Последний Совершенный Лангедока

– А эти, ну… афрофранцузы?

– Эти – другое дело. Их родители чудом попали во Францию и были готовы работать по двадцать пять часов в сутки, чтобы закрепиться в стране, стать французами, пусть и второго сорта. А вот их дети уже не такие. Они родились в Европе, считают себя полноправными гражданами и настойчиво пытаются насаждать свои порядки. Но они не европейцы, и не хотят ими быть, понимаете? Пока у них мало что получается, но самое плохое у нас впереди, я уверена. Вас, кстати говоря, ждёт то же самое. Мы, похоже, уже опоздали и упустили свой шанс, а вы ещё стоите на самом краешке, пока ещё что-то можно сделать, но время работает не на вас. Поверьте, со стороны виднее.

Я вздохнул и политкорректно промолчал.

Машина медленно катилась по укатанному гравию. Дождь кончился, было сыро и душновато. Садовые цветы пахли сильно и резко, как в оранжерее. Население посёлка, радуясь улучшению погоды, высыпало на прогулку. Кто выгуливал детей, кто собак, а у одной женщины на плече сидел рыжий и надменный персидский кот. Я боялся, что какой-нибудь ребёнок вырвется из рук родителей или дурная собачонка метнётся под колёса, но всё обошлось.

– Ну, слава богу, вот и приехали, – сказал я, – сейчас ворота открою.

На участке я поставил машину перед гаражом, в который нельзя было заехать, потому что он по самые ворота был забит дачным барахлом. Это барахло давно следовало разобрать и вывезти на свалку, но каждый год я откладывал это дело «на потом». Гараж был старый, ржавый, купленный ещё для отцовской «Волги». После его смерти машину продали, а гараж по странному дачному закону начал заполняться вещами, которые уже не нужны, но которые выбросить ещё жалко. Там были банки с давно засохшей краской, продавленные кресла и раскладушки, ржавые канистры, подшивки «Огонька» и «Коммуниста Вооружённых Сил» и прочая чепуха. Я в очередной раз дал себе слово разобраться с гаражом до осени, но поскольку до осени было ещё далеко, с лёгким сердцем сразу же забыл об обещании.

Ольга стояла у машины и разглядывала мои владения.

Участок был старым, отцу его дали в пятидесятые годы. Дорожка от калитки была обсажена кустами разросшейся смородины, в углу росла старая сосна, а вдоль забора несколько елей. Были ещё две яблони и груша, которая, сколько себя помню, никогда не плодоносила. Маленькая беседка пряталась в кустах сирени и жасмина, хозблок зарос малиной. Дорожки были выложены потрескавшимися цементными плитками, когда-то розовыми и голубыми, а теперь серыми. Вдоль дорожек густо разрослись пионы и другие подмосковные дачные цветы, названий которых я не знал. За цветами давно уже никто не ухаживал, но они, похоже, и так неплохо себя чувствовали. Под окнами буйствовала турецкая гвоздика.

Цветочные стебли закачались, и на дорожку выбрался огромный котище, серый в чёрную полоску.

– Ой, киса! – обрадовалась Ольга.

– Это кот. Зовут Григорий Ефимыч.

Ольга наморщила лоб.

– А-а-а, как Распутина? Он что, тоже… любитель?

– Почему любитель? Профессионал! – ответил я.

Ольга нагнулась и почесала кота за ухом. Григорий Ефимыч, не терпевший фамильярности от посторонних, внезапно боднул Ольгу лобастой башкой, и с громким урчанием потёрся об её ногу.

– Ну, всё, если Григорий Ефимыч вас пометил, – засмеялся я, – значит, теперь вы наша и ни в какую гостиницу не поедете!

– А я и не хочу в гостиницу, мне здесь нравится, – ответила Ольга, продолжая гладить кота. Наконец он вежливо вывернулся из-под руки, дёрнул хвостом и ушёл за угол дома.

– Вообще-то он редко кому позволяет до себя дотронуться, – сказал я, выбирая из связки ключ от дома. – Григорий Ефимыч никогда не ошибается. Если дал себя погладить, значит, человек хороший!

– Это ваш кот?

– Нет, не мой. Он сам себе кот, иногда я его кормлю, иногда соседи. Но в дом он заходить не любит, живёт на улице. Половина котят в посёлке – его.

– Серьёзный зверь, – улыбнулась Ольга.

