерних сумерках очертания гор, сухогрузы, разгружающие вереницу «Датсунов» из Японии, религиозные шествия, в процессиях которых изображения святых колыхались рядом со стягами спонсоров — компаний прохладительных напитков и неизменная влажная истома ночи под россыпью звёзд.

Самые яркие воспоминания остались от самой Джинни, от её нежного личика, от её хрупкого маленького тела с гордыми холмиками грудей, от её взрывов необузданного веселья и внезапных откровений в ходе их болтовни ни о чём; но порой в её карих глазах сквозила грусть. Джинни решительно отвергала все разговоры на расовую тему. Ближе всего она коснулась её — кажется, на второй день? — когда спросила его: «Что мы делаем, Тим?» Она смотрела на него с понимающей улыбкой, и он с показной гордостью ответил, что развивают отношения «на пределе разрешённой скорости». Она завелась, уловив в этих словах оттенок юридической терминологии и сказала:

— Двигайся мы на такой скорости, ты бы ещё не собрался угостить меня первым коктейлем. — Ощетинившись, она смотрела на него, без слов давая понять, что имеет в виду расовые предрассудки. Он торопливо ответил, что согласен и пустился в объяснения. Наконец, расслабившись, она отмахнулась от его слов. — Это долгая, долгая дорога, братец, сказала она, — и нам с тобой она не суждена. По крайней мере, в эту неделю. Ты белый. Я чёрная и…

— Но пара рано или поздно должна встретиться, — закончил он. Они рассмеялись. Джинни засунула свою ладошку между его ладоней и посмотрела на него с каким-то новым чувством. Но Тим понимал, что они всего лишь беглецы от времени — не только из тюремных стен их личной жизни, но и от расовых войн дома. В Мексике, где царило смешение рас, они нашли мир и покой. Они были солдатами, внезапно очутившимися в тишине военно-полевого лазарета на нейтральной территории и их влекла друг к другу человеческая суть каждого из них, хотя оба они понимали, что где-то вовне, за их спинами война продолжается. Тим с восхищением относился к Джинни, может быть, не столько как к чёрной женщине, сколько как к представительнице чёрной расы, которую он впервые по-настоящему узнал. Он с головой был захвачен этим всепоглощающим чувством, хотя понимал, что у него остаётся всё меньше часов предаваться ему — и когда он услышит рёв двигателей самолёта, уносящего его от Джинни, ему придётся вырывать из души эти эмоции, которым он не мог дать определения. Но пока он стремился понять самую суть Джинни Джонс. Она была более свободна и раскована в воззрениях, и он чувствовал, что она понимает его куда лучше, чем он её, и это понимание проистекало из тысяч её контактов с миром белых. Порой она пыталась что-то намёками объяснить ему. Как-то в «Аку-Тики», в перерыве между её номерами, она заметила, с каким восхищением он смотрит на неё.

— Успокойся, — сказала она. — Ты всё поймёшь куда лучше, если не будешь так напрягаться. Старайся всё воспринимать, как ребёнок. — Да, только так можно понять Джинни. Держаться на поверхности. Не нырять слишком глубоко или нас обоих затянет в водоворот, о котором мы не подозреваем.

Постепенно, без особых стараний, он понял, почему Джинни была второразрядной певицей. Она чувствовала мелодию и её соответствие времени; ей было свойственно изящество и даже неповторимость, присущая только и единственно Джинни Джонс. Но в ней не было тайны. Она не бросала вызов миру, в ней не было тех страстных желаний, которые заставляют душу трепетать, как под порывами ветра и мучительно страдать, вырываясь из своей оболочки. Джинни обладала голосом чернокожей певицы для мира белых. Если в ней и бушевала подавленная ярость, она отстранялась от неё, стараясь не думать о цвете своей кожи.

