Последний Совершенный Лангедока

– Странное ощущение, – тихо сказала Ольга, – как будто меня унесло на машине времени. Ещё утром я была во Франции, и вот, день ещё не закончен, а я в другой стране, как в другом мире. Канал, подмосковная дача, старая лавочка, а рядом человек, о существовании которого я ещё совсем недавно не подозревала… Всё-таки в самолётах есть что-то от злого волшебства. Я сижу здесь, в России, под Москвой, а душой я ещё во Франции, и мне тревожно… Вообще, не люблю и боюсь сумерек. В них скрыта какая-то неопределённость. День есть день, ночь есть ночь, а сумерки – время перехода. День ещё не умер, а ночь не родилась.

– «Вы замечали, — едете вы в поезде, спите, поезд останавливается, вы либо проснётесь от неприятного ощущения, либо во сне вас начинает томить. Это потому, что, когда вагон останавливается — во всём вашем теле происходит замедление скорости. Вы лежите в бегущем вагоне, и ваше сердце бьётся и ваши часы идут скорее, чем если бы вы лежали в не двигающемся вагоне. Разница неуловимая, потому что скорости очень малы. Иное дело — ваш перелёт…»

Ольга удивлённо повернулась ко мне:

– О чём вы?

– Это «Аэлита» Алексея Толстого, любимая книга, в детстве я выучил её чуть ли не наизусть.

– Любите Толстого?

– Люблю… Толстой – величайший мастер слова. Он владел им как никто. Ну, разве что ещё Паустовский. В детстве я даже пробовал подражать Алексею Толстому, сочинял рассказы. Когда писал, дыхание перехватывало от восторга, так это казалось здорово и талантливо. А когда закончил, перечитал, разорвал и сжёг на костре, а потом ночью плакал от досады и бессилия. Тогда мне казалось, что в голове столько важных мыслей, которые обязательно нужно записать… А сейчас я думаю: хорошо, что сжёг. Детская болезнь мальчика из хорошей семьи, который много читает. В какой-то момент тебе начинает казаться, что и ты можешь писать солидные, толстые книги в красивых переплётах. Этим нужно переболеть, ну, как ветрянкой.

– И вы больше не пытались писать?

– Ничего, кроме научных и технических текстов. Начальство ругается, говорит, что я пишу чрезмерно сухо и безлико, а я боюсь художественной резьбы по слову. С тех самых пор терпеть не могу архитектурные излишества в литературе, переболел.

По каналу прошёл ярко освещённый теплоход. Палубы были пусты, наверное, туристы сидели в ресторане, как раз было время ужина. За ним прошёл второй, и третий.

– В какой стороне Москва? – спросила Ольга.

– Там, – показал я влево.

– А почему все теплоходы идут в одну сторону?

– Канал узкий, два встречных судна бы не разошлись, поэтому расписание специально составляют так, чтобы теплоходы утром шли в Москву, а вечером – из Москвы. Завтра они уже будут в Угличе. Так удобнее туристам, а гравию и песку всё равно, когда их привезут в Москву.

– А куда можно доплыть по этому каналу?

– Если спуститься вниз по Волге, – в Каспийское море. Если повернуть у Казани, то по Каме можно подняться до Уфы, а у Волгограда через Цимлянское водохранилище можно попасть в Дон, а по нему – в Азовское море.

Ольга помолчала.

– Не знаю, что со мной. Вода между камнями журчит, сыростью пахнет, дымком и почему-то плакать хочется…

Мне стало неловко до озноба. После таких слов полагается обнять девушку за плечи, притянуть к себе и сказать что-нибудь мужественно-глупое, но мне этого решительно не хотелось, потому что было непонятно, как вести себя потом: то ли тащить Ольгу в постель, то ли делать вид, что ничего не произошло. Поэтому я сказал:

– Наверное, это потому, что вы вернулись в Россию, ну как в старый дом, в котором не были много лет, а это всегда грустно. Вот американец может жить где угодно, а русский должен жить в России. Плохо ему на чужбине.

– Вы так думаете? – холодновато спросила Ольга, слегка отстранившись. – Вы здесь, в России, не представляете себе, сколько русских рассеяно по свету. Многие вполне довольны жизнью и вовсе не торопятся на землю предков. Они вроде евреев, которые всем сердцем любят Израиль, но жить предпочитают в Штатах или Канаде.

– Русский писатель, навсегда покинувший Россию, уже не может написать ничего стоящего.

– А Набоков?

– Какой же он русский писатель? В эмиграции Набоков даже писал на английском.

– Хорошо, пусть. Но вот Гоголь десять лет прожил за границей.