Я отпёр дверь и пропустил девушку вперёд.

– Ух ты, здорово! – по-детски сказала она, – я и не знала, что такое ещё где-то могло сохраниться…

– Это дом моих родителей, я старался здесь менять как можно меньше, но горячая вода, теперь, конечно, есть, и туалет тоже. Сейчас я включу нагреватель, минут через пятнадцать можно будет помыться. Пойдёмте, я покажу вашу комнату, она наверху.

На втором этаже был зал, который мама называла «парадная столовая» и комнаты для гостей, в которых всегда кто-то жил – у родителей было много друзей. Из зала можно было выйти на крытый балкон, где стоял рассохшийся от времени и дождей стол и плетёные стулья. Окна поверху были застеклены разноцветными квадратиками. Листья старой яблони шевелились под ветерком, и цветные зайчики бродили по скатерти. В старом буфете была аккуратно расставлена пыльная посуда, фарфоровые статуэтки, вазочки с засушенными цветами и листьями, поздравительные открытки от забытых людей, графины из цветного стекла с присохшими пробками. Над столом висел оранжевый абажур с жёлтой бахромой.

Для Ольги я выбрал самую уютную комнату и вчера два часа приводил её в порядок. Потолок комнаты был скошен, поэтому казалось, что находишься внутри шкатулки. У стены стояла тахта, застеленная пледом, слева был платяной шкаф с помутневшим зеркалом, а у окна примостился стол с тумбой. Обитые вагонкой стены были покрыты потемневшим лаком, над тахтой висела хорошая копия с картины Нисского «Февраль. Подмосковье», которая очень нравилась отцу. Он вообще любил зиму и утверждал, что с полотна пахнет свежим снегом и морозом. В последние годы отец почти не выходил из дома и с трудом переносил затворничество, вызванное болезнью. Для отца это было тем более трудно, что он был завзятым лыжником, и раньше пробежать «десятку» ему ничего не стоило. Отца уже давно нет, но что-то мешает мне выбросить его старые лыжи, которые он, подняв очки на лоб, смолил над паяльной лампой.

Ольга вошла в комнату и, осматриваясь, остановилась у двери.

– Нравится? – спросил я.

Девушка подошла к окну, щёлкнула шпингалетами, потом, словно что-то вспомнив, обернулась ко мне:

– Можно?

– Конечно…

Она распахнула окно, и запах мокрых цветов хлынул в комнату.

Невдалеке раздался басовитый гудок, и Ольга с удивлением обернулась ко мне:

– Что это?

– Теплоход, наверное. Тут рядом канал.

– Канал? Какой канал?

– Москва-Волга. Вы «Двенадцать стульев» читали?

– Конечно, а причём тут канал?

– А помните, когда театр «Колумб» отправился на гастроли, на пароход они садились в Нижнем Новгороде?

– Наверное… Впрочем, нет, забыла. И что?

– Так раньше до Волги нужно было добираться поездом. А вот после того, как прорыли этот канал, Москва стала «Портом пяти морей». Ну, так у нас в рекламе пишут.

– Так это тот самый канал, который строили заключённые?

– Нет, «тот самый» – Беломорско-Балтийский, это ближе к Питеру, если вы представляете себе карту. А на наш канал мы можем вечером сходить, это недалеко. Канал очень красив, правда, раньше был лучше, в последние годы его подзапустили.

Ванная и туалет внизу, я вам потом покажу, в доме есть Wi-Fi, на столе записка с логином и паролем. Будут проблемы – скажите, я помогу. Интернет здесь быстрый. Располагайтесь, а я пойду готовить ужин.

– Я помогу! – вызвалась Ольга.

– Да там и одному-то делать нечего, отдыхайте.

Холостяцкий ужин, приготовленный на скорую руку – сосиски с жареной картошкой и овощной салат – мою гостью не смутил. Из-за гудения микроволновки я не услышал, как она вышла из ванной.

– А самовар у вас есть? – вдруг спросила она.

– Самовар? Вроде валялся в гараже, – пожал плечами я, раскладывая на тарелке сыр и колбасу, – только его полдня оттирать придётся. А зачем вам самовар, есть же чайник?

– Ну, как зачем, раз я приехала в Россию, значит, должна испытать туристский аттракцион – чай из самовара.

– Из самовара у нас давно пьют только водку, которую медведи отнимают у пионеров.