Внешне она была милой, обаятельной и элегантной, и никто не мог упрекнуть её, что ей не хватало величественности Мариан Андерсон. В жарких душных днях и ночах Акапулько Тим лишь смутно осознавал это. И лишь потом, годы спустя, смутные предположения стремительно перешли в уверенность…

Пока же она продолжала восхищать его. Джинни вела себя с непосредственностью шаловливого чертёнка. Точность её оценок, которые она со стремительностью водомерки давала и людям и событиям, доставляла ему удовольствие. Лиз, пребывающую где-то в Швейцарии, он порой вспоминал с чувством не вины, а возмущения. Именно Лиз после их бурного выяснения отношений, как ни в чём не бывало, упорхнула из Фейрхилла, и если Тим закрутил сейчас роман, кто, как не она, в этом виновата? Он понимал, что все эти объяснения ровно ничего не стоят, но ему было так хорошо, что не хотелось даже рассуждать на эту тему.

Всю эту неделю в Акапулько царила карнавальная атмосфера. Джинни поддразнивала его, называя упёртым законником и осведомлялась, будет ли он помнить её после ночи работы над текстом, в котором юридически обосновывается, кто у кого и что украл. Она старалась расшевелить и удивить его, изображая разочарование, когда он всего лишь улыбался. Они хохотали, когда нашли абзац о ней в статье об Акапулько в газете «Ньюс», англоязычном издании Мехико-сити. Она была представлена, как «певчая птичка сумерек из Северной Каролины, игривая Джинни Джонс».

Любовью они занимались дважды, один раз в его номере и один раз — в её. Она оставила по себе лёгкое разочарование, как у детей, которые неохотно обмениваются подарками на детском празднике. В первый раз они основательно выпили. Джинни уронила стакан с балкона, а Тим залил половину кровати ромом с содовой. Сначала они просто дурачились, а потом оказались на полу среди разбросанных подушек. Они помирали со смеху и продолжали пить. Уже занимался рассвет, когда Тим проводил Джинни до её гостиницы. На следующую ночь они вели себя уже спокойнее. Они искали и старались понять, что представляет собой новый любовник. Их движения были подчинены спокойному ритму прибоя, а потом они молча лежали в объятиях друг друга, пока Джинни не уснула на его плече. Но оба они понимали, что им не удалось перекинуть мостик через разделяющую их бездну. Они оставались чужими друг для друга, каждый в своей оболочке. Джинни сливалась с ночной темнотой, а Тим пытался найти себе место в сумеречной сумятице их любви.

Он выкладывался до конца, но это не приносило ему покоя, и улыбка Джинни давала ему понять — она чувствует то же, что и он. Их прощальный поцелуй у её дверей нёс в себе привкус извинения. И как ни странно, возвращаясь к себе в отель, Тим думал не столько о Джинни, сколько о погибшем Джоне Кеннеди и об одиночестве, которое снова и снова овладевает ими.

В той сцене, которая неотступно преследовала его все годы, не было ничего от платонических чувств. Это был их последний вечер. В воскресенье в семь утра он улетал в Мехико-сити, а оттуда в Нью-Йорк. Они договорились проститься пораньше, потому что оба были основательно уставшими. Джинни надо было подремать между выступлениями, и Тим решил поспать, пока его не разбудят в самый неприятный час, в половине шестого.

В такси они добрались до Пье де ла Куэста, чтобы понаблюдать за закатом, расположившись в гамаках под навесом. Перед ними открывался Тихий океан, по которому шли мощные волны прибоя, а на крупнозернистом коричневом песке пляжа лежали следы, оставленные днём — скорлупа кокосовых орехов, рваные газеты и бумажные стаканчики. По песчаной полосе бродили нескончаемые вереницы продавцов сувениров, торговцев пончо и серапе и погонщиков тощих осликов, на которых можно было прокатиться. Покачиваясь в гамаке, Джинни дотянулась до Тима и взяла его за руку. Она сжала её, и он вернул ей пожатие. Так, держась за руки, они продолжали молча покачиваться. Они сидели в молчании около получаса, пока наконец огромный оранжевый шар солнца не опустился в Тихий океан, и на пляж не упали ночные тени. Набегающие волны теперь издавали ровный угрожающий гул.

