Экономика и культура

Параллели между культурным и природным капиталом

Определение культурного капитала имеет много общего с определением природного капитала на схожей стадии его развития. Мы дадим краткий очерк этого определения в контексте литературы по экологической экономике.

Представление об окружающей среде как о капитале берет свое начало у политических экономистов XIX в., таких как Давид Рикардо и Томас Мальтус, которых интересовал вклад сельскохозяйственных земель в производство товаров и услуг в экономике. Но современная формулировка концепции природного капитала для описания «свободных даров природы» восходит к концу 1980-х годов и появлению подраздела экологической экономики в 1990-е. По общему мнению, природный капитал включает четыре составляющие[80]: а) возобновляемые природные ресурсы, такие как запасы рыбы и леса; б) невозобновляемые ресурсы, такие как нефть и полезные ископаемые; в) экосистемы, поддерживающие качество земли, воздуха и воды; г) поддержание широкого генетического фонда, то, что называют биологическим многообразием. В этой концепции мы можем провести различие между запасом природного капитала (рыба и обитатели леса, полезные ископаемые и т. д.) и потоком природных услуг, которые они обеспечивают (ловля рыбы и заготовка древесины, переработка отходов, борьба с эрозией почв, эстетические услуги ландшафта и т. д.). В некоторых формулировках поток услуг называется «природным доходом», отражая различие «капитал/доход», которое в начале века предложил Ирвинг Фишер[81].

Теперь начинает вырисовываться параллель между природным и культурным капиталом. Материальный культурный капитал, унаследованный из прошлого, может рассматриваться как нечто близкое к природным ресурсам, которые также были даны нам в качестве наследства; природные ресурсы возникли как дары природы, культурный капитал был создан творческой деятельностью человека. Они оба требуют от нынешнего поколения заботы. Проблему устойчивости мы будем разбирать ниже. Далее, можно увидеть сходство между функцией природных экосистем по поддержанию «природного равновесия» и функцией того, что можно назвать «культурными экосистемами», по поддержанию культурной жизни и жизнеспособности человеческой цивилизации. Наконец, понятие многообразия, столь важное для мира природы, возможно, играет еще более значимую роль в культурных системах. Характерной чертой большинства культурных благ является то, что они уникальны; все оригинальные произведения искусства, например, отличаются от всех остальных, все исторические здания и достопримечательности индивидуально идентифицируются как отличные от других. Таким образом, культурное многообразие, возможно, является еще более широкой концепцией, чем многообразие в природе.

Помимо вопроса устойчивости, есть еще две важные проблемы, связанные с природным капиталом и имеющие отношение к культурному контексту. Первая относится к оценке запасов капитала. В теории природного капитала вопрос об оценке был предметом значительных разногласий. Недавняя попытка квантификации глобального природного капитала подверглась серьезной критике со стороны комментаторов, возражавших против предположительно двойной бухгалтерии и против явно бесконечной цены, приписывавшейся нескольким предметам[82]. Тем не менее упражнение было плодотворным хотя бы просто потому, что привлекло внимание к трудностям «установления цены бесценного». Попытки оценить запас культурного капитала, скорее всего, также будут осложнены тем фактом, что потребуется найти не только экономическое мерило, но также и какие-то формы культурной оценки.

Вторая проблема связана с отношениями между разными формами капитала и с тем, в какой степени одна форма может подменяться другой. В обсуждении природного капитала большое внимание уделялось возможностям замены природного капитала физическим. Основной аргумент заключался в следующем: если рукотворный капитал может произвести те же самые блага и услуги, что природный капитал, то нам не стоит так волноваться о поддержании уровня природного капитала в будущем (например, о сохранении запаса исчерпаемых ресурсов), поскольку его сможет заменить физический капитал. Позиции, занимаемые в этом споре, варьируются от нулевой замещаемости на одном конце спектра до полной замещаемости на другом. Наиболее вероятный консенсус состоит в том, что, хотя некоторые аспекты услуг, обеспечиваемых природным капиталом, можно будет заменить рукотворным капиталом, есть и такие аспекты, в отношении которых такая замена невозможна[83]. В случае культурного капитала легко вообразить, что предоставление многих экономических функций культурных активов может быть обеспечено замещающим физическим капиталом: услуги предоставления крова, удобств и т. д., оказываемые историческими зданиями, точно так же могут быть предоставлены и другими сооружениями, не имеющими культурного содержания. Однако, поскольку определение культурного капитала отличается от физического капитала в плане воплощения и производства культурной ценности, можно ожидать, что у культурного и физического капитала будет нулевая замещаемость с точки зрения производства культурного продукта[84].

Устойчивость и культурный капитал

Взгляд на культуру как на капитал влечет за собой выстраивание долгосрочной перспективы: динамический, эволюционный, интертемпоральный и межпоколенческий аспекты культуры, проблемы спроса и предложения, производства и потребления. Теоретическую рамку для такого взгляда дает концепция устойчивости, термин, чаще всего связываемый с тематикой окружающей среды, где слово «устойчивый», как правило, ассоциируется со словом «развитие». Устойчивое развитие объединяет идею устойчивого экономического развития, подразумевающую, что экономический рост не замедляется или прекращается, а до известной степени самовоспроизводится, и идею экологической устойчивости, означающую сохранение и увеличение спектра природных ценностей путем поддержания экосистем в природном мире. Те, кто осмыслял устойчивое развитие и писал о нем в последние десять лет, так или иначе признают определение термина, выдвинутое Всемирной комиссией по окружающей среде и развитию (Комиссия Брунтланд), которая указывает, что устойчивое развитие – «это развитие, удовлетворяющее потребности настоящего, не ущемляя способность будущих поколений удовлетворять свои потребности»[85]. Таким образом, ключевой момент устойчивости – вопрос о межпоколенческой передаче и сопутствующие ей процессы принятия решений.

Мы более подробно изучим отношения между культурой и устойчивым развитием как таковым в гл. IV. Здесь наша задача состоит в том, чтобы выяснить, как концепция устойчивости расширяет наше понимание культурного капитала. Цель ставится следующим образом. Культурный капитал существует как источник культурных благ и услуг, которые приносят пользу как в настоящем, так и в будущем. Как индивиды или как общество мы можем позволить культурному капиталу со временем прийти в упадок, мы можем его поддерживать или увеличивать, короче говоря, управлять им так, как этого требуют наши индивидуальные и коллективные цели. Какими принципами мы должны руководствоваться при принятии решений?

Если четко артикулировать то, что подразумевает устойчивость применительно к культуре, возникнет набор подобных принципов. В этой главе мы формулируем принципы применительно к культурному капиталу в самом широком смысле этого понятия, в соотношении с конститутивным и функциональным определением культуры; в гл. V мы возвращаемся к этим принципам и рассматриваем их специфическое приложение к проектам по культурному наследию.

Мы выявили шесть принципов, измерений или критериев, которые определяют устойчивость применительно к культурному капиталу.