– Гоголь знал, что обязательно вернётся, а это совсем другое дело! И Достоевский жил за границей, и Алексей Толстой, но они не перестали быть Достоевским и Толстым, потому что вернулись. Знаете, когда во время Перестройки стали печатать Бунина, Аверченко и Набокова я сначала обрадовался, а потом был страшно разочарован. Не печатали их эмигрантские вещи в СССР, и правильно делали. Неужто «Хроника окаянных дней» – это шедевр, достойный Бунина? Не ожидал от него такой чёрной, подсердечной злобы…

– Русские есть русские, – фыркнула Ольга, – даже ночью, сидя на лавочке в кустах с женщиной, они способны часами говорить о литературе. Ради бога, не обижайтесь, я просто пошутила. Пойдёмте, – она встала, застегнула молнию на курточке и зябко поёжилась, – от воды тянет сыростью, да и устала я после самолёта, вот засну сейчас здесь, придётся вам меня тащить на плече, потом разговоры пойдут…

Глава 3

Под утро мне приснилось, что я всё ещё женат, Ирка, которая всегда вставала ни свет, ни заря, бродит по дому, роняя вещи и нисколько не заботясь о том, что кто-то ещё спит. Она встала – значит, всё, общий подъём. «Сегодня воскресенье, а завтра прямо с утра подам заявление на развод!» – подумал я и проснулся. Остатки дурного утреннего сна постепенно выветривались из головы. Оказалось, что всё не так страшно. Мы с Иркой давно разведены, а на кухне возится Ольга, про которую я совсем забыл. «Блин! В трусах бы из своей комнаты сдуру не вылезти…»

В дверь постучали.

– Хозяин, пора вставать! – послышался весёлый голос, – гости умирают от голода. Через пять минут жду вас за столом, а то всё остынет.

«Все женщины одинаковы, – горько подумал я, натягивая джинсы. – Хотя и правда неудобно получилось: гостья на ногах, а хозяин дрыхнет. М-да… Ну, ладно, придётся будильник включать».

– Завтрак континентальный, – с усмешкой объявила Ольга, – на большее продуктов не хватило. Потом надо будет в магазин съездить, я обед приготовлю. «Визу» у вас в э-э-э… сельмаге принимают?

– Принимают, принимают. Посмотрите, пожалуйста, в холодильнике где-то на дверце горчица была. Ага, спасибо. Посуда, чур, моя.

– Да тут посуды-то…

– Ладно, тогда убираем вместе. Только моем сразу, хорошо? Я не могу работать, когда в раковине грязная посуда. Можно сказать, психологический выверт…

После завтрака быстро убрали со стола и я принёс ноут.

– Ну, давайте смотреть вашу книгу.

Ольга протянула мне коробочку компакт-диска:

– Вот.

С тихим шуршанием привод раскрутился, и на экране появился текст, состоящий из странных символов.

– Н-да-а… Прямо «пляшущие человечки». Сначала нам надо постараться понять, с какого языка зашифрован текст. Старофранцузский и окситанский – это ведь родственные языки, я правильно понимаю?

– В общем, да. Это романские языки, но подгруппы разные. Старофранцузский относится к галло-романским языкам, иначе, язык «ойль», а провансальский или окситанский – к окситанской подгруппе, это язык «ок», отсюда и название исторических провинций – Окситания, Лангедок. По-старофранцузски, «да» будет «oil», а по-окситански – «oc». Вообще-то, окситанский – живой язык, на нём до сих пор говорят кое-где на юге, похож на него каталонский.

– Вы хорошо знаете окситанский язык?

– Надеюсь, неплохо… Только не знаю, поможет ли нам это.

– А каким языком пользовались катары?

– Трудно сказать. Епископы и диаконы альбигойцев были образованными людьми, книга могла быть написана и по-латыни.

– Она написана на греческом, точнее, на койне, то есть средне-греческом, – неожиданно раздалось из-за моей спины.

Глубокий, бархатный баритон, казалось, принадлежал телевизионному диктору. Я сначала даже подумал, что сам собой включился телевизор, но потом вдруг вспомнил, что телевизора в доме давно нет, обомлел и медленно, как в вязком кошмаре, обернулся. В кресле-качалке, застеленном старым клетчатым пледом, неизвестно как оказался незнакомый мужчина средних лет. Мужчина был слегка полноват, имел высокий, залысый лоб, аккуратно подстриженные усы и седеющую бородку клинышком. Незнакомец носил отлично сшитый, но несколько старомодный костюм-тройку в тоненькую полоску, крахмальную сорочку и ленинский галстук в горошек. Кого-то он мне неуловимо напоминал, но кого именно, я никак не мог понять.

– Да Чичерина Георгия Васильевича, наркома иностранных дел РСФСР, – подсказал незнакомец.

– Точно, Чичерина, надо же… В учебнике истпарта, помнится, ещё фото было… – И тут меня пробило.

– Постойте… Вы что, читаете мысли? И вообще, вы кто такой и как здесь очутились? В дом же никто не входил, я бы увидел!