— Мы друзья? — спросила она.

— Друзья, — ответил Тим. Затем, взявшись за руки, они побрели по замусоренной прибрежной полосе к ожидающему их такси. Попрощались они в холле отеля «Костеро».

Тим не исключал, что кто-то из их общих с Лиз знакомых видел его с Джинни в Акапулько, но это его не волновало. Он встретил тут лишь одного человека, которого знал по имени, брокера из Нью-Йорка: он столкнулся с ним в холле отеля, когда тот рассчитывался. На всякий случай через несколько недель после возвращения Тим рассказал Лиз, что как-то угостил коктейлем чёрную певицу по имени Джинни Джонс. Лиз наградила его улыбкой, давая понять, что он совершил благородный поступок по отношению к социально обделённым.

— Ты прекрасно поступил, дорогой, — сказала она. — Она была хорошенькой? — Тим интуитивно чувствовал, что если даже Лиз узнает, что он закрутил с ней краткий роман, это её огорчит меньше, чем если бы его пассия была белой. Либеральные взгляды Лиз напоминали плющ: пусть корни и не очень глубоки, но главное, чтобы украшал фасад. Но эта тема между ними никогда не поднималась. Никто из знакомых Лиз не видел Тима и Джинни вместе.

Все эти годы он поддерживал с ней какие-то контакты. В начале января в офис с опозданием пришла рождественская открытка, в которой красными чернилами было написано: «Как мы поживаем?» Судя по штемпелю, она пришла из Такско, Мексика. Когда через год вышел её первый альбом, он купил его. Альбом состоял из мелодичных баллад, в которых звучала неповторимая интонация Джинни. Он выяснил, кто её агент и через его офис послал ей записку. Год спустя она на три дня оказалась в Нью-Йорке между ангажементами и, встретившись, они пообедали и выпили. Она сказала, что ей понравилась его оценка альбома. Они много смеялись и вспоминали лица и сценки времён Акапулько, но не могли отделаться от лёгкой грусти, как люди, пытающиеся восстановить то, что уже отлетело. Нью-Йорк не имел ничего общего с Акапулько, и они расстались, так и не оставшись наедине, хотя их поцелуй в такси у отеля Джинни был полон нежности. Затем он мельком узнавал случайные сведения о её карьере из колонок светских сплетен и из кратких упоминаний в колонках колумнистов, словно бы им в голову в последний момент приходила мысль, и они дописывали её в самом конце страницы. Пела она за пределами страны, в Португалии, Швеции, Мексике, Бразилии и Франции; в США она бывала только случайно и выступала в небольших городках. Но рождественские открытки продолжали приходить. Как-то они снова встретились и торопливо пропустили по коктейлю в баре на 54‑й Ист. Она заехала повидаться со своим агентом и спешила на самолёт в Сан Антонио. Она, как и раньше, была весела и раскована, порой впадая в лёгкую задумчивость, и Тим вдруг испытал желание улететь вместе с ней. Джинни насмешливо посматривала на него, и он осознал, что оба они понимают: разрыв между их мирами можно преодолеть только огромным усилием с обоих сторон, а ни Тим, ни Джинни не были к этому готовы. И как на темнеющем пляже в Акапулько, они расстались всего лишь друзьями. Это была их последняя встреча лицом к лицу, но её притягательный облик навсегда сохранился у Тима в памяти Как-то сырым холодным осенним утром она позвонила Тиму в офис.