Ольга нахмурила брови:

– Водку… из самовара? Вы шутите? Какие пионеры, причём тут медведи? Кажется, я стала забывать русский язык…

– Простите, пошутил неудачно. Завтра поищу самовар. Правда, ещё надо будет найти конфорку и трубу. И будет хорошо, если он не распаялся.

– А чай мы будем пить в беседке! – мечтательно сказала Ольга.

– Вот это уж точно не получится: комары сожрут, канал же рядом.

– Никакой в вас романтики, Вадим, комаров боитесь. Они что, малярийные?

– Да, нет, самые обычные, дачные, не хватало ещё малярийных! Но кусаются как крокодилы. Если вас загрызут, будет дипломатический скандал, а меня за вас расстреляют в подвале МИДа.

– Не расстреляют, никому я не нужна, – отмахнулась Ольга, – не бойтесь вы меня так.

– Не буду. Хотите ещё салата?

– Хватит, пожалуй, на ночь…

– Пить что будете? Из безалкогольного – чай, кофе и сок вишнёвый, а выбор спиртного побогаче.

– А вы?

– Я? Это зависит от того, поедем ли мы завтра куда-нибудь или нет. Мне же машину вести.

– А нам надо куда-то ехать?

– Откуда же я знаю? Вы тут главная. Как скажете, так и будем делать.

– Да нам, собственно, ничего особенного не нужно, – сказала Ольга. – Ноутбук у меня с собой, диск с текстом – тоже. А как вы собираетесь его расшифровывать, я понятия не имею.

– Пожалуй, сейчас самое время поговорить о том, чем мы, собственно говоря, будем заниматься. Я ведь ничего толком не знаю.

– Вот как? – удивилась Ольга. – И вам ничего не рассказали?

– Сказали, что приезжает француженка, красивая женщина, и что я поступаю в её распоряжение. Я так обрадовался, что забыл расспросить о подробностях.

– Вас цинично обманули: и не красивая, и не француженка. По большей части русская. Ну, да ладно. Скажите мне лучше вот что: вы знаете, кто такие катары?

– Откуда? Понятия не имею. Что-то с церковью связано… У меня исключительно атеистическое образование.

– Катары или альбигойцы – это сторонники гностической ереси в христианстве. «Катари́» по-гречески означает «чистые», но сами себя они называли не катарами, а добрыми христианами, иногда – истинными христианами или просто христианами. Католиков альбигойцы считали еретиками. В XII веке в Рейнских землях жил монах Экберт де Шонау. Хвастаясь эрудицией, в своих проповедях против еретиков он использовал игру слов, называя катаров кацерами, то есть поклонниками дьявола в образе кота. Вероятно, с его лёгкой руки для инквизиции слово «катар» и стало синонимом слова «еретик». В Средние века альбигойская ересь была весьма распространена в Европе, особенно – в Лангедоке.

– Во Франции? – перебил я.

– Лангедок или графство Тулузское тогда ещё не принадлежал Франции, до XIII века территория Франции была куда меньше современной и занимала в основном Иль-де-Франс. Лангедок был лакомым куском, на который претендовали французские и испанские короли, и даже англичане. Победила французская корона, к ней и отошло графство Тулузское. Но отошло не просто так, а в результате Крестовых походов, между прочим, первых в истории походов христиан против христиан. Эти-то походы и получили название Альбигойских войн. Люди в Средние века не отличались гуманностью, а Альбигойские войны были запредельно жестокими ещё и потому, что сопровождались массовыми казнями еретиков – их сжигали на кострах десятками и сотнями – мужчин и женщин, стариков и детей. Так Церковь сводила счёты с отступниками. Расправившись с людьми, взялись за вещи. У катаров не было храмов – они собирались в домах верующих, не было церковной утвари, но были богослужебные книги. Вот за ними-то инквизиция устроила настоящую охоту. До наших дней не дошло почти ничего, так, записи некоторых молитв, разрозненные рукописи. И тут – представляете себе? Удалось найти почти неповреждённый манускрипт! Правда, пока нет уверенности, что он написан альбигойцами, но всё говорит за это.

Нашли его случайно. Дело в том, что в Южной Франции до сих пор бродят легенды о сокровищах катаров, якобы спрятанных где-то в Пиренеях. Происхождение легенд понять можно, ведь у арестованных еретиков инквизиторы не находили никаких ценностей. Куда же они делись? Ясное дело, спрятали! Вот и ищут, уже который век.