– Кто я такой? Ах, да, прошу меня извинить за вторжение, – незнакомец привстал с кресла и раскланялся. – Я – дьявол. Ну, точнее говоря, его земное воплощение или как у вас сейчас принято говорить – аватар.

– К-кто?!!

– Да-да, вы не ослышались, – ухмыльнулся дьявол. – Велиал, Семихазес, Сатана, Люцифер, Вельзевул – как вам больше нравится. У меня много имён. Когда-то я был Сетом, потом Баал-Зебубом, у мусульман меня называют Иблисом, а майя и ацтеки именовали Тескатлипокой. Ну, а как я сюда попал, не имеет значения. Гораздо важнее то, зачем я здесь.

– И зачем?

– Это, с вашего позволения, мы обсудим чуть попозже. – Человек, назвавшийся дьяволом, извлёк из кармана пиджака футляр для сигар. – Вы позволите? – спросил он у Ольги.

– Пожалуйста… – растерянно ответила та.

– Благодарю, – вежливо кивнул дьявол, достал сигару и стал её вкусно раскуривать. Потянуло ароматным дымком.

– Я вижу, вы растеряны и даже, я бы сказал, испытываете страх. Это естественно и понятно, среди людей у меня неважная репутация. Но, уверяю вас, вы боитесь совершенно напрасно. Я не причиню вам никакого вреда, более того, если мы придём к согласию, помогу вам в работе над рукописью. Шифр там довольно хитрый, и думаю, многоучёный мэтр, – тут дьявол взглянул на меня, – в нём не разберётся, его программа весьма изящна и совершенна, но в данном случае она не поможет.

– Простите, но… но… Как нам вас называть? – спросила Ольга, – не дьяволом же…

– Ну и не Мефистофелем, мы всё-таки не в опере, – кивнул странный гость. – Знаете что? Зовите меня Георгием Васильевичем. И вам привычно, и мне спокойно, не стоит без нужды тревожить библейские имена.

– Плакали мой атеизм, марксизм-ленинизм и материалистическое мировоззрение! – схватился я за голову. – А так было хорошо, спокойно…

– Ну, почему же? – вежливо возразил Георгий Васильевич, – атеизм – теория ничуть не хуже других, а, пожалуй, даже и лучше, тем более что церковники напридумывали столько глупостей… «Нэ так всё было, савсэм нэ так!» – в его голосе неожиданно прорезался тяжёлый кавказский акцент.

– Но ведь материализм учит, что вас нет, и не может быть!

– А вы меня воспринимайте как явление природы, объективное, но пока непознанное, – посоветовал дьявол, – и всё сразу встанет на свои места. Кстати, а не выпить ли нам коньячку? Так сказать, за знакомство. Знаете, вы мне симпатичны, молодые люди, не сочтите за лесть. Не падаете в обморок, не бьётесь в истерике… Это даже по нынешним временам – редкость.

Я встал и достал из шкафчика початую бутылку коньяка.

– Не «Курвуазье», но, по-моему, неплохой армянский. «Ной» пятилетка, вот только лимона нет, уж извините.

Георгий Васильевич небрежно пошевелил пальцами и на столе рядом с ноутбуком возникли хрустальные рюмки чудной и тонкой резьбы с ножками в виде когтистых лап, блюдца с ломтиками лимона и сыра и швейцарский шоколад. – Признаться, люблю Toblerone, – вздохнул он. – У человеческого воплощения, надо отдать ему должное, есть и приятные стороны.

Я разлил коньяк, позолотивший рюмки.

– Не рано ли? – с сомнением спросила Ольга.

– Уверяю вас, мадам, хороший коньяк всегда во благовремении, – приложил к груди руки Георгий Васильевич, – да вы попробуйте! Ваше здоровье!

Дьявол с наслаждением выцедил рюмку и причмокнул:

– Неплохо, весьма и весьма неплохо! Кстати, о здоровье. Я вижу, у вас всё-таки остаётся некая тень сомнения по поводу моей личности. Давайте сделаем так…

У меня внезапно помутилось в глазах.

– Что вы сделали?! – испугался я.

– Очки снимите, – невозмутимо посоветовал Георгий Васильевич.

Дрожащей рукой я снял очки, и мир внезапно обрёл чёткость.

Ольга вскрикнула, вскочила со стула и метнулась в ванную.

– Что это с ней?

– Ничего страшного. У неё контактные линзы, побежала снимать, сейчас вернётся. Кстати, я слегка подправил вам и вашей даме здоровье, проживёте лет до девяноста. Вообще-то, можно было бы и больше, предел смертного 120 лет, но, я считаю, после ста – это уже не жизнь, а жалкое существование. Зачем вам это умирание?

– А как же библейские пророки?

– Ну, это