Материальное и нематериальное благополучие

Поток культурных благ и услуг, произведенный культурным капиталом, обеспечивает материальную и нематериальную выгоду людям как индивидам и членам общества. Ценность подобной выгоды складывается из экономической и культурной ценности. Тогда первый критерий, позволяющий судить об устойчивости, – это производство материальных благ в форме прямой полезности для потребителей, извлекаемой из этих источников экономической и культурной ценности. Кроме того, мы также должны идентифицировать более общий класс нематериальных выгод, получаемых от культурного капитала, общих выгод, связанных с общественными благами и получаемых коллективом от культурного капитала; в целом их можно обозначить как улучшение качества жизни, которое обеспечивает культура. Мы более детально рассмотрим эти выгоды в гл. V.

Межпоколенческая справедливость и динамическая эффективность

Термин «межпоколенческая справедливость», или «межвременная справедливость в распределении», употребляется для обозначения справедливости в распределении благосостояния, полезности или ресурсов между поколениями. Хотя принципы межпоколенческой справедливости применимы к отношениям между любым набором поколений в любой момент времени, его практический интерес сосредоточен, что неудивительно, на заботе ныне живущих о благополучии будущих поколений. Понятие межпоколенческой справедливости применимо в отношении культурного капитала, потому что запас культурного капитала – это то, что мы унаследовали от наших предшественников и что передадим будущим поколениям. Вопросы межпоколенческой справедливости возникают в связи с доступом к этому капиталу и в связи с его продуктами. Справедливость в доступе к культурному капиталу может анализироваться точно так же, как справедливость в межпоколенческом распределении выгод от любого рода капитала.

В экономике термином «межпоколенческая справедливость» обозначается поддержание одинакового уровня благосостояния или полезности между поколениями, выражаемого через потребление на душу населения, или как вклад ресурсов или запаса капитала. Таким образом, на первый взгляд дилемма межпоколенческого равенства – это классическая проблема межвременного распределения, т. е. выбор между потреблением в настоящем или в будущем. Включение в описание этой проблемы вопросов честности или справедливости не по душе некоторым экономистам из-за нежелания производить или допускать оценочные суждения от лица других; такие колебания возникают в связи со взглядом на экономику (в особенности неоклассическую) как на объективную или свободную от оценок науку. Поэтому некоторые экономисты представляли межвременное распределение ресурсов как вопрос эффективности, а не справедливости[86], требующий максимизации чистой настоящей стоимости выгод, которые генерируют ресурсы. Джон Хартвик и Роберт Солоу в ряде работ независимо друг от друга показали, что если чистый доход или «рента» от природных ресурсов определенным образом инвестируется, может быть достигнут действенный рост экономики. Дэвид Пирс и Джайлз Аткинсон пошли еще дальше, разработав для экономики тест на устойчивость, который требует, чтобы общий запас капитала (физического плюс природного) оставался неизменным с течением времени[87].

Однако такое форматирование проблемы межпоколенческого распределения ресурсов вызывает трудности, в особенности связанные с правильным выбором коэффициента дисконтирования, который должен применяться к потокам будущей чистой прибыли. Даже если договориться относительно того, является ли коэффициент временным предпочтением или индикатором вмененных издержек, выведение единой цифры, заключающей в себе все сложные процессы, – слишком трудное дело. Более того, если проекты длительные, подразумевающие выгоды в далеком будущем, постоянный коэффициент дисконтирования может оказаться неадекватным, а также начать со временем падать, чтобы придать больший вес более отдаленным последствиям[88]. Но, что еще важнее, можно утверждать, что рассмотрение межвременного распределения ресурсов исключительно как вопроса эффективности не позволяет полностью отбросить вопрос о справедливости. Например, любой позитивный коэффициент дисконтирования, каким бы низким он ни был, будет означать, что некоторые будущие выгоды в действительности окажутся сведены к нулю, что с этической точки зрения может быть сочтено чрезмерной важностью, приписываемой предпочтениям нынешнего поколения. Таким образом, существует неустранимый вопрос о справедливости альтернативных исходов, на который нельзя ответить, имея дело с анализом, учитывающим только эффективность.

Есть несколько подходов к этической основе межпоколенческих суждений. Утилитарный взгляд может быть обращен к максимизации общей социальной полезности, где этические позиции индивидов отражаются в мере их собственного благополучия; в таком случае введение альтруизма, незаинтересованного спроса, наследуемых ценностей и других похожих переменных в функции индивидуальной полезности позволит эгоизму ныне живущих людей учесть свою заинтересованность в благополучии будущих поколений. Или же вслед за Джоном Ролзом можно предложить контрактный подход, при котором членам будущих поколений придается равный вес в «исходной позиции» Ролза, т. е. выигрышной позиции, с которой рассматривается выбор функции социального благополучия[89]. Тем не менее, несмотря на теоретическую привлекательность такого рода парадигм, они едва ли дают правила принятия оперативных решений, которыми можно руководствоваться при социальном выборе, когда возникают проблемы межпоколенческой справедливости.

До сих пор речь шла об отношении поколений к использованию природных ресурсов. Как выглядят эти вопросы применительно к культурному капиталу? Для начала можем заметить, что и модель Хартвика – Солоу, и модель Пирса – Аткинсона предполагают идеальную устойчивость в отношениях природного и физического капитала. Однако когда дело доходит до культурного капитала, это допущение не работает, потому что по определению только культурный капитал может порождать культурную ценность. Действительно, поскольку различие между культурным капиталом и другими формами капитала заключается в создании культурной ценности наряду с экономической, применение критерия эффективности к межвременному принятию решений об инвестировании будет неполным, если учитывать только поколение экономической ценности. Надлежащее рассмотрение таких решений поднимает вопрос о двойной оценке потока выгод, с одновременным учетом культурных и экономических выгод и, возможно, с параллельной оценкой соотношения затраты-прибыли, сформулированной, с одной стороны, в знакомых экономических категориях, а с другой – в гораздо более неопределенных терминах культурной оценки.

Вопрос об отношениях между поколениями, рассматриваемый с точки зрения справедливости, а не эффективности, будучи примененным к культурному капиталу, имеет тот же самый резонанс, что и в контексте природных ресурсов. Он имеет дело с моральными или этическими обязательствами, которые нынешние поколения могут принять на себя ради будущих. С точки зрения культуры это означает обеспечение того, что будущие поколения не лишатся доступа к культурным ресурсам и культурных основ своей экономической, социальной и культурной жизни в результате недальновидных или эгоистических действий ныне живущих.

Межпоколенческая справедливость

Этот принцип утверждает права настоящего поколения на справедливость в доступе к культурным ресурсам и к выгодам, исходящим от культурного капитала, рассматриваемую с точки зрения различных социальных классов, групп по доходам, местных категорий и т. д. Конечно, идеи справедливости и честности играют важную роль в общей экономической и социальной политике, хотя в последние годы их заслонила озабоченность политиков вопросами экономической эффективности. В самом деле, можно предположить, что на культурной арене такие вопросы, как распределение культурных ресурсов, доступ к участию в культуре, предоставление культурных услуг меньшинствам или ущемленным группам и т. д., являются аспектами честности или справедливости в организации культурной жизни, которые могут оказаться упущены в погоне за результатами, ориентированными на эффективность. Принцип межпоколенческой справедливости, таким образом, подразумевает внимание к данным вопросам, если требуется достичь устойчивого использования культурных ресурсов.