— Это Джинни, — сказала она. Говорила она тихо и спокойно, с лёгким намёком на прежнюю близость, но её звонок преследовал какую-то цель. Они по-прежнему друзья, спросила она. Конечно, ответил Тим. В самом деле друзья? Естественно. Тогда она хотела бы попросить его об одолжении. Некий молодой чёрный парень, студент-выпускник Нью-Йоркского университета, член вооружённой группы, задержан по обвинению в применении огнестрельного оружия, но выпущен под залог. Она сама его не знает, но, по словам их общего знакомого, которому вполне можно доверять, парня подставили. Этот мальчишка Джексон Дилл невиновен, Джинни в этом убеждена. Ей бы хотелось, чтобы за его дело взялись лучшие адвокаты в городе, и она слышала, что таковые работают в фирме «Брайнерд, Фуллертон и Кроуфорд». Так ли это? Ну, сказал Тим, они стараются, и определённая репутация у них есть.

Он невольно дёрнулся при этих словах, ибо слышал о том деле, что упоминала Джинни. О нём писали все газеты. О молодом человеке из шумной группки чёрных революционеров, который сказал, что они хотят вывести из себя белых. На студенческой сходке состоялась перебранка, и из зала ушла компания разъярённых чёрных ребят во главе с Диллом. Потом в районе фешенебельных домов на Пятой авеню произошла стычка с полицией, и Джексон Дилл был арестован. Полицейские сообщили, что выбили у него из рук заряженный «Кольт» 38‑го калибра, которым он размахивал. Оружие было конфисковано. Дилл утверждал, что оно принадлежало какому-то неизвестному чёрному юноше, успевшему скрыться, что у него никогда не было при себе оружия и вообще он его не имеет. Он был выпущен под залог в 10 тысяч долларов, часть из которых внесла Джинни. Суд назначили на следующий месяц. Советником Дилла на этой предварительной стадии был некий негр-юрист, который пользовался весьма посредственной репутацией.

— Ты можешь взять на себя его защиту, Тим? — спросила Джинни.

Ещё до того, как она задала вопрос, Тим уже понимал, что ведение этого дела совершенно невозможно для фирмы «Брайнерд, Фуллертон и Кроуфорд». Она была известной фирмой Уолл-стрита, обслуживающей избранный круг клиентов из числа крупных финансистов. Единственное уголовное дело по обвинению в насильственном преступлении, которое пришло Тиму на ум, было связано с сыном одного из руководителей страховой компании; оно так и не дошло до суда. Уличная преступность и нарушения антитрестовского законодательства, гражданского или уголовного характера, не имели между собой ничего общего. И их клиенты были, большей частью, крупные администраторы, которые с отвращением относились к чёрной революции и ко всему, что было с ней связано. Бессмысленно было бы консультироваться на эту тему с Филом Брайнердом или Джейми Фуллертоном. Если Тим возьмётся за это дело, оно нанесёт фирме серьёзный урон. И насколько он знал Фила и Джейми, он не сомневался, что о деле Джексона Дилла не стоит и думать.

— Мы не занимаемся уголовными делами, — сказал он.

— Я так и предполагала, что ты это скажешь… или я ошибаюсь? — У неё был мёртвый голос.

— Не торопись, Джинни. Я просто предупреждаю тебя, что это не наше поле деятельности. Но закон есть закон. Слушай, дай мне номер Дилла, я хочу поговорить с ним. Если я пойму, что он чист, то смогу что-то для него сделать. Как я могу связаться с тобой?

— Это непросто, — сказала Джинни. Сегодня днём она улетает в Марокко, потому что у неё ангажемент на всю зиму; она будет работать в одном из отелей Агадира. И до отъезда хочет убедиться, что Джексон Дилл попал в хорошие руки. Она сообщила ему адрес Дилла и номер телефона в районе Бедфорд-Стюйвезант, а так же название отеля в Агадире, где её можно будет найти. Тим заверил, что займётся этой историей.

— Ты ужасно милый, Тим, — сказала она. — Просто я знаю, что ждёт Дилла, если белый судья не увидит перед собой белого адвоката.

— Он его увидит. Не волнуйся, Джинни.

— Кое о чём мне стоило бы побеспокоиться давным-давно. — Теперь в её голосе не было давних весёлых ноток.