Из Марселя приехали кладоискатели или, как у вас говорят, чёрные археологи, и полезли в горы. Места там малолюдные, каждый человек на виду, крестьяне подозрительно относятся к чужакам, поэтому на всякий случай сообщили в полицию. Полицейские, как ни странно, сработали оперативно, и кладоискателей арестовали. Правда, золота и драгоценных камней они не нашли, но обвал в горах открыл ход в засыпанную раньше пещеру. В ней-то и лежал манускрипт. Только он, и больше ничего. Рукопись изъяли и стали думать, что с ней делать дальше. Коротко говоря, она попала ко мне, ведь я – специалист по средневековым ересям. Лабораторные исследования датировали рукопись приблизительно XIII веком, то есть как раз временем Альбигойских войн. Но вот беда: она оказалась зашифрованной. Наши специалисты подобрать ключ не смогли, да, по-моему, особенно и не старались. Зато оказалось, что один математик читал ваши работы и посоветовал обратиться за помощью к вам. Ну, и вот я здесь. Теперь вся надежда на вас, Вадим.

– А на каком языке написана книга?

– Не знаю, и никто не знает, можно только догадываться. В Лангедоке французский язык был не в ходу – ведь это язык захватчиков. Тогда говорили и писали на окситанском, иначе – провансальском языке. Но книга могла быть написана и по-латыни, и на одном из диалектов языка, который в будущем станет испанским…

– Это плохо – работа заметно усложнится.

– Но вы ведь не скажете мне «нет, это невозможно»? – быстро спросила Ольга.

– Не скажу. Сначала попробую поискать ключ к шифру, сделаю, что смогу.

– Слава богу, а то я боялась, что вы сразу откажетесь.

– Ну, у нас впереди ещё полно шансов упереться в тупик.

– Хорошо начинать работу, исполнившись здорового оптимизма, – улыбнулась Ольга.

– Лучше надеяться на малое, а получить больше, разве нет? Кстати, а в каком виде текст?

– Манускрипт написан на пергаменте какими-то значками. Это не иероглифы, не клинопись, они вообще ни на что не похожи. Максимум, что смогли сделать наши специалисты, это оцифровать текст. Они составили таблицу значков, провели частотный анализ и разработали что-то вроде шрифта. Так что мы будем работать не просто со сканами страниц. Пытались сопоставить эти значки с буквами известных языков, но ничего не получилось – значков гораздо больше, чем букв в любом языке.

– А если это иероглифы?

– Вряд ли в XIII веке в Лангедоке было известно иероглифическое письмо, – покачала головой Ольга.

– Если манускрипт написан зашифрованными иероглифами, наше дело совсем плохо, такой текст практически не поддаётся расшифровке.

– Судя по тому, как записаны знаки, это всё-таки не иероглифы, на страницах чётко просматриваются строки. Иероглифами так не писали. Да я вам завтра покажу. Или, если хотите, прямо сейчас, раз зашёл разговор.

– Нет, давайте всё-таки завтра, на свежую голову. А сейчас перед сном лучше немного погулять. Пойдёмте, я покажу вам канал.

Ольга накинула куртку, и мы вышли за калитку.

Стояли прозрачные подмосковные сумерки. Где-то далеко звучала музыка, слышен был только стук ударных. Кто-то из соседей, пользуясь последними светлыми минутами, звенел циркуляркой. Пахло шашлычным дымком, скошенной травой и сырыми опилками.

Я взял Ольгу под руку, и мы не спеша пошли по улице. Тротуаров не было – вдоль заборов тянулись давно нечищеные, заросшие канавы, а посредине – дорога, засыпанная утрамбованным гравием. Гравий лежал неровно, и кое-где на нём виднелись лужи. Уличные фонари в нашем посёлке были только на центральных улицах.

– Не догадался я фонарик прихватить, – с досадой сказал я, – обратно пойдём – темно будет.

– У меня зажигалка есть, – ответила Ольга, – на крайний случай сойдёт.

Улица закончилась заросшим кустами тупиком. Я раздвинул сырые ветки, и мы выбрались на берег.

– Где-то здесь была лавочка, – пробормотал я, – а, вот она. Садитесь, вроде сухо.

Лавочка была старая, отполированная многими поколениями подростков, которые приходили сюда целоваться.