Поддержание многообразия

Подобно тому как многообразие считается важным для природного мира, для поддержания культурных систем важно культурное многообразие. Многообразие идей, верований, традиций и ценностей дает поток культурных услуг, который значительно отличается от услуг, обеспечиваемых индивидуальными компонентами. Многообразие – важный атрибут культурного капитала, в особенности потому, что оно обладает способностью порождать новые образования капитала. Например, учитывая степень, в которой создание художественных произведений вдохновляется существующим запасом культурных ресурсов, большее многообразие ресурсов ведет к созданию более разнообразных и имеющих большую культурную ценность произведений в будущем[90].

Принцип предосторожности

В общих чертах принцип предосторожности утверждает, что решения, которые могут привести к необратимым изменениям, должны приниматься с большой осторожностью и с позиций, твердо отрицающих риск, связанный с непредсказуемостью последствий подобных решений. В природном мире этот принцип вспоминают в связи с решениями, которые могут привести, например, к исчезновению вида. Точно так же уничтожение единицы культурного капитала может привести к невосполнимой потере, если эта единица была уникальной и незаменимой; принцип предосторожности будет применяться, если эта единица считается достаточно ценной, чтобы ее охранять. Этот принцип не утверждает, что в отношении культурного капитала никогда нельзя принимать окончательных решений, но скорее говорит о том, что следует проявлять повышенную осторожность в случаях, характеризующихся необратимостью, не забывая о других принципах устойчивости, которые помогут в принятии решения.

Поддержание культурных систем и признание взаимозависимости

Основной принцип устойчивости – постулирование того, что ни одна система не существует независимо от других частей. Можно предположить, что культурный капитал вносит в долгосрочную устойчивость вклад, который в принципе схож с вкладом природного капитала. Сейчас все хорошо понимают, что природные экосистемы играют важнейшую роль в поддержании реальной экономики и что невнимательное отношение к природному капиталу, выражающееся в злоупотреблении исчерпаемыми ресурсами или в чрезмерной эксплуатации возобновляемых запасов капитала, может вызвать разрушение этих систем с последующей потерей благосостояния и экономической продукции. Можно выдвинуть параллельное утверждение применительно к культурному капиталу. Как мы более детально увидим в последующих главах, формируется осознание того, что культурные «экосистемы» лежат в основе функционирования реальной экономики, влияя на поведение и выбор людей. Недостаток внимания к культурному капиталу, в силу которого культурному наследию позволяют прийти в упадок, не поддерживают культурные ценности, обеспечивающие людей чувством идентичности, и не осуществляют вложения, необходимые для поддержания и увеличения запасов как материального, так и нематериального культурного капитала, точно так же ставит под угрозу культурные системы и может привести к их разрушению с последующей потерей благосостояния и экономической производительности. Таким образом, последний принцип, по сути, собирает воедино всю концепцию устойчивости применительно к культурному капиталу, предоставляя общую рамку, внутри которой можно увидеть действие других, более специфических принципов.

Выводы

В этой главе была выдвинута идея культурного капитала как своего рода организационного принципа для концептуализации культурных явлений в категориях, признаваемых в экономическом и в культурном дискурсе, и для идентификации различных их проявлений. Мы разобрали характеристики культурного капитала, которые могут оказаться полезными для аналитических целей, а затем исследовали применение понятия устойчивости к культурному капиталу, обосновав ряд принципов, или критериев, позволяющих судить об его устойчивости.

Существует несколько способов применения концепций культурного капитала и устойчивости. В двух следующих главах мы рассмотрим два из них. Во-первых, в гл. IV мы исследуем роль культуры в экономическом развитии. Учитывая, что понятие устойчивого развития проходит красной нитью через большую часть современных размышлений о росте, структурных изменениях и социальном прогрессе в развивающемся мире, неудивительно, что культурный аспект этих процессов может быть выявлен через тот же подход, связанный с устойчивостью. Во-вторых, вопрос о культурном наследии дает конкретное применение идеи культурного капитала и принципов устойчивости. Уже сейчас проекты, касающиеся наследия, начали оценивать как предложения об инвестициях, поддающиеся всевозможным методам оценки, разработанным в других областях экономики. Мы рассмотрим перспективы и трудности обращения с наследием как с устойчивым культурным капиталом в гл. V.

IV. Культура в экономическом развитии

Эксперты по целевому развитию, страстно стремящиеся накормить голодающих и уничтожить бедность, часто нетерпимо относятся к тому, что они считают преждевременным фокусированием на культуре в мире многообразных материальных лишений. Как вы можете (так звучит их аргумент) говорить о культуре… когда люди страдают от голода или недоедания или от болезней, которые можно легко предотвратить? От мотивации, лежащей в основе этой критики, нельзя просто так отмахнуться, но искусственно сепаратистский – и театрализованный – взгляд на прогресс нереалистичен и неустойчив. Даже экономика не может, как заметил Адам Смит, работать без понимания роли «моральных чувств», а нотка цинизма в «Трехгрошовой опере» Бертольда Брехта «Сначала еда, потом мораль» – скорее констатация отчаяния, чем главенствующий принцип.

Амартия Сен, «Культура, свобода и независимость»[91]

Введение

Поразительный факт, что один из главных журналов по экономике, занимающийся экономическими проблемами развивающихся стран, носит название «Экономическое развитие и культурные изменения» (Economic Development and Cultural Change). Из публикуемых в этом журнале статей лишь немногие затрагивают культуру как таковую. Однако в названии журнала есть признание того, что в некотором фундаментальном смысле культура, как бы ее ни интерпретировать, лежит в основе процесса развития и важным образом взаимосвязана с экономическим поведением в бедных странах. Подразумевается, что стратегии по уменьшению бедности и по поддержке экономического прогресса в третьем мире должны учитывать процессы культурных изменений, которые могут сыграть критическую роль, предопределив успех или провал.