Она предложила взять на себя оплату его гонорара, но он сказал, чтобы она и не думала о деньгах. В самое ближайшее время он свяжется с ней. И их прощанье было полно того тепла, что грело их в Акапулько.

После нескольких минут раздумья Тим позвонил в юридическую контору Френсиса А. Хили на Пятой авеню. Френ Хили был его близким другом ещё по Гарварду, — повеса, что не мешало ему быть блистательным студентом, типичный ирландец, который воспринимал каждое дело, как личный вызов его способностям. Френ был грубоват, задирист и самолюбив, но с готовностью брался за любое дело, если его устраивал гонорар. Кроме того, Френ был перед Тимом в долгу. Тот попытался ввести Френа в «Брук-клуб», но комитет по приёму новых членов смутила репутация Френа. «Он один из тех настырных католиков, которые обожают быть на виду», — сказал член комитета, прихожанин епископальной церкви, выход в свет дочери которого был удостоен двух колонок снимков и текста в «Таймсе». Так что Тим потерпел поражение, но Френ, обладавший бесконечным обилием источников в городе, знал, какие тот предпринимал усилия.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Тим.

— Мы имеем дело с кем угодно, кроме старых шлюх и мафии, — сказал Френ, — но ты, конечно, идёшь по особому разряду. Что у тебя на уме?

Тим объяснил. Он обязан сделать всё, что в его силах. Но, конечно, дело Джексона Дилла — не то, чем будут заниматься Брайнерд и Фуллертон.

— Господи, Тим, — прервал его Френ, — да в вашем гнёздышке лилейно-белых американцев даже не знают, как говорить с этим парнем. А если ты возьмёшь на себя защиту Дилла, половина твоих питтсбургских клиентов попадают в обморок. Конечно, это не твоя сфера деятельности! Стоит тебе заняться Диллом — и ты труп.

— К тому же ещё учти, что я не был в уголовном суде лет десять.

— Хотя тебе стоило бы там побывать, — сказал Хили, — учитывая, каких финансовых бандитов ты водишь на поводке. Так что ты от меня хочешь? Чтобы я защищал Дилла?

— Буду рад, если ты займёшься им.

— Тащи парня ко мне и посмотрим, что тут можно сделать.

Он, не медля, всё организовал. Джексон согласился на следующий день встретиться с Тимом и Френом в офисе Хили. Тим пришёл пораньше. Френ настоял, чтобы он изложил ему всю подноготную. Когда Тим рассказал ему о дружбе с Джинни, в ухмылке Френа появилось уважение.

— Господи, — сказал он. — Тим Кроуфорд играет с чёрной птичкой. Кто бы мог подумать? — Тим взялся выплатить Хили пять тысяч долларов плюс текущие расходы.

Джексон оказался крупнокостным, высоким и разболтанным юношей со светло-коричневой кожей; на скулах его торчали беспорядочные клочки растительности дегтярного цвета, изображающие бородку. На нём была шерстяная рубашка, мятые брюки цвета хаки и мягкие кожаные туфли; в офис Хили он зашёл с таким видом, словно ему принадлежит всё здание. На вопросы при процедуре знакомства отвечал он коротко и сухо. Тим объяснил, что заинтересовался его делом по просьбе друга и попросил взять на себя его ведение Френсиса Хили, лучшего судебного адвоката в Нью-Йорке. Его слова вызвали у Дилла пятиминутную страстную речь на тему о зловредности этих белых задниц, которые называют себя судьями, о том балагане, который называется в Соединённых Штатах юстицией и о необходимости покончить с правлением белых. Тим с трудом сдерживался. На каждое слово правды в устах Дилла приходилась куча сомнительных сведений и слухов.

Терпеливо выслушав его, Хили спросил:

— Вы хотите опровергнуть обвинение или предпочитаете на неопределённый срок отправиться в тюрьму?

Дилл возмущённо уставился на него.