Экономика и культура

В целом можно сделать вывод, что цена будет всего лишь ограниченным индикатором экономической ценности частных культурных товаров при рыночных исходах, отчасти из-за недостатков цены как меры ценности любого экономического блага, а отчасти из-за дополнительных характеристик, присущих именно культурным благам и услугам. Тем не менее в большинстве эмпирических ситуаций, когда нам требуется оценка экономической ценности частного культурного блага, его рыночная цена, вероятнее всего, окажется единственным доступным индикатором. Поэтому большие усилия были затрачены на то, чтобы собрать оценки ценности различных культурных благ и услуг в рыночных экономиках всего мира. Например, идет постоянный мониторинг цен на рынке изобразительного искусства, и совокупная стоимость продаж за любой период рассматривается в качестве индикатора экономических масштабов этого рынка. Торговая статистика может использоваться как средство оценки экономической стоимости международных потоков культурных благ, например, музыкальных прав, фильмов, телевизионных программ и т. д. Экономическое влияние культурных организаций на местную, региональную, национальную экономику оценивается с отсылкой к рыночным ценам и объему произведенной продукции – кассовым сборам для театральных трупп, доходам от входных билетов для музеев и галерей и т. д. На более общем уровне размеры культурного сектора и его вклад в экономику оцениваются во многих странах путем суммирования добавочной стоимости или валовой стоимости выпущенной продукции с учетом ее различных компонентов. Короче говоря, несмотря на теоретические ограничения, которые призывают к некоторой осторожности при использовании рыночных цен как индикаторов экономической ценности культурных благ и услуг, использование данных, полученных непосредственно от рыночных трансакций, для таких целей широко распространено и общепризнанно.

Коллективное потребление общественных культурных благ

В случае общественных культурных благ возможно применение стандартных процедур экономического измерения. За последние годы в экономике был достигнут большой методологический прогресс в оценке нематериальных феноменов, на которые есть спрос у потребителя (например, дружелюбная среда); при этом используются такие техники, как, например, методы условной оценки. Мы будем подробнее рассматривать эти методы в гл. V в контексте оценки культурного наследия; пока достаточно сказать, что метод условной оценки и связанные с ними техники пытаются приписать экономическую ценность экстерналии или общественному благу, рассчитав, какой была бы функция спроса, если бы спрос мог выражаться через нормальные рыночные каналы. В результате накопления оценок по разным потребителям получается итоговая цена спроса, которую можно сравнивать с затратами на обеспечение разных уровней данного блага, чтобы определить, гарантировано или нет предложение, и если да, то насколько.

Эти подходы пытаются имитировать рынок для указанных феноменов, и поэтому на полученных в результате ценах сказываются те же ограничения, что и на интерпретации обычных рыночных цен для частных благ. Кроме того, при оценке спроса на общественные блага возникают некоторые дополнительные проблемы из-за недостаточности и предвзятости самих технологий измерения. Так, хотя теория методов условной оценки добилась такого значительного прогресса за последние годы, что даже получила сдержанное одобрение независимой конференции, которую возглавляли два скептических нобелевских лауреата по экономике[39], остаются методологические трудности, не позволяющие в полной мере интерпретировать полученные с помощью этих методов результаты как «истинную» экономическую ценность. Например, скорее всего всегда будет существовать озабоченность гипотетической природой создаваемых рынков, несмотря на экспериментальные свидетельства конгруэнтности поведения на реальных и симулированных рынках. Несмотря на то что классическую «проблему безбилетника» можно контролировать, ее итоговое значение при определении готовности платить остается неясным.

Тем не менее, несмотря на трудности в интерпретации цен как экономической ценности, экономистам, работающим над оценкой спроса на общественные культурные блага (или на общественную составляющую в смешанных благах на культурной арене), ничего не остается, кроме как применять стандартные методы и принимать полученные оценки как наилучшие из имеющихся оценок экономической ценности данного блага. Так, например, мы с Гленном Уиверсом[40] провели оценки готовности австралийских потребителей отдавать часть своих налоговых отчислений на общественную составляющую искусства. Из-за диапазона допущений, на которых может базироваться любая такая оценка, мы не стали торопиться с выявлением единой «цены спроса». Тем не менее мы считали, что можем с достаточной степенью уверенности заключить, что средняя экономическая ценность, приписываемая австралийскими налогоплательщиками внерыночным выгодам, полученным, по их мнению, от искусства в 1983 г., превышала размер налогов, необходимых для финансирования государственной поддержки австралийского искусства. Уильям Моррисон и Эдвин Вест в своем исследовании получили в целом похожие результаты в Канаде[41]. В гл. V мы вернемся к дальнейшим методам условной оценки культурных благ и услуг. Пока скажем лишь, что, несмотря на теоретические и практические ограничения, для оценки общественных культурных благ могут использоваться традиционные методы и что полученные таким образом результаты были приняты в качестве показателей ценности таких благ.

Культурная ценность

Как мы заметили в начале данной главы, думать о культуре в любом из определенных ранее значений – это значит думать о ценности. Стивен Коннор описывает ценность в культурном дискурсе как то, «от чего некуда деться». Речь идет не только о самой идее ценности, но и о процессах установления, приписывания, модификации, утверждения и даже отрицания ценности, одним словом, о процессах оценки… Нас повсюду преследует потребность в ценности в таком активном, трансакционном смысле [42].

Таким образом, в вопросе ценности и оценки теоретик культуры поразительным образом сходится с экономистом.

Однако происхождение ценности в культурной сфере совершенно отличается от ее происхождения в экономике, и способы репрезентации ценности с точки зрения культуры будут, скорее всего, отличаться от тех, что используются в экономике. Какова природа ценности, которую сообщество приписывает традициям, символизирующим его культурную идентичность? Что мы имеем в виду, когда говорим, что оперы Монтеверди или фрески Джотто имеют ценность для истории искусства? В обоих случаях апелляция к индивидуальной пользе или цене не кажется адекватной. Вопросы культурной ценности укоренены в дискурсе культуры, хотя моделью для методов ее оценки могут послужить методы экономической мысли.

Идентификация ценности внутри широкого культурного контекста исходит из базового принципа, согласно которому ценность представляет позитивные, а не негативные характеристики, ориентацию на то, что хорошо, а не на то, что плохо. Она может быть поставлена в один ряд с принципом удовольствия, которым человек руководствуется в своем выборе. Но в то же время отождествление ценности с простым гедонизмом может оказаться недостаточным или неадекватным. Например, формирование ценностей происходит в моральном или социальном универсуме, который транслирует использование принципа удовольствия в качестве критерия, что может сказаться на интерпретации ценности[43], как мы увидим ниже.