Однако роль культуры в определении или обусловливании экономических показателей почти не находит признания в анализе экономического прогресса в промышленно развитом мире. Экономический рост, измеряемый повышением уровня жизни на душу населения, остается основной целью экономической политики во всех развитых странах. Но процессы роста в том виде, в каком они выстраиваются в современном экономическом анализе, толкуются только с точки зрения экономических переменных[92]. Это может быть отчасти связано с представлением о том, что такие переменные описывают любые культурные влияния, которые могут оказаться важными для роста экономики, при этом дальнейшей разработки того, в чем же заключаются эти влияния, не требуется. Так, например, можно было бы предположить, что для того чтобы охватить важные культурные влияния, достаточно включить в модели экономического роста человеческий капитал как объяснительный фактор, позволяющий эндогенизировать технологические изменения, поскольку эти культурные влияния будут проявляться как характеристики индивидов, представляющих собой рабочую силу[93]. Наоборот, игнорирование культуры при объяснении экономических показателей доказывает, что для экономистов значение имеют только экономические переменные: иными словами, они полагают, что при рассмотрении таких явлений, как продуктивность, технология, промышленный переход, производственные факторы, уровень инвестиций, потоки капитала и т. д., может быть получена абсолютно полная и самодостаточная картина причин и результатов экономического роста. Действительно, такую экономоцентричную позицию можно рассматривать как еще один пример овеществления экономики, о котором говорилось в гл. I, когда считается, что экономика живет своей отдельной жизнью, реагируя только на экономические силы.

В этой главе рассматривается роль культуры в процессе экономического развития в развивающихся и в развитых странах, причем термин «культура» используется в широком смысле различных образов жизни, а не в более специфическом значении культурной деятельности (к последнему вопросу мы вернемся в гл. VII, где речь пойдет о культурных индустриях). Исследуя влияние культуры на экономические показатели, мы вначале даем обзор относительно небольшого количества работ, пытающихся включить культурные факторы в объяснение роста и упадка различных экономик. Затем мы обсуждаем недавние попытки дать более фундаментальное осмысление того, что образует идею человеческого развития. Эти попытки поместить процесс развития непосредственно в культурную среду своим результатом имели определенное переосмысление экономической политики с точки зрения развития. Наконец, эта глава снова обращается к вопросу устойчивости, учитывая, что устойчивое развитие стало ключевой концепцией в среде оперативной поддержки развития. Как культура встраивается в данную картину?

Культура и экономические показатели

Если мы примем широкое определение культуры, выдвинутое в гл. I, согласно которому культура рассматривается как набор ценностей, верований, традиций, обычаев и т. д., служащих для идентификации и связывания группы воедино, тогда нетрудно предположить, что культура будет влиять на то, как думают и действуют члены группы, а также на поведение группы в целом. Подобное предположение может быть выдвинуто для небольшой группы, такой как корпорация, где групповая идентичность строится вокруг корпоративного духа, или для большой группы, такой как нация, где общие ценности включают религиозные верования, социальные обычаи, унаследованные традиции и т. д. В обоих случаях экономический вариант этого положения может быть сформулирован с точки зрения того, как групповая идентичность и ценности формируют паттерны предпочтений у индивидов, а следовательно, и их экономическое поведение.

В таком случае можно предположить, что культура воздействует на экономические результаты для группы по трем основным направлениям. Во-первых, культура, вероятно, будет воздействовать на экономическую эффективность через поддержку общих для группы ценностей, которые определяют способы включения членов группы в экономические процессы производства. Например, если эти культурные ценности становятся проводниками более эффективного принятия решений, более быстрых и разнообразных инноваций и лучше адаптированного к переменам поведения, экономическая продуктивность и динамизм группы, вероятнее всего, найдут отражение в более высоких финансовых результатах (в случае совместного предприятия) или в более высоких темпах роста (в случае экономики).

Во-вторых, культура может воздействовать на справедливость – например, прививая общие моральные принципы заботы о других и тем самым поощряя создавать механизмы, в которых найдет выражение эта забота. В случае общества в целом одним из существенных аспектов этого процесса может считаться межпоколенческая справедливость, если моральное обязательство заботы о будущих поколениях является общепринятой культурной ценностью. В целом воздействие культуры на справедливость проявляется в решениях по поводу распределения ресурсов группы, направленных на то, чтобы достичь справедливых результатов для членов группы.

В-третьих, можно считать, что культура влияет (или даже их определяет) на экономические и социальные цепи группы. На уровне маленькой группы, например, индивидуальной фирмы, корпоративная культура может быть ценностью, связанной с заботой о работниках и условиях их труда, которая уравновешивает погоню за прибылью и другие чисто экономические показатели, существенные для целей, преследуемых фирмой. На уровне общества культурные ценности могут полностью гармонировать, например, со стремлением к материальному прогрессу, превращая критерий макроэкономического достижения в способ различения «успешных» и «неуспешных» обществ[94]. В других обществах культура может противопоставлять погоне за материальным вознаграждением достижение нематериальных целей, тем самым оказывая влияние на темпы и направление экономического роста; в таких случаях критерии, определяющие «успех» и «неудачу», будут отличаться от предыдущего случая.

По этим трем направлениям воздействие культуры на индивидуальное поведение будет отражаться на коллективных исходах. Таким образом, например, на общем уровне мы можем наблюдать влияние культуры на макроэкономические исходы с точки зрения индикаторов эффективности, таких как темпы роста ВВП на душу населения, темпы экономических изменений, уровни занятости, темпы и направления структурных изменений и т. д.; и с точки зрения индикаторов справедливости, таких как паттерны распределения доходов, программы социального обеспечения (в особенности забота о пожилых и больных), предоставление общественных услуг, а также (как отражение озабоченности межпоколенческой справедливостью) готовность учреждать долгосрочные программы государственных инвестиций, которые могут не нести прямых выгод для нынешнего поколения.

Как далеко зашла экономика в опосредовании экономических показателей культурными влияниями по направлениям, намеченным выше? Марк Кассон пишет:

Экономика учится договариваться с культурой. Всего несколько лет назад теоретик экономики, как правило, утверждал, что культура попросту никак не сказывается на экономических показателях; все, что важно, находит объяснение через цену – реальные цены на внешних рынках и теневые цены на внутренних. Сегодня теоретик, скорее всего, признает, что культура важна, но в то же время будет утверждать, что значение культуры экономика не может, да и не должна пытаться объяснить[95].

Далее Кассон говорит о том, что подобное пораженчество ничем не оправдано и что на самом деле экономический анализ может добиться прогресса в выявлении влияния культуры на экономические показатели и в квантификации последствий этого влияния. Его собственная работа пытается выявить культурные переменные, воздействующие на отношения между компаниями (такие как кооперация и конкуренция), а также на отношения внутри компаний (например, организационное поведение), и постулировать их влияние на экономические результаты в различных культурных средах.