Долгая традиция культурной мысли вплоть до культурного модернизма видит истинную ценность произведения искусства в присущих ему качествах эстетической, художественной или более широкой культурной значимости. Подобный гуманистический взгляд на культурную ценность подчеркивает универсальные, трансцендентные, объективные и безусловные характеристики культуры и предметов культуры. Суждения, конечно, будут варьироваться от индивида к индивиду, но консенсус относительно культурной значимости самых важных вещей гарантирует им попадание в культурный «канон». Музей и академия становятся хранилищем этой «высокой» или «элитарной» культурной ценности. Со временем могут произойти изменения, так что произведения, некогда бывшие оппозиционными по отношению к истеблишменту, например, живопись Пикассо, музыка Стравинского, проза Джойса, драматургия Брехта или поэзия Элиота, постепенно входят в канон; но наряду с этим всегда существуют вечные свойства абсолютной культурной значимости. Можно сказать, что концепция абсолютной ценности предметов культуры соответствует идеям внутренней, естественной или абсолютной ценности, выдвигавшимся в ином контексте классическими политическими экономистами, о которых мы писали выше.

В эпоху постмодернизма в последние два-три десятилетия новая влиятельная методология, позаимствованная у социологии, лингвистики, психоанализа, поставила под сомнение традиционные идеалы, согласно которым в основе культурной ценности лежат гармония и правильность, и создала новую, изменчивую и гетерогенную, интерпретацию ценности – на место абсолютизма пришел релятивизм. Однако постмодернизму с его более свободными представлениями о ценности все же не удалось предложить удовлетворительное объяснение того, как может восприниматься и оцениваться ценность[44]. Из-за возникшей в связи с этим неопределенности многие авторы ссылаются на «кризис ценности» в сегодняшней теории культуры.

Современные теоретики культуры, вынужденные выбирать между политически консервативным абсолютизмом и левым релятивизмом в поисках истины культурной ценности, – это слишком упрощенная картина, едва ли не пародия. Однако в такой пародии есть доля правды. Может ли идеологически непредвзятый наблюдатель найти выход из этого положения? Возможно, прогресса удастся достичь, если принять следующие положения. Во-первых, необходимо ввести различие между эстетикой (за неимением более подходящего термина) и социологией культуры[45]. Иными словами, должна быть возможность отделить область чистого, самореферентного и внутренне непротиворечивого эстетического суждения от более широкого социального и политического контекста, в котором выносится такое суждение. Если даже такие суждения обусловливаются контекстом, нельзя отрицать существование индивидуальной эстетической реакции. Во-вторых, при достаточной регулярности индивидуальных реакций возможно прийти к согласию относительно конкретных случаев, которые интересны сами по себе. Возможно, что люди приходят к согласию по «неправильным» причинам, будучи безнадежно ограничены своей социальной средой или какой-то другой внешней силой, но вполне вероятно и то, что их консенсус возникает из какого-то более фундаментального процесса, при помощи которого порождается и передается ценность. Действительно, можно сказать, что, по каким бы причинам это ни происходило, представляет интерес сам факт согласия относительно культурной ценности в конкретных случаях. В-третьих, будет нетрудно согласиться с тем, что культурная ценность – множественная и меняющаяся вещь, которая не может быть понята изнутри одной какой-то области. Иными словами, ценность отличается разнообразием видов и в то же время сама по себе изменчива. В-четвертых, некоторые из явлений могут не поддаваться измерению в соответствии со знакомыми количественными или качественными стандартами. Например, Терри Смит указывает, что культурная оценка обычно плохо поддается измерению по внутренней или по внешней шкале, потому что она «она возникает в потоке: ее модусы – порождение, концентрация, возникновение каналов, струн, иногда цепочек оценки»[46].

Если в целях данного обсуждения приняты указанные общие положения, возможный выход – попытаться разбить концепцию культурной ценности на несколько образующих ее компонентов. Таким образом, не претендуя на исчерпывающее объяснение, можно будет описать произведение искусства как обладающее рядом характеристик культурной ценности.

1. Аутентичная ценность. Не пытаясь еще больше деконструировать и без того неуловимое понятие эстетического качества, мы можем, по крайней мере, рассматривать свойства красоты, гармонии, формы и другие эстетические характеристики произведения как признанный компонент его культурной ценности. Сюда могут быть добавлены элементы эстетической интерпретации произведения, на которую влияют стиль, мода и хороший или плохой вкус.

2. Духовная ценность. Эта ценность может интерпретироваться в формальном религиозном контексте, например, когда произведение имеет особое культурное значение для людей одной веры, одного племени или одной культурной группы; или же у нее может быть разделяемая всем человечеством светская основа, связанная с внутренними качествами произведения. Благотворное влияние, оказываемое духовной ценностью, включает понимание, просвещение и озарение.

3. Социальная ценность. Произведение может передавать ощущение связи с другими людьми, а также вносить вклад в понимание общества, в котором мы живем, и укреплять чувство идентичности и места.

4. Историческая ценность. Важным компонентом культурной ценности произведения искусства могут быть его исторические взаимосвязи: как оно отражает условия жизни в то время, когда было создано, и как освещает будущее, обеспечивая чувство связи с прошлым.

5. Символическая ценность. Произведения искусства и другие предметы культуры существуют как хранилища и проводники смысла. Если индивидуальное прочтение произведения искусства включает извлечение смысла, тогда символическая ценность произведения включает природу смысла, содержащуюся в произведении, и его ценность для потребителя.

6. Ценность подлинности. Эта ценность отсылает к тому факту, что произведение искусства является реальным, оригинальным и уникальным. Не приходится сомневаться в том, что подлинность и целостность произведения сами по себе имеют очевидную ценность, дополнительную по отношению к вышеперечисленным видам ценности[47].

Подобный набор критериев может быть предложен независимо от того, является ли их оценочная шкала фиксированной или подвижной, объективной или субъективной. Следовательно, независимо от того, является ли ведущий принцип абсолютным или относительным, представляется, что можно достичь некоторого прогресса, выявив объем концепции культурной ценности путем разбора ее на составляющие.

Тем не менее проблема оценки остается независимо от того, стоит ли перед нами задача оценки любого из вышеперечисленных компонентов или же ведется поиск единой меры, или индикатора, культурной ценности в конкретном случае. Несколько методов может быть использовано при определении культурной ценности с опорой на ряд специальных методов оценки, использующихся в социальных и гуманитарных науках. Среди них можно назвать следующие методы.

1. Картографирование (mapping). Первой стадией может быть прямой контекстуальный анализ объекта исследования, в том числе физическое, географическое, социальное, антропологическое картографирование, для того чтобы установить общую рамку, которая оказывает влияние на оценку каждого компонента культурной ценности.

2. Подробное описание (thick description). Этот метод относится к средствам интерпретативного описания культурного объекта, среды или процесса, которое рационализирует до тех пор необъяснимый феномен, раскрывает действие культурных систем, лежащих в его основе, и углубляет понимание контекста и смысла наблюдаемого поведения[48].

3. Анализ отношения (attitudinal analysis). Под этой рубрикой могут быть объединены различные техники, в том числе методы социального исследования, психометрические измерения и т. д., а также различные техники получения ответа (eliciting)[49]. Подобные подходы скорее всего окажутся полезны для оценки социальных и духовных аспектов культурной ценности. Они могут применяться на индивидуальном уровне, чтобы выяснить индивидуальную реакцию, или на общем уровне для выяснения отношения групп или для выявления паттернов консенсуса.

4. Контент-анализ. Эта группа техник включает методы, направленные на идентификацию и классификацию смысла, подходящие для измерения различных интерпретаций символической ценности произведения или других изучаемых процессов.

5. Экспертная оценка. Вклад экспертизы в различные дисциплины, вероятно, является самым важным компонентом в оценке культурной ценности, в особенности в случае суждений об эстетической, исторической и аутентичной ценности, где отдельные навыки, специальное образование и опыт ведут к получению более информированных оценок. Некоторая проверка таких суждений путем сравнения с принятыми профессиональными стандартами в процессе взаимного партнерского рецензирования в некоторых случаях может оказаться желательной для того, чтобы сократить процент непродуманных, предвзятых и оторванных от реальности мнений.

Перечисленные методы могут обеспечить некоторую перспективу измерения аспектов культурной ценности в отдельных случаях. Но в других случаях оценка терпит неудачу не только из-за отсутствия измерительной шкалы, но из-за многогранной природы самих явлений. Рассматривая список критериев культурной ценности, Терри Смит указывает на «удвоение» некоторых характеристик, когда в них одновременно присутствуют и тезис, и антитезис[50]. Так например, он считает, что характеристики эстетической ценности вращаются вокруг концепции красоты и гармонии, но в другой ценностной цепочке – вокруг концепций возвышенного и хаоса; также он полагает, что духовная ценность сосредоточена вокруг понимания и просвещения, но при этом на необходимом фоне непонимания и отчуждения.

В заключение скажем, что, возможно, в современной теории культурной ценности и наблюдается кризис, но это не должно отвращать нас от попыток определить, что такое культурная ценность и как она формируется. Радикальная критика, конечно, поставила под вопрос методологию и идеологическую основу традиционных позиций и вынудила произвести переоценку общепринятого образа мышления. Но из этого не следует, как предполагают более строгие ее адепты, что ситуация безнадежна. Интеллектуальное сближение, несомненно, возможно на самых разных позициях[51]. Один из подходов, предлагаемый здесь, – попытаться разобраться в понятии культурной ценности, разложив его на составляющие элементы, для того чтобы более четко артикулировать его многогранную природу. Если такой подход сумеет прояснить понимание материала, из которого образуется культурная ценность, это облегчит дальнейшую операционализацию концепции культурной ценности и позволит утвердить ее значение наряду со значением экономической ценности.

Мы вернемся к этим проблемам, включая вопрос измерения, в более прагматичном ключе в гл. V, в которой рассматривается культурная ценность наследия.

Может ли экономическая ценность охватить культурную ценность?

Каков бы ни был окончательный приговор относительно возможностей идентификации и измерения культурной ценности, на материале этих двух глав видно, что понятия экономической и культурной ценности выступают как различные концепции, которые следует разделять при рассмотрении оценки культурных благ и услуг в экономике и в обществе. Такой вывод может показаться противоречащим общепринятой экономической теории, основанной на индивидуальных предпочтениях. Нам могут возразить, что все элементы, которые мы идентифицировали в качестве культурной ценности, с тем же успехом осмысляются через экономическую теорию индивидуальной полезности. Поскольку неоклассическая теория ничего не говорит про источник индивидуальных предпочтений, такие предпочтения вполне могут возникнуть у человека благодаря внутреннему процессу культурной оценки, на которую влияют любые культурные критерии или нормы, считающиеся важными для внешнего окружения и оценивающиеся в соответствии со шкалой культурных ценностей собственного изобретения. Таким образом считается, что если этот индивид ставит объект А выше в эстетическом, духовном или другом смысле, чем объект В, он будет готов больше заплатить за объект А, чем за объект В, при прочих равных условиях. Тогда разница в цене спроса может интерпретироваться как мера различия в культурной ценности.

Предположение о том, что готовность платить охватывает весь спектр того, что мы предложили в качестве культурной ценности, и что в связи с этим отдельная концепция культурной ценности избыточна для экономического анализа, нуждается в серьезном дальнейшем изучении.

Есть основания утверждать, что готовность платить является неадекватным или неподходящим показателем культурной ценности. Самое очевидное – представление о том, что культурная ценность заложена в предметах или других культурных явлениях, существующих независимо от реакции на эти предметы со стороны потребителя. Если бы это было так, то для существования ценности не требовался бы опыт переживания этой ценности индивидом, и поэтому независимо от того, готов ли индивид поступиться другими благами и услугами, чтобы приобрести данный объект, это не будет иметь никакого отношения к наличию культурной ценности объекта. Конечно, может случиться, что признание индивидом внутренней культурной ценности может побудить его заплатить больше за предметы, содержащие ее, но ценность эта будет существовать вне зависимости от того, сделает ли он это или нет.

Однако нет необходимости постулировать внутреннюю или абсолютную ценность для того, чтобы установить существование культурной ценности независимо от экономической ценности. Отложим в сторону абсолютистский аргумент и будем исходить из того, что культурная ценность вносит несомненный вклад в индивидуальную полезность, но с некоторой характерной особенностью. По ряду причин культурную ценность невозможно идентифицировать посредством индивидуальной готовности платить. Во-первых, недостаточное владение информацией о культурном предмете или процессе лишает возможности сформулировать надежное суждение о готовности за него платить. Если такая недостаточная информированность оказывается широко распространенной, это может поставить под сомнение использование предпочтений индивидов как основы для суждений о культурной ценности данного предмета или процесса. Во-вторых, некоторые характеристики культурной ценности не могут быть выражены в категориях предпочтений. О некоторых качествах, имеющих первоочередное значение для какого-нибудь аспекта культурной ценности, информированный индивид высказывается не как о лучших или худших, но только как о качественно разных – например, красная, а не синяя картина, абстрактная, а не фигуративная. В-третьих, некоторые характеристики культурной ценности могут измеряться, если вообще это возможно, по шкале, не переводимой в денежный эквивалент: например, индивид не получает никакой выгоды или пользы от данной ценности, и поэтому готовность платить отсутствует. Однако индивид может признавать культурную ценность рассматриваемого феномена – художественного произведения, музыкального исполнения, фильма или исторической достопримечательности – и способен сформулировать суждение о его культурной значимости в соответствии с подходящими критериями. При таких обстоятельствах индивид определенным образом ранжирует предметы с точки зрения культуры, но будет ранжировать их иначе с точки зрения готовности платить. Наконец, некоторые проблемы могут возникнуть при использовании индивидуальной готовности платить в качестве показателя культурной ценности, когда рассматриваемый феномен (например, культурный опыт) возникает благодаря тому, что индивид – член группы. Здесь мы имеем в виду не стандартные проблемы безбилетничества в случае готовности платить за общественные блага, но скорее те случаи, когда индивиды получают выгоды только как члены группы – например, преимущества национальной идентичности, чувства причастности или принадлежности к группе, которое, скажем, может возникнуть в театральном зале. Такие преимущества могут в пределе существовать в некотором коллективном смысле, будучи зависимыми от существования группы; их нельзя полностью выносить за скобки для тех индивидов, из которых состоит группа; стало быть, сумма индивидуальных готовностей платить за предполагаемую выгоду может оказаться неадекватным отражением ее культурной ценности.

Мы обсуждали эти отличительные характеристики концепции культурной ценности с точки зрения формирования и выражения индивидуальных предпочтений. Положения, выдвинутые выше, остаются релевантными, даже если мы расширим понятие формирования ценностей в трансакциональном контексте, где оценка культурной ценности производится на основе переговорного процесса, включающего взаимообмен и взаимодействия между индивидами. Люди формируют суждения о культурной ценности не только при помощи интроспекции, но и в процессе обмена с другими людьми. Мы вернемся к этому вопросу в гл. VI, где рассматривается образование стоимости произведений искусства.

Остается еще один вопрос: может ли экономическая ценность включать культурную ценность? Экономист, вполне охотно признавая, что существуют разные концепции культурной ценности, может возразить, что это неважно для экономики и не имеет отношения к функционированию экономических систем. Однако, как мы уже указывали, взгляд на экономику, исключающий культурный аспект деятельности индивидуальных экономических агентов и институтов, в которых они участвуют, скорее всего будет страдать от серьезных недостатков в объяснении и понимании поведения. Если интерес к культурной ценности действительно оказывает некоторое воздействие на принятие решений на микро– и макроуровне, каким-то образом влияя на распределение ресурсов, его нельзя игнорировать при экономическом анализе.

Таким образом, мы продолжаем настаивать на необходимости рассмотрения экономической и культурной ценности как разных сущностей: каждая из них по-своему важна для понимания стоимости любого культурного товара. Если это так, полезно спросить, как два этих типа ценности соотносятся между собой. Для упрощения нашей дискуссии предположим, что культурную ценность, как и экономическую, можно свести к единой независимой статистике, определяемой в отношении отдельных культурных товаров как консенсуальное суждение, суммирующее различные элементы, из которых состоит культурная ценность. Возьмем в качестве примера два произведения искусства. Если одно ценится выше, чем другое, на основе предложенных нами критериев и получает больше очков на постулируемой единой шкале культурной ценности, можно ожидать, что оно будет иметь большую цену на рынке (благодаря более высокой готовности платить) и, следовательно, более высокую внешнюю экономическую ценность. Экстраполирование этого соотношения на большее количество работ может подсказать некоторую корреляцию, возможно, даже высокую, между очками по экономической и культурной шкале; и действительно, такие корреляции демонстрировались (с использованием очень ограниченной интерпретации культурной ценности) в отношении современного искусства[52].

Но такая позитивная корреляция едва ли будет идеальной по рассмотренным выше причинам, в силу которых культурная ценность является весьма своеобразным феноменом. Не только некоторые компоненты культурной ценности потеряются в этом разделении, но также и внутренние связи между компонентами окажутся противоречивыми. Более того, в некоторых случаях общие отношения между экономической и совокупной культурной ценностью будут лежать в отрицательной области. Иными словами, независимо от того, какой критерий культурной ценности считается применимым – единый или множественный, мы будем сталкиваться с контрпримерами, в которых высокая культурная ценность ассоциируется с низкой экономической ценностью, и наоборот. Например, при наличии норм «высокой культуры» (консервативной, элитарной, господствующей, абсолютистской) атональная классическая музыка окажется примером товара с высокой культурной, но низкой экономической ценностью, а телевизионная «мыльная опера» – товаром высокой экономической/низкой культурной ценности. В контексте исторического наследия можно выявить множество примеров активов с низкой экономической и высокой культурной ценностью; так, Натаниэль Личфилд пишет:

бывшие прядильные фабрики имеют значительную культурную ценность для археологии промышленности, но не имеют рыночной ценности как собственность, поскольку больше не могут использоваться в своей исходной функции[53].

Применение: случай художественного музея

Чтобы проиллюстрировать концепции, рассматриваемые в данной главе, обратимся к реальному культурному феномену, случаю художественного музея[54] и посмотрим, как можно применять на практике некоторые аспекты теории.

Музеи могут представлять для разных людей разные вещи: для художников это витрина для демонстрации их работ; для историков искусства – важнейшее хранилище предметов их профессионального интереса; для музейного работника они выполняют жизненно важную функцию по передаче информации сообществу об искусстве и культуре; для урбаниста они являются мекками культурного туризма и отдыха; для архитектора представляют прекрасную возможность прославления традиций прошлого или изобретения новых традиций; и, наконец, для экономиста они являются некоммерческими фирмами, мотивированными сложной и многоаспектной объективной функцией, и предметом разнообразных экономических и не экономических ограничений[55]. Рассмотрим теперь разные способы, которыми художественные музеи вносят свой вклад в экономическую и культурную ценность[56]. В последующих разделах мы будем рассматривать экономическую и культурную оценку по отдельности.

Экономическая ценность художественного музея

Предвосхищая более подробный анализ культурного капитала в гл. III, мы можем здесь сказать, что экономическая ценность художественного музея складывается из стоимости активов, представленных зданием и его содержимым, и потока услуг, предоставляемых этими активами.

Что касается стоимости активов, здесь нетрудно концептуализировать и подсчитать стоимость недвижимости, принадлежащей музею, хотя такие расчеты могут оказаться чисто номинальными, если музей располагается в здании большого исторического и культурного значения, которое вряд ли когда-нибудь будет выставлено на рынке. Однако гораздо больше проблем возникает с интерпретацией экономической ценности или учетной стоимости содержимого музеев, когда к произведениям искусства, археологическим ресурсам и т. д. пытаются применить стандартные методы оценки активов и процедуры бухгалтерского учета[57]. Но каковы бы ни были практические трудности коцептуализации и измерения в отдельных случаях, в целом нетрудно допустить, что содержимое художественных музеев имеет учетную цену, измеряющую заложенную в них экономическую ценность. В таком контексте можно считать, что приобретение и выведение произведений из активов ведет к изменению объема запасов, что сказывается в дальнейшем на притоке наличности и балансе института.

Что касается потока услуг, предоставляемых художественным музеем, их можно разделить их с экономической точки зрения на исключаемые частные блага, неисключаемые общественные блага и полезные экстерналии и рассматривать экономическую ценность каждой группы по очереди[58].

1. Частные блага.

Музеи производят целый ряд частных благ и услуг, доступных непосредственному потреблению индивидами или же каким-либо образом вносящих вклад в дальнейшее экономическое производство. Главное среди них, с точки зрения взаимодействия музея с публикой, – прямая ценность потребительского опыта посетителей. Экономическая потребительская ценность музея для его посетителей может измеряться общей ценностью доходов от входных билетов (средняя цена за билет, умноженная на количество посетителей за определенный промежуток времени) вместе с прибавочной ценностью, полученной посетителями. Если вход в музей бесплатный, то прямая потребительская ценность измеряется только прибавочной ценностью для посетителей. Посетители также могут покупать товары в магазине при музее, и тогда прибавочная ценность для музея, за вычетом расходов на поставку таких товаров, также включает отчисления по добавленной стоимости в выработке музея.

Кроме того, музей, как правило, производит другие услуги, которыми пользуются частные лица и чья стоимость является частью экономической стоимости, производимой институтом. Например, формальная образовательная деятельность музея – обучение групп школьников и т. д. – приносит одновременно и частные, и общественные выгоды; если количество человеческого капитала, связанного с индивидами, прошедшими подобное обучение, увеличивается, они могут получить частные экономические выгоды в будущем в форме более высокой продуктивности, более высоких заработков и других потребительских преимуществ. Кураторские услуги и услуги по хранению, предоставляемые музеем другим организациям или индивидам, например, коллекционерам, также могут создавать экономическую ценность, которая может найти, а может и не найти реализацию через денежные средства, поступающие на счета музея. Более того, музей может приносить непосредственные выгоды художникам через свою функцию, в соответствии с которой он демонстрирует их произведения публике.

Последний пункт, имеющийся в этом не претендующем на полноту списке частных благ и услуг, предоставляемых музеем, – это материальные и нематериальные награды, которые он может давать непосредственно тем, кто его поддерживает материально и не только. Хотя щедрость у таких людей может быть мотивирована альтруизмом или чувством социальной или культурной ответственности, в результате увеличивается полезность для них самих, и это находит реальное экономическое выражение.

2. Общественные блага.

В ряду коллективных выгод, обеспечиваемых музеем, самая очевидная – польза для общества от существования данного музея. «Общество» может определяться на местном, региональном, национальном и/или международном уровне, в зависимости от размера и важности данного музея: от муниципальной галереи небольшого города, которую ценят только местные жители, до музеев Прадо, Лувра, Уффици и разнообразных музеев Гугенхайма, которые ценят и местные, и не местные жители. Под этой рубрикой можно объединить следующие выгоды, которые предоставляет художественный музей:

• вклад, который музей вносит в публичное обсуждение искусства, культуры и общества;

• роль, которую музей играет в определении культурной идентичности, как в специфических категориях, так и в более общем смысле;

• стимулы, которые музей создает для творческого труда профессиональных и непрофессиональных художников;

• ценность, которую индивиды извлекают из возможности посещения музея, которой они могут воспользоваться в будущем ради себя или ради других;

• испытываемое людьми чувство, что музей и его содержимое имеют ценность как наследие для будущих поколений;

• польза для общества от формальных и неформальных образовательных услуг, предоставляемых музеем;

• связь с другими культурами, которую художественный музей обеспечивает либо гражданам в своей стране, либо тем, кто пришел извне и хочет больше узнать о культуре места, в котором находится;

• выгода, которую люди извлекают из самого существования такого института как художественный музей, т. е. знание о том, что в культурном ландшафте существует такой элемент, независимо от того, посещает данный индивид этот музей или нет.

Экономическая ценность всех этих выгод от общественных благ поддается измерению по отдельности или (с большей легкостью) в совокупности как готовность платить, выраженная бенефициарами, получающими эти выгоды, оцениваемая с использованием таких методов, как описанные выше методы условной оценки. Полученная в результате экономическая ценность музейных общественных благ может быть уникальным образом атрибутирована данному институту, если оценки получены путем сравнения ситуаций с музеем и без музея, т. е. как приращение производства общественных благ, вызванное наличием музея.

Еще один тип неисключаемых общественных благ может быть произведен художественным музеем, если он занимается исследовательской работой. Если вклад исследований в теорию искусства, историю искусства, хранение, кураторство и т. д. оказывает влияние на общественную сферу, на других исследователей и действующих художников, а также способствует приросту знания в целом, тогда эти исследования имеют экономическую ценность. Но общественные выгоды от научных исследований, как известно, оценить очень трудно, в теории можно выявить последствия и назначить цену, но на практике эти выгоды часто измеряются, если вообще измеряются, только как через затраты, вложенные в их создание.

3. Экстерналии.

Наконец, художественные музеи могут породить экстерналии, непреднамеренные побочные или внешние эффекты, которые, тем не менее, могут оказаться благотворными (или дорогостоящими) для тех, кто с ним сталкивается. Например, присутствие музея в городской зоне может создавать рабочие места и доход, а также другие экономические последствия для окружающих предприятий и живущих поблизости семей. Такие последствия могут сыграть важную роль при экономической оценке местной или региональной экономики и часто используются директорами музеев в качестве оправдания для увеличения финансирования музея соответствующими государственными структурами. Однако, хотя чистая оценка внешних эффектов в принципе является важной составляющей общей экономической ценности такой структуры, как художественный музей, имеются концептуальные трудности измерения, связанные именно с тем, настолько «чистой» можно считать измеренную ценность. Например, так называемый «коэффициент», или эффекты «второго порядка» от проекта по государственному финансированию музея могут просто не учитываться при оценке затрат и выгод, поскольку точно такие же выгоды может дать другой похожий проект, на который будет выделен инвестиционный капитал.

Культурная ценность художественного музея

В соответствии с многогранной концепцией культурной ценности мы можем считать, что культурная ценность художественного музея возникает из множества различных источников. В целях данного анализа составляющие культурной ценности могут быть разделены на две категории, те, что содержатся внутри и порождаются произведением искусства, хранящимся и/или выставляемым музеем, и те, что возникают в связи с институциональной средой в целом, т. е. благодаря музею как таковому. Рассмотрим эти два источника различных составляющих культурной ценности.

Произведения искусства

Произведения искусства, составляющие коллекцию художественного музея, могут рассматриваться как сосредоточение разного рода культурной ценности. Те, кто принимает понятие внутренней, или присущей ценности, полагают, что культурная ценность некоторым образом хранится в произведении искусства, как вино в бутылке; его можно пить время от времени, но оно каким-то образом постоянно пополняется, так что его количество с возрастом увеличивается. Конечно, такая трактовка произведений искусства как хранилищ ценности слишком буквальна; и все же можно допустить, что их культурная ценность некоторым образом вездесуща, хотя оценка, которой они подвергаются в качестве артефактов, может существенно варьироваться от индивида к индивиду и с течением времени. Независимо от того, какой точки зрения придерживаться, можно сказать, что роль художественного музея в хранении, реставрации и сохранении произведений искусства, находящихся в его ведении, действительно указывает на природу произведения искусства как вместилища культурной ценности и что такая ценность потенциально содержит любую из составляющих или же все разом (эстетические, духовные, исторические и т. д.).

Более того, экспонирование произведений, как входящих в коллекцию, так и привезенных на выставки, дает музею возможность для реализации культурной ценности произведений как непрерывного процесса во времени, посредством которого транслируются послания и информация, создается смысл и обеспечивается просвещение и развлечение. Критерии для оценки создаваемых таким образом культурных ценностей, судить ли о них с точки зрения индивидуального зрителя или с точки зрения общества, могут быть извлечены из разных дискурсов, соответствующих источникам или составляющим культурной ценности, обсуждавшимся выше. Так, например, через экспонирование произведений искусства художественный музей вносит свой вклад в формирование культурной ценности, определяемой по эстетическим критериям (критическая оценка и реакция на сами произведения в соответствии с положениями науки об эстетике); историческим критериям (место произведения в истории искусства); социальным критериям (связь произведений с обществом и транслируемое ими сообщение об организации общества, властных отношениях, политических структурах и процессах) и т. д.

Институционапьная среда

Помимо того, что выставленные произведения искусства создают культурную ценность в индивидуальном порядке или как некоторая значимая совокупность произведений, художественный музей также создает культурную ценность через сам факт своего существования и работы в качестве института. Прежде всего он делает это, создавая особую среду, в которой можно наслаждаться искусством. Это нечто большее, чем просто физическая инфраструктура, которую он предоставляет, хотя комфортабельное, уютное и дружелюбное окружение тоже очень важно. Но важнее всего то, каким образом художественный музей может выразить целесообразность и значимость искусства и культуры в связи с тем местом, которое он занимает в индивидуальном и социальном опыте. Например, воздействуя на индивидуальную реакцию, музей может укрепить чувство общих ценностей, эгалитарный, в отличие от элитарного, подход к искусству[59]. В этом широком социальном контексте музей может повлиять на формирование культурной ценности (или ценностей) в сообществе через участие в дебатах об искусстве, обществе, культуре, политике. Он может делать это с позиций, считающихся консервативными или радикальными, правыми или левыми, буржуазными или пролетарскими, традиционными или инновационными, или же может стремиться к некоторой нейтральности. Какова бы ни была его позиция, функционирование художественного музея в качестве потенциального локуса формирования и обеспечения культурной ценности (в более широком смысле – культуры), отрицать нельзя.

Художественные музеи как культурные институты могут также вносить вклад в культурную ценность совершенно иным образом, а именно в качестве архитектуры, в особенности как инструмент, позволяющий современным архитекторам практиковать свою профессию. Список возведенных за последнее время художественных музеев, выступающих в качестве архитектурных «шедевров», с каждым часом растет. Особый вызов, связанный с необходимостью создать пространство, предназначенное для того, чтобы демонстрировать произведения искусства, но в то же время обладающее пластическими и пространственными характеристиками, делающими произведением искусства само это здание, ценится современными архитекторами, а также находит отклик у публики. Посетители недавно построенных музеев, кажется, в равной мере мотивированы и желанием побывать в самих зданиях, и желанием посмотреть работы, которые в них хранятся. Таким образом, некоторые художественные музеи вносят вклад в создание и передачу культурной ценности способом, независимым от более частных культурных целей[60].

Путь вперед

Случай художественного музея показывает на конкретном примере, что и экономическая, и культурная ценность являются многогранными феноменами, которые необходимо разобрать на составляющие для лучшего понимания. В случае экономической ценности различные составляющие могут быть объединены благодаря общей основе для их оценки. Но для культурной ценности таких единиц измерения не существует, и сложные проблемы представления суммированных или совокупных суждений остаются. Необходимо показать, каким образом экономическая ценность и культурная ценность, будучи идентифицированы по отдельности, участвуют в процессе принятия агентами решений, имеющих и экономические, и культурные последствия. Мы еще вернемся к этим вопросам и, в частности, рассмотрим проблемы идентификации и измерения экономической и культурной ценности проектов по сохранению культурного наследия в гл. V, создание экономической и культурной ценности в творчестве художников в гл. VI и влияние различных типов ценности на политическую арену в гл. VIII.

Выводы

В этой главе мы утверждали, что вопрос о ценности имеет фундаментальное значение для понимания отношений между экономикой и культурой и что экономическая и культурная ценность должны рассматриваться по отдельности как разные концепции в любом теоретическом конструировании ценности в экономическом и культурном дискурсе. Возможно, фундаментальные идеи о предпочтениях и выборе, возникающие и в экономической, и в культурной теории, сумеют дать общую исходную точку формирования ценности. Но при выработке понятия ценности и трансформации ценности либо в экономическую цену, либо в какую-то оценку культурной значимости эти две области начинают расходиться. Экономисты занимаются самообманом, когда считают, что экономика может полностью вобрать в себя культурную ценность и что методы экономической оценки способны поймать в свои сети все релевантные аспекты культурной ценности. В многосторонних дебатах о культуре в современной экономической среде необходимо бороться с тенденцией к доминированию экономической интерпретации мира, чтобы не упустить из виду важные элементы культурной ценности. Если мы хотим создать завершенную теорию, эффективную для процесса принятия решений, жизненно необходимо, чтобы культурная ценность была поставлена наравне с экономической при рассмотрении совокупной ценности культурных благ и услуг.

III. Культурный капитал и устойчивость

Нина. Единственная живая жизнь в прошлом и будущем… настоящее – только интерлюдия… странная интерлюдия, в которой мы призываем прошлое и будущее в свидетели того, что мы живем.

Юджин О'Нил, «Странная интерлюдия»[61]

Введение

Один из способов преодоления пропасти между экономикой и культурой – подход, отражающий важнейшие характеристики культурных феноменов в контексте как экономического, так и общекультурного дискурса. Таким подходом может стать концепция «культурного капитала». Хотя этот термин используется в социологии для описания индивидуальных характеристик, в экономике он получает распространение в несколько иной форме, гораздо более близкой к той идее капитала, которая долгое время была стандартом для экономической мысли. Как мы увидим ниже, концепция культурного капитала в экономическом смысле позволяет артикулировать и материальные, и нематериальные проявления культуры как долгосрочные запасы ценности и источники выгод для индивидов и групп. Подобные атрибуты культуры должны стать узнаваемыми как для теоретиков культуры, так и для экономистов; в таком случае концепция культурного капитала может дать общее основание, от которого может отталкиваться анализ экономических и культурных аспектов культурных благ, услуг, поведения и других явлений.

В этой главе мы выдвигаем идею культурного капитала, показывая, как ему можно дать определение наряду с другими формами капитала в экономике и как с теоретической точки зрения он встраивается в экономический и культурный универсум. Его долговременные характеристики, отражающие преемственную или эволюционную природу культуры, могут рассматриваться в рамках, задаваемых концепцией устойчивости – областью анализа, в которой особенно выделяется межпоколенческая проблематика. Поскольку нет единичного определения, способного передать диапазон характеристик, охватываемых понятием устойчивости, мы предлагаем ряд принципов или критериев, при помощи которых можно судить об устойчивости применительно к культурным феноменам. В целом идеи, разрабатываемые в данной главе, дадут полезную основу для обсуждения роли культуры в развитии и для обсуждения культурного наследия (гл. IV и V соответственно[62]).

Что такое «культурный капитал»?

Рассмотрим вначале интуитивный подход к этому вопросу. Из определения культуры, предложенного в гл. 1, вытекает, что многие проявления культуры могут считаться культурными активами. Когда культура выражается в материальной форме, например, как произведение искусства или историческое здание, понятие культуры как актива легко принять. Точно так же и более обширные культурные феномены, такие как традиции, язык, обычаи и т. д., рассматриваемые как нематериальные активы, которыми обладает группа, могут быть вписаны в подобную рамку. В гл. II в качестве ключевого элемента при разделении культурных и экономических явлений мы выявили формирование ценностей. Таким образом, мы можем отделять культурный капитал от «обычных» экономических активов, апеллируя к разного рода ценностям, которые они создают. Культурный капитал создает и культурную, и экономическую ценность, «обычный» капитал – только экономическую. Как эта концепция сочетается с традиционными интерпретациями капитала в экономике? Современный экономический анализ выявляет три главные формы капитала[63]. Во-первых, физический капитал, т. е. запас реальных благ, таких как завод, машины, здания и т. д., которые используются для создания новых благ, обсуждался в экономике с самого начала. Не так давно Гэри Беккер и другие выявили второй тип капитала, человеческий капитал: идея о том, что воплощение навыков и опыта в людях представляет собой запас капитала, который точно так же важен для производства продукта в экономике, как и физический капитал[64]. Позднее, по мере осознавания воздействия проблем окружающей среды на экономическую деятельность у экономистов получил признание феномен природного капитала: запас возобновляемых и невозобновляемых ресурсов, которые дает природа, в том числе экологические процессы, управляющие их существованием и использованием. Хотя идея «природы» как источника услуг, как может показаться, происходит из интереса классических политэкономистов к земле как фактору производства (а также была важна для Маршалла и неоклассицистов, как показывает Салах Эль Серафи), формальный анализ природного капитала – совсем недавнее явление, лежащее в основе новой дисциплины экологической экономики[65]. Культурный капитал, которому мы сейчас дадим более точное определение, может быть описан как четвертый тип капитала, безусловно отличающийся от трех других.

Исходя из толкований экономической и культурной ценности, разработанных в гл. II, мы можем определить культурный капитал как актив, воплощающий, хранящий или обеспечивающий культурную ценность в дополнение к любой экономической ценности, которой он может обладать. Как и в случае с другими видами капитала, важно различать запасы и потоки. Запас культурного капитала, указанный в общем или конкретном виде, отсылает к количеству такого капитала, существующему в данный момент, измеряемому в любых подходящих расчетных единицах, таких как физические количества или совокупная оценка. Этот запас капитала со временем порождает поток услуг, которые могут потребляться или использоваться для производства последующих благ и услуг.

Как указывалось выше, культурный капитал существует в двух формах. Во-первых, он может быть материальным, принимающим форму зданий, мест, достопримечательностей, территорий, произведений искусства, таких как картины и скульптуры, артефактов и т. д. Он включает материальное культурное наследие, не ограничиваясь им. Такой капитал может иметь по большей части сходные характеристики с физическим капиталом: он создается деятельностью человека; длится некоторый период времени; может прийти в упадок, если не заниматься его поддержанием; может увеличиться благодаря инвестиции текущих ресурсов в его производство; как правило, его можно покупать и продавать; и он обладает финансовой ценностью, которая поддается измерению. Его культурная ценность в качестве запаса или потока может быть в свою очередь установлена с использованием индикаторов или критериев культурной ценности, о которых мы говорили выше.

Во-вторых, культурный капитал может быть нематериальным, принимая форму интеллектуального капитала в виде идей, практик, верований и ценностей, которые разделяет группа в соответствии с интерпретацией культуры, изложенной в гл. I. Интеллектуальный капитал тоже существует в форме произведений искусства, таких как музыка и литература, которые возникают как общественные блага. Запас интеллектуального капитала может прийти в упадок из-за невнимания или увеличиться благодаря новым инвестициям. Он тоже порождает со временем поток услуг. Поддержание существующего интеллектуального капитала, как и создание нового, требует ресурсов.

Подводя итог всему сказанному на данный момент, мы можем рассматривать и материальный, и нематериальный культурный капитал, существующие в данное время, как запас капитала, оцениваемый с экономической и с культурной точки зрения как актив. Этот запас порождает поток капитальных услуг, который может напрямую попадать к конечному потребителю или же в сочетании с другими материалами использоваться для производства дальнейших благ и услуг, имеющих экономическую и культурную ценность. Эти последующие блага и услуги могут сами становиться частью конечного потребления или сочетаться с другими исходными материалам и т. д. На любой стадии этой производственной последовательности культурные блага и услуги могут приплюсовываться к запасу капитала, увеличивая его уровень или ценность на старте нового периода. Точно так же запас капитала может со временем приходить в упадок и требовать затраты ресурсов на свое поддержание. Чистый эффект всех этих добавлений и извлечений из запаса капитала в течение данного периода времени указывает на чистое сальдо инвестиций/дизинвестиций в культурном капитале за этот период, измеряемое как в экономических, так и в культурных единицах, и определяет начальную ценность запаса в начале следующего периода.

Теперь рассмотрим пристальнее экономическую и культурную ценность и связь между ними в контексте культурного капитала. Возьмем единицу материального культурного капитала, как он определялся выше, например историческое здание. Этот актив может иметь экономическую ценность, возникающую из самого его физического существования в качестве здания и не зависящую от его культурной ценности. Но эта экономическая ценность, скорее всего, существенным образом возрастет благодаря культурной ценности. Так, мы видим причинную связь: культурная ценность порождает экономическую ценность. Например, индивиды, возможно, захотят заплатить за воплощение культурного содержания этого актива, предложив за него более высокую цену, чем та, которую они заплатили бы только за его физическую сущность. Иными словами, историческое здание может воплощать в себе «чистую» культурную ценность, в соответствии с той или иной шкалой, предложенной ранее, и в то же время иметь экономическую ценность в качестве актива, порождаемую его физическим и культурным содержанием. Номинальная стоимость других форм материального культурного капитала будет интерпретироваться аналогичным образом, хотя значение компонентов может различаться. Большая часть экономической ценности произведения искусства, например картины, вытекает из его культурного содержания, так как их чисто физическая стоимость (куски холста, куски древесины) в основном не имеет значения. Нечто подобное можно сказать об экономической и культурной ценности потока благ и услуг, который обеспечивают основные активы материального культурного капитала.

Нематериальный культурный капитал, с другой стороны, характеризуется иными отношениями между культурной и экономической ценностью. Например, запас существующей музыки и литературы, запас культурных нравов и убеждений или запас языка имеют огромную культурную ценность, но не имеют экономической, поскольку не могут продаваться как активы, за исключением того, что могут продаваться и покупаться права на будущие доходы (например, отчисления по авторским правам на музыку или литературу). Скорее потоки услуг, порождаемые этими запасами, создают культурную и экономическую ценность активов. Опять-таки, часть экономической ценности таких потоков существует в чисто физических или механических категориях как общественные блага, необходимые по чисто экономическим причинам, – например, утилитарная функция языка или использование фоновой музыки в холлах и лифтах гостиниц. Но экономическая ценность потока услуг, связанных с этими культурными активами, скорее всего, возрастет с учетом их культурной ценности.

Из этих рассуждений следует, что, поскольку культурная и экономическая ценность определяются независимо друг от друга, но одна оказывает влияние на другую, ранжирование индивидуальных или коллективных оценок активов культурного капитала (или потока услуг, который они обеспечивают) с точки зрения культурной и экономической ценности дадут сходные, но ни в коем случае не идентичные иерархии предпочтений. Иными словами, как мы уже отмечали выше, скорее всего будет наблюдаться корреляция между культурной и экономической ценностью единиц культурного капитала, но отношение между ними ни в коем случае не будет идеальным[66].

Другие значения термина «культурный капитал»

В обиходном словоупотреблении наиболее вероятный контекст, в котором можно будет услышать фразу «культурная столица» (омоним «культурного капитала» в английском языке, cultural capital. – Примеч. пер.), – это претензии различных городов на выдающееся место или особый культурный статус. Так, Флоренция видит себя культурной столицей Тосканы, а возможно, и всей Италии, а Лондон или Нью-Йорк могут претендовать на титул культурной столицы мира в жанре живых выступлений и т. д. Но обратившись к научному значению термина, мы увидим, что он с меньшей или большей степенью строгости используется в нескольких разных дискурсах. Как отмечалось во введении к данной главе, наиболее устоявшееся употребление этого термина, вероятно, имеет место в социологии и культурологии, вслед за Пьером Бурдье утверждающей, что индивиды обладают культурным капиталом, если могут компетентно судить о «высокой» культуре. Согласно Бурдье, данный вид культурного капитала существует в трех состояниях: инкорпорированном, т. е. в форме длительных диспозиций ума и тела индивида; объективированном, когда культурный капитал обращен в культурные блага, вроде «картин, книг, словарей, инструментов, машин и т. д.)»[67]; и институционализированном, когда инкорпорированный культурный капитал признается, например, в форме академического резюме. Для Бурдье инкорпорированная форма – самая важная. Он отмечает, что большинство свойств культурного капитала можно вывести из того факта, что в своем фундаментальном состоянии он связан с телом и предполагает инкорпорирование[68]. Таким образом, ясно, что концепция культурного капитала в том виде, в каком ее разработал Бурдье, в своей индивидуалистической форме практически идентична понятию человеческого капитала в экономике.

Идеи Бурдье получили распространение в ряде смежных областей, таких как литературоведение, где его концепция культурного капитала привлекалась для выявления литературного «канона». Схожим образом из концепции производства культурных товаров у Маркса была выведена интерпретация культурного капитала, затронувшая важные области социологии и политической экономии. Так, например, марксистский взгляд на транснациональные корпорации предполагает, что они создают капитал из культуры[69]. Кроме того, идея культуры общества как некоторым образом включающей запасы капитала давно уже получила хождение в антропологических исследованиях, как это явствует, например, из анализа коммодификации и оценки примитивного искусства[70].

Большая часть эмпирического тестирования социологической концепции культурного капитала апеллирует к совокупному воздействию образования и предложенного Бурдье понятия «габитус» на экономические и социальные исходы. На этом уровне, когда затрагиваются отношения между индивидами и группами в обществе, идея культурного капитала оказывается тесно связанной с идеей социального капитала, как его определял не только Бурдье, но и другие социологи, например Джеймс Коулман[71]. Этой концепции не так просто дать определение, но в основном она зависит от существования социальных сетей и отношений доверия между гражданами[72]. В своем знаменитом исследовании Роберт Патнэм показал, как такая социальная инфраструктура внесла свой вклад в экономический рост в некоторых сельских областях Италии[73]. Хотя ясно, что феномены, которые охватывает идея социального капитала, достаточно реальны и оказывают воздействие на экономическое поведение способами, поддающимися идентификации, есть некоторые сомнения относительно того, должен ли социальный капитал рассматриваться как форма капитала или как нечто иное. Элинор Остром указывает на ключевые различия между физическим и социальным капиталом, а именно на то, что социальный капитал исчерпывается не при использовании, а при отсутствии использования, его трудно увидеть и измерить и вряд ли можно выстроить путем целенаправленного вмешательства[74]; она рассматривает социальный капитал как важнейшее дополнение к физическому и человеческому капиталу. Такие экономисты, как Кеннет Эрроу и Роберт Солоу, с другой стороны, считают, что такого рода различия указывают на то, что социальный капитал в действительности и вовсе не является капиталом; Эрроу предлагает отказаться от метафоры капитала в данном контексте, отчасти на том основании, что социальный капитал не подразумевает сознательного жертвования настоящим ради выгоды в будущем[75].

В конце концов, концепция культурного капитала у Бурдье, а также некоторые интерпретации социального капитала относятся к характеристикам индивидов и в этом качестве приближаются к идее человеческого капитала в экономике. Так, например, когда Ричард Цвайгенхафт, изучая влияние культурного и социального капитала на показатели, которые демонстрируют студенты Гарварда, использует термин «культурный капитал» для обозначения различных форм знания и навыков, а «социальный капитал» – для обозначения знакомства с нужными людьми, создания сетей и т. д., получается почти полная параллель с человеческим капиталом[76]. Тем не менее, учитывая тесную связь между культурным капиталом, как он понимается в социологии, и человеческим капиталом, как он понимается в экономике, полезно спросить, работает ли эта связь в обратную сторону, т. е. до какой степени человеческий капитал в понимании экономистов охватывает культуру. Иногда определение человеческого капитала в рамках экономики эксплицитно включает в себя культуру как одну из составляющих. Так, например, Роберт Костанца и Херман Дьюли говорят о человеческом капитале как о «запасе образования, навыков, культуры и знания, заключенных в самих людях»[77]. Некоторые экономисты открыто расширили понятие человеческого капитала, включив в него культуру, в поисках эмпирических объяснений различных явлений. Например, изучая разницу в оплате труда эмигрантов и рабочих-американцев на американском рынке труда, некоторые авторы именно «культуре» приписали необъяснимый разрыв в доходах, оставшийся после учета всех остальных переменных, связанных с человеческим капиталом. Рецензируя некоторые из этих исследований, Стивен Вудбери, однако, утверждает, что подобное стремление запихнуть культуру в рамки человеческого капитала лишает теорию ее эмпирического содержания, потому что становится невозможной любая независимая оценка «культуры»[78].

В заключение нашего короткого обзора существующих значений термина «культурный капитал» мы рассмотрим предположение, выдвинутое Фикретом Беркесом и Карлом Фольке. Эти авторы рассматривают отношения между природным и физическим капиталом в системной перспективе и утверждают, что требуется «третье измерение» для объяснения того, как природный капитал может использоваться для создания физического капитала[79]. Беркес и Фольке используют термин «культурный капитал» для обозначения способностей людей адаптироваться и менять свою природную среду. Концепция имеет моральные, этические и религиозные обертоны. Несмотря на то что данная работа не ссылается на человеческий капитал как таковой, может показаться, что представление авторов о культурном капитале имеет хотя бы некоторое сходство с этим феноменом, поскольку описывает врожденные и/или приобретенные характеристики людей, воздействующие на их производительные способности и в качественном, и в количественном аспекте. Возможно, вместо термина «культурный капитал», которым у Беркеса и Фольке обозначаются исключительно отношения человека с окружающей средой, следовало бы использовать альтернативный термин «адаптивный капитал», даже если он хуже подходит для системной перспективы, в которой они работают. В конце концов, предпочтительнее приписать термину «культурный» более широкий спектр значений.