Тем не менее среди экономистов до сих пор сохраняется скептицизм, особенно на макроэкономическом уровне, где по-прежнему ведутся дебаты о том, играют ли культурные факторы какую-то роль в экономических показателях разных стран, и если да, то в какой степени. Например, велись споры относительно источников послевоенного роста в Японии, а также недавнего роста в Южной Корее, на Тайване, в Гонконге и Сингапуре. Невозможно отрицать, что значительный вклад в быстрый рост этих стран внесли экономические факторы, в том числе устойчивый макроэкономический менеджмент («привести в порядок основы»), поддержка конкуренции, сильная ориентация на экспорт, настойчивое стремление к технологическим изменениям, позволившее «наверстать упущенное», инвестиции в человеческий капитал и т. д. Но все равно экономисты расходятся во мнениях относительно того, насколько велико было влияние на ускоренное экономическое развитие целевой промышленной политики и стратегического государственного вмешательства, отчетливо противоречивших положениям неоклассической догмы. Однако, как можно предположить, условия для экономического успеха были созданы в том числе благодаря фундаментальным культурным принципам, в значительной степени позаимствованным из конфуцианства. Среди этих факторов – озабоченность благополучием и взаимоуважением в группе, трудовая этика, ориентированная на достижение успеха, значение семьи, вера в необходимость образования, уважение к иерархиям и авторитетам и т. д.[96] В случае Японии, например, складывание общественных и корпоративных институтов страны и образ их действий определяются такими факторами, как религия, отношение к семье, модели кооперации внутри культурно гомогенного сообщества и т. д.; тогда можно считать, что культурные основы японского общества воздействуют на все аспекты японской экономической жизни[97].

Разрешить различные теоретические споры о воздействии культуры на экономические показатели сложно из-за нехватки специальных данных для проверки конкурирующих теорий. Тем не менее некоторый прогресс в сборе и интерпретации эмпирической информации о культуре и экономике все-таки есть. Например, измерение релевантных культурных черт и их включение в модели экономического роста все яснее показывает количественное значение культурного контекста, в котором ведется экономическая деятельность. Рональд Инглхарт, например, сводит в таблицы широкий спектр индивидуального отношения к религии, труду, семье и социальным вопросам в большом разбросе стран и соотносит их с экономическими достижениями[98].

При альтернативном подходе к эмпирическому анализу Синь-Хуань Майкл Сяо утверждает, что культурные факторы не должны интерпретироваться в качестве индивидуального социального поведения как такового, но должны скорее рассматриваться как набор упорядоченных, институционализированных культурных образований на уровне общества[99]. Только на этом уровне, говорит он, можно соотнести культурное поведение с экономической деятельностью. Однако в конечном счете независимо от подхода (макро– или микро-, неоклассического или институционального) для того чтобы проверить теории о вкладе значимых культурных влияний в экономические результаты, необходимо тщательно изучать и измерять эти влияния.

Роль культуры в развитии третьего мира

Перейдем теперь от функциональной роли культуры и ее влияния на экономические показатели к более фундаментальным вопросам о том, что такое экономическое развитие и как культура в широком смысле участвует в этом процессе. Концептуализация экономического развития как улучшения материального положения населения («всех нужд и удобств жизни», по словам Адама Смита) восходит к политическим экономистам XIX в. и раньше. В середине XX в. теория экономического развития в том виде, как ее понимали экономисты, по-прежнему четко отождествляла экономический рост с материальным прогрессом. Так, Саймон Кузнец писал в 1966 г.: «мы определяем экономический рост стран как устойчивое увеличение продукта на одного человека или на одного работника»[100]. Однако постепенно этот узкий взгляд на прогресс в развивающемся мире был заменен на концепцию развития, отражающую более широкий спектр потребностей общества и его надежд на улучшение уровня жизни. «Развитие» в этом более общем смысле, конечно, включает улучшение материального благосостояния, измеряемое увеличением ВВП на душу населения или дохода после уплаты налогов, но также включает изменения в наборе социальных показателей, таких как уровни питания населения, состояние здоровья, уровни грамотности, охват образованием, стандарты общественных услуг или социального обеспечения и ряд нематериальных характеристик, подпадающих под категорию «уровень жизни», в том числе показатели, касающиеся окружающей среды, например качество воздуха и воды. Кроме того, широкое признание получил тот факт, что простое подушное измерение всего населения скрывает неравенство в распределении доходов и богатства, а также было признано значение перераспределения как составляющей процесса развития. В общем и целом теория развития, как она сегодня представлена в экономике, взяла на вооружение эти широкие интерпретации. Тем не менее материальный прогресс, в особенности прогресс беднейших слоев населения, по-прежнему остается основным индикатором движения вперед в развивающемся мире.

Такой взгляд легко получает рациональное обоснование через апелляцию к базовым человеческим потребностям в пище, крове и одежде, которые, как утверждается, могут быть удовлетворены только посредством улучшения материального положения. Кроме того, утверждается, что стремление людей улучшить различные аспекты качества своей жизни, в том числе и нематериальные характеристики, такие как дружественная окружающая среда, могут обеспечиваться только за счет экономического движения вперед, измеряемого в материальных единицах. В этой парадигме нет или почти нет места для опосредующего влияния культуры в достижении материального прогресса, для культуры как элемента в структуре нужд и потребностей разных обществ. В результате, как замечает Вернон Раттан, размышления о культуре были вытеснены в «подполье» теории и практики развития; в своих работах 1980-х и 1990-х годов Раттан указывал, что ни один экономист, связанный с теорией развития, не согласится с тем положением, что культурные переменные могут оказаться важными для объяснении политического и экономического развития[101]. С тех пор, кажется, мало что изменилось. В мейнстримных текстах об экономике развития не остается места для культуры; выбрав три таких текста более или менее наугад[102], внимательный читатель не найдет ни одного упоминания культуры в тематических указателях любого из них.

Однако, несмотря на догму, есть ясные знаки того, что в осмыслении развития происходит сдвиг, связанный с переключением внимания на самих людей одновременно как объект развития и агентов, через которых это развитие осуществляется. Ориентированное на товар понятие об экономическом развитии уступает место ориентированной на людей стратегии человеческого развития. Этот сдвиг наметился еще в конце 1980-х, когда Международная стратегия развития ООН на 1990-е годы приняла в качестве основной цели развитие человека. Программа развития ООН учредила ежегодный «Доклад о развитии человека», впервые вышедший в 1991 г. Цель развития человека рассматривается как расширение возможностей людей жить так, как они хотят. Амартия Сен утверждал, что, хотя увеличение продукта на душу населения может расширить эти возможности, конечной заботой развития не должен быть продукт как таковой[103]. Кит Гриффин подытожил доводы Сена, указав, что основное внимание должно быть уделено усилению

способности людей вести долгую жизнь, обладать хорошим здоровьем, получать доступ к мировым запасам знания и информации, участвовать в культурной жизни своего сообщества, иметь достаточный доход для того, чтобы покупать еду, одежду и иметь жилье, участвовать в решениях, оказывающих непосредственное влияние на их жизнь и их сообщество и т. д. Эти важные вещи – увеличение усиление способностей людей, а не увеличение внутреннего (или материального) продукта – должны стать целью политики развития[104].

Переориентирование теории развития в этом направлении имеет очевидные культурные последствия. Люди как объект и средство развития не существуют в изоляции. Они взаимодействуют самыми разными способами, и рамка, внутри которой происходят их взаимодействия, обеспечивается культурой – их общими убеждениями, ценностями, языками, традициями и т. д., формирующими их повседневную жизнь. Как указывала Всемирная комиссия ООН по культуре и развитию (1995), реконцептуализация развития с ориентацией на человека перемещает культуру с периферии теории развития в самый центр. В этих обстоятельствах понятия экономического развития, развития человека и культурного развития могут быть включены в более общую теорию трансформации в развивающемся мире[105].

Строгую формулировку такой теории еще предстоит дать, но уже можно увидеть некоторые наиболее вероятные черты новой парадигмы развития, вырисовывающиеся в современной мысли. Во-первых, маловероятно, что новая модель развития будет включать строго однонаправленные причинно-следственные связи. Скорее всего, будет подчеркиваться взаимосвязь элементов модели, в которой влияние одновременно идет по многим направлениям. Так, например, воздействие культурных характеристик и устремлений данного общества на традиционные экономические переменные, такие как выпуск продукции на одного работника, скорее всего, будут уравновешиваться учетом влияния производительности труда на меняющиеся ценности. Во-вторых, будет признано, что ни культура, ни экономика не являются статичным явлением, но обе постоянно меняются, так что взаимосвязь между переменными – это динамический процесс, а не фиксированная константа. В-третьих, нет такой модели развития, которая подходила бы для любой ситуации: предписания в каждом конкретном случае определяются различиями путей развития отдельных стран, породивших разные экономические, социальные, культурные и институциональные условия[106]. В-четвертых, новая парадигма, скорее всего, будет считать основным компонентом плюрализм, а не однородность, в частности, признавая, что развитие человека начинается на местном уровне, а культурное многообразие является жизненно важным условием цивилизованного существования человека. Наконец, спутником плюрализма является культурная свобода – как коллективная свобода общества выбирать, какое именно развитие оно хочет получить, так и индивидуальные права, занимающие центральное место в идее свободного общества. Эти свободы предполагают институциональную структуру, установленную коллективным соглашением и действующую через государство и гражданское общество, которые гарантируют поддержание этих свобод. Таким образом, внимание к институциональной структуре тоже должно занять видное место в такой модели развития[107].

Внутри такой широкой рамки развития способом соединения экономической и культурной проблематики является возвращение к базовому понятию создания ценностей, где поколения экономических и культурных ценностей могут рассматриваться в качестве результатов процесса развития, устанавливающего баланс между стремлением к материальным благам и услугам и более глубокими человеческими потребностями и стремлением к культурному признанию, выражению и самореализации.

Культура, развитие и устойчивость

Благодаря утверждению экономической и культурной ценности в качестве компонентов модели развития, а также признанию долгосрочной эволюционной природы экономического развития и культурных измерений идея устойчивости становится естественной системой координат, в которую вписывается анализ экономического и культурного развития. Более того, учитывая, что идею устойчивости чаще всего применяют к взаимоотношениям природной среды и экономических процессов и что существует сходство между природной и культурной средой и между природным и культурным капиталом, можно сразу указать на то, что интерпретации устойчивости в отношении природной среды будут иметь аналог в культурной сфере. Мы уже отмечали это, когда обращали внимание на параллели между тем, как экосистема поддерживает биосферу, и тем, как культурная инфраструктура поддерживает социальный мир; и та и другая, в свою очередь, оказывают существенную поддержку экономической жизни, разворачивающейся в соответствующих областях.

Принципы устойчивости, выдвинутые нами в гл. III при обсуждении культурного капитала, дают возможность шире поставить проблему роли культуры в экономическом развитии. Эти принципы позволяют определить «культурно устойчивый» тип или паттерн развития, точно так же, как в чем-то схожий набор критериев для природного мира дает формулу для определения экологически и природно устойчивого развития. Таким образом, мы можем принять принципы материального и нематериального движения вперед, межпоколенческого и внутрипоколенческого равенства, поддержания культурного разнообразия, принцип предосторожности и признание системной взаимозависимости в качестве точки отсчета для оценки процесса, стратегии или специфического проекта культурного развития. В общей схеме вещей требование культурно устойчивого развития будет дополнять требование экологически устойчивого развития[108].

Такого рода идеи начинают находить отражение в подходах к политике развития в международных сообществах. Например, на Межправительственной конференции по культурной политике для развития, проходившей в Стокгольме в апреле 1998 г., перед правительствами 150 представленных стран была поставлена первоочередная задача сделать культурную политику одним из ключевых компонентов стратегии развития. Правительствам было предложено учредить политические программы, признающие всепроникающую важность культуры для развития, «чтобы они [культурные программы] стали одним из ключевых компонентов эндогенного и устойчивого развития»[109].

Обращаясь к сфере практической помощи развитию, мы можем заметить, что роль культуры в устойчивом развитии становится здесь ведущей теоретической концепцией. Например, во Всемирном банке, который ежегодно выдает многомиллионные займы на развитие бедным странам, понятие устойчивого развития было введено приблизительно десять лет назад, благодаря чему открылась парадигма развития, учитывающая социальные проблемы и проблемы окружающей среды. Но сдвиг в сторону культуры – явление совсем недавнего времени, отчасти ставшее реакцией на трансформацию осмысления экономического развития, о которой мы говорили в предшествующем разделе[110]. Обратимся теперь к тому, как отныне рассматривается культура на международной арене двусторонней и многосторонней помощи развитию. Здесь можно указать на три аспекта.

Во-первых, если верно, что глобализация транслирует материалистические ценности и стандартизированную форму массовой популярной культуры, она может рассматриваться в качестве потенциальной угрозы местной культурной дифференциации, приводящей к отчуждению и дезориентации. Поэтому все более важная задача для поддержания развития в любом секторе – подпитывание и накопление местных культурных ценностей[111]. Во-вторых, при составлении конкретных программ и проектов следует уделять внимание тому, чтобы адаптировать подобное вмешательство к местным традициям и институтам, используя местное (экспертное и обычное) знание и делая акцент на взаимодействии внутри сообществ и между ними. С практической точки зрения это проявляется в поисках «идущих снизу вверх» процессов при создании и осуществлении стратегии. В-третьих, программам, специально ориентированным на неимущих, необходимо признать важность культурной легитимации, чтобы влить новую энергию в сообщества и повысить их самооценку. Следовательно, программы по борьбе с бедностью станут более эффективными, если будут специально направлены на культурные цели, поддержку культурного выражения и сознания как сопутствующих элементов улучшения материального положения.

Такого рода размышления начинают оказывать влияние на то, как организации и агентства по поддержке развития, неправительственные организации и другие игроки в этой области понимают свою роль и ведут дела. Например, Всемирный банк дал объяснение тому факту, что культура может вносить прямой вклад в достижение ключевых целей развития. Культура в контексте развития

• обеспечивает бедным сообществам новые возможности для дохода от их культурного знания и производства и выхода из нищеты;

• становится катализатором для развития на местном уровне через различные социальные, культурные, экономические и физические ресурсы, с которыми приходится работать сообществам;

• помогает сохранять и генерировать доходы от существующих [культурных] активов путем возрождения городских центров, сохранения социально значимых природных активов и создания устойчивого дохода от туризма;

• помогает укрепить социальный капитал – в частности, создать основу для того, чтобы бедные маргинализированные группы могли заниматься деятельностью, которая подняла бы их самоуважение и эффективность, а также укрепить уважение к многообразию и социальной включенности так, чтобы эти группы могли получить свою долю прибыли от экономического развития;

• помогает диверсифицировать стратегии развития человека и расширения его возможностей для динамических обществ, основанных на знании, например, через поддержку местного издательского дела, библиотечных и музейных услуг, в особенности тех, которые нацелены на маргинализированные сообщества и детей[112].

Всемирный банк реализует эти направления деятельности в своей оперативной работе, во-первых, через интеграцию культурных соображений в стратегии выдачи займов во всех секторах, в особенности в образовании; во-вторых, через продвижение культуры в работе по развитию низовых сообществ; в-третьих, через осуществление специфических культурных проектов в странах-заемщиках, в частности проектов, связанных с культурно-историческим наследием.

В последнем из упомянутых случаев, когда самостоятельные проекты предполагают реставрацию исторической недвижимости или инвестирование в сходных направлениях в странах-заемщиках, быстрый доход, который может принести проект, имеет особенное значение, поскольку заем и его выплата существуют в денежных единицах. Главным источником дохода во многих проектах по редевелопменту исторического наследия является туризм. Банк в своей разъяснительной деятельности всегда стремится подчеркивать, что туризм в развивающихся странах не должен наносить вред той культуре, которая привлекает туристов, и должен развиваться в духе уважения к местным традициям и культурным представлениям. Иными словами, он должен быть культурно и экологически устойчивым. Тем не менее акцент на экономическом обосновании проекта, связанного с культурным наследием, не учитывающий, что экономическая оценка не способна полностью охватить не утилитарные ценности и другие показатели уровня культурного уважения, может переориентировать проект в направлении, противоречащем созданию культурной ценности. Важно, чтобы в процессе принятия решений в таких проектах учитывалась двойная ценность, экономическая и культурная. Мы рассмотрим эти вопросы более подробно в гл. V и VII.

Выводы

Эта глава указала на сдвиг парадигмы осмысления природы экономического роста и развития. Безусловно, не все экономисты, занимающиеся экономикой развития, а еще меньше теоретики роста, сочтут этот сдвиг важным, а часть их вовсе откажется признать его существование. Тем не менее движение к признанию роли культуры в определении экономических показателей в малых и больших группах, и в частности, к признанию того факта, что культура обусловливает процессы экономического роста и изменения в развивающихся странах, постепенно становится более явным. Центральную роль в этом движении сыграло переориентирование теории развития c унифицированной модели развития, вращающейся вокруг товара, на плюралистическую модель, обращенную к человеку. Как ни странно, сдвиг в осмыслении развития более явственно проступает в практической области помощи развивающимся странам, чем в области теории, где обычно зарождаются подобные сдвиги. В этой главе мы указываем на то, что Всемирный банк и другие агентства по развитию признали очевидную роль культуры в развитии как свидетельство сдвига в парадигме. Мы полагаем, что различение культурной и экономической ценности поможет прояснить природу различных видов ценности, создаваемых процессами развития.

V. Экономические аспекты культурного наследия

Чуринга – стоит повторить – это овальная дощечка, вырезанная из камня или древесины мульги. Это одновременно и музыкальная партитура, и мифологический путеводитель по странствиям Предка. Она же является и телом самого Предка… Это alter ego человека; его душа; его обол для Харона; его документ на землю; его паспорт и билет «обратно». С другой стороны, если ты разбил или потерял свою чурингу, ты сразу оказываешься за чертой человеческого существования – и теряешь всякую надежду на «возвращение». Я слышал, как об одном бездельнике в Алис говорили: «Он не видел своей чуринги. Он сам не знает, кто он такой».

Брюс Чатвин, «Тропы песен»[113]

Введение

В мире полным-полно культурного наследия. Каждый город и деревня имеют какое-то историческое здание или достопримечательность, коллекцию артефактов или местную традицию или обычай, сохранение которых обеспечивает связь жителей с прошлым. На другом конце этого ряда – великие мировые музеи и галереи, где хранятся бесценные произведения искусства, исторические города, памятники и достопримечательности, которые посещают бесчисленные туристы. Они представляют мировое культурное наследие, спрос на которое постоянно растет и ширится. В экономическом плане старые здания изо всех сил стремятся оказаться в списках охраняемых исторических памятников, а музеи едва успевают включать в свое собрание весь спектр художественных произведений и других культурных материалов, стоящих на очереди.

Решения о том, что важно в качестве культурного наследия и как оно должно сохраняться, реставрироваться и/или представляться публике, были сферой компетенции главным образом экспертов: археологов, историков искусства, музейных работников, архитекторов, реставраторов, директоров музеев, градостроителей и т. д. Когда экономисты осмеливаются вторгнуться в священную область решений об охране культурного наследия и указать на некоторые из его экономических аспектов, на них часто обижаются, как будто вопросы, относящиеся к культурному наследию, недоступны для экономики[114]. Однако экономический анализ, при условии, что он восприимчив к культурным ценностям, с которыми имеет дело, может заниматься многими вопросами в этой области, от решений о распределении ресурсов внутри культурных институтов, ответственных за хранение и экспозицию культурного наследия, и вплоть до вопросов политики в области финансирования культурного наследия, находящегося в государственной собственности, а также управления им на национальном и международном уровне.

В этой главе мы будем рассматривать наследие как культурный капитал. Отношение к наследию как к активу открывает возможность для применения знакомых технологий по оценке инвестиций. Учитывая проведенное различие между экономической и культурной ценностью, мы предполагаем, что при любом осмысленном применении подобных технологий для изучения проектов, касающихся культурного наследия, нам нужно учитывать оба источника ценности. Тогда мы сможем соединить экономические и культурные оценки, снова воспользовавшись критериями устойчивости при оценке решений в области наследия.

Вопросы определений

Понятие «наследие» до известной степени растяжимо. В самом широком смысле наследие может включать все, унаследованное из прошлого, но столь широкое определение едва ли окажется полезным, поскольку под него подпадет даже то, что не старше пары лет (или пары дней). Если интерес сужается до предметов исторической или культурной значимости, соответствующее определение наследия оказывается пустым без независимого определения самой этой «значимости». Перенос акцента на вопрос о значимости отдельных предметов указывает на то, что можно вывести объективный критерий для суждений о степени культурной значимости. Это, однако, с большей вероятностью приведет к упору не на набор характеристик, а на профессиональный или экспертный дискурс, носители которого станут арбитрами, судящими о том, что включать в культурное наследие, а что нет. Именно это, по сути дела, и произошло, отчего игры с наследием стали еще больше восприниматься как автореферентный процесс.

Тем не менее с практической точки зрения решения о том, что включает в себя культурное наследие, должны принимать те, кто занят его управлением, и поэтому многие его определения были тем или иным образом выдвинуты при создании законов, правил, договоров и конвенций об охране наследия[115]. Например, в статье 1 Конвенции ЮНЕСКО об охране всемирного культурного и природного наследия (1972) сказано:

В целях данной конвенции «культурным наследием» считается следующее:

– памятники: архитектурные произведения, произведения монументальной скульптуры и живописи, элементы или конструкции археологической природы… которые имеют выдающуюся универсальную ценность..;

– группы зданий: группы отдельно или рядом стоящих зданий из-за их архитектуры, однородности или их места в пейзаже..;

– достопримечательности: рукотворные произведения или комбинированные рукотворные и природные произведения…

Такие определения стремятся установить точку отсчета, позволяющую судить о том, что такое культурное наследие. В некоторых подобных определениях делается попытка выбрать критерий, дающий возможность однозначной интерпретации, например, требование того, чтобы здание могло рассматриваться как часть культурного наследия, только если оно определенного возраста. Чаще всего при оценке претензий на статус памятника невозможно избежать определенной степени субъективности. Так, например, процитированная выше Конвенция ЮНЕСКО указывает далее, что памятники, группы зданий и т. д. должны обладать «выдающейся универсальной ценностью с точки зрения истории, искусства или науки» для того, чтобы попасть во Всемирную классификацию памятников. Еще одна конвенция, схожим образом полагающаяся на меру суждения, Хартия Бурра, принятая австралийским ИКОМОС (Международным советом по памятникам и достопримечательностям), определяющая наследие с точки зрения «культурной значимости» здания, достопримечательности или места[116]. Что именно образует «выдающееся» или «культурно значимое» в этих контекстах – вопрос качественного суждения, которое может быть определено только через согласование определенного культурного критерия. В некоторых случаях, например, в случае списка Всемирного наследия, где успеха добиваются только заявки самого высокого ранга, возможны суждения, основанные на широком консенсусе: едва ли могут быть значительные расхождения в мнениях по поводу включения в него, например, Ангкора, Петры или Венеции. В большинстве случаев, однако, определение необходимых критериев и их оценка строго опираются на экспертное мнение в данной области.

Наследие как культурный капитал

Концепция культурного капитала, разработанная в гл. III, позволяет соединить в определении культурного наследия озабоченность культурных экспертов ценностью наследия с желанием экономистов дать ему рациональную оценку. Иными словами, отношение к культурному наследию как к ценным активам и признание того, что они порождают как культурную, так и экономическую ценность, может быть приемлемым способом анализа для обеих сторон.

Чтобы сфокусироваться на этом вопросе, представим себе проект, в котором рассматривается отдельная единица материального культурного наследия. Проект может касаться классификации, обновления, реставрации, модификации, изменения назначения, охраны, экспонирования или каких-то других дискретных процессов, затрагивающих данную единицу наследия. Например, проект может включать:

• реставрацию произведения искусства: произведение может быть отдельной самостоятельной работой, как, например, картина или скульптура, это может быть коллекция произведений искусства; произведения, неотделимые от здания или достопримечательности, такие как фрески, мозаики, наскальная живопись и т. д.;

• расширение или реорганизацию музея или галереи, которая является местом для хранения и экспонирования культурных объектов, таких как произведения искусства и т. д.;

• реставрацию или новое использование исторического здания, возможно, предполагающее решение об его включении в список памятников;

• редевелопмент исторической или культурной достопримечательности, прилегающей местности, места, городского пространства и т. д.

Можно представить себе и другие примеры проектов. В каждом случае в центре проекта – единица (или совокупность единиц) культурного капитала, а сам проект может мыслиться как процесс инвестирования экономических ресурсов или опыта по охране наследия, т. е. как инвестиция, предполагающая одновременно и экономический, и культурный вклад. Инвестиции могут толковаться как инвестиции на поддержание (как в случае реставрации или охраны) или как новые инвестиции (как при повторном использовании или в проектах по редевелопменту), или же и то, и другое. В обоих случаях очевидную методологию обеспечивает анализ затрат и прибылей, в котором чистая прибыль от проекта, оцененная с учетом времени, сопоставляется с предварительными капиталовложениями, что поможет решить, оправдан этот проект или нет.

Но здесь следует помнить, что проект, о котором идет речь, касается не доли обычного экономического капитала, для которого оценка экономических затрат и прибылей может считаться достаточной. Такой проект имеет дело с культурным капиталом, который создает одновременно и экономическую, и культурную ценность. Таким образом, потребуется оценка потоков чистой прибыли с экономической и с культурной точек зрения. Поскольку, как мы отмечали выше, мы ожидаем некоторой корреляции между экономической и культурной ценностью, экономическая оценка проекта должна хотя бы в какой-то мере учитывать вопрос о культурной ценности. Более того, могут существовать индивидуальные проекты, в которых предполагаемое положительное соотношение между экономической и культурной ценностью не поддерживается и может даже быть обратным соотношением. Отсюда мы должны со всей вероятностью заключить, что необходима не только экономическая оценка, но и какая-то форма независимой и систематической культурной оценки проекта.

В последующих разделах сначала будет рассматриваться применение прямого метода экономической оценки инвестиций в проектах, связанных с культурным наследием, а затем последует обсуждение возможного параллельного процесса, сфокусированного на культурной ценности.

Анализ затраты-выгоды в проектах, связанных с культурным наследием

Этот проект предполагает затраты ресурсов в настоящий момент для того, чтобы обеспечить прибыли тоже в настоящий момент, а также в будущем. Предварительные издержки могут рассматриваться в качестве капиталовложений в проект. В проекте, связанном с реставрацией произведения искусства, эти затраты будут покрывать труд экспертов и технических специалистов, стоимость материалов и т. д. Проект городского редевелопмента или проекта по реставрации здания может предполагать значительные издержки на строительные работы.

По большей части анализ затрат и прибылей, скорее всего, окажется оценкой прибылей. В некоторых случаях этой стадии можно полностью избежать. Если проект связан с уникальной единицей культурного наследия нематериальной ценности, а предлагаемые действия по реставрации, поддержанию и т. д. столь очевидно необходимы, что проект сам по себе считается оправданным, оценка прибылей будет излишней. В таком случае анализ затрат и прибылей становится анализом затрат-эффективности, в котором прибыли рассматриваются как данность, а проблема в том, чтобы найти наиболее дешевый, эффективный и действенный способ достижения целей по сохранению объекта. Однако в большинстве других случаев, когда ресурсы для охраны наследия ограничены, наличествует широкий диапазон выбора как внутри одного проекта, так и между разными проектами, а предполагаемая прибыльность сомнительна, скорее всего, показан полный анализ затрат и прибылей.

Прибыли от проекта можно поделить на потребительскую ценность, непотребительскую ценность и экстерналии. Первая из этих категорий относится к экономическим оценкам всех напрямую потребляемых благ и услуг, которые создает данный проект. Например, если проект связан с исторической достопримечательностью, посещаемой туристами, потребительская ценность будет обеспечиваться прямым потребительским опытом этих посетителей.

Во-вторых, непотребительские выгоды, как принято считать, бывают трех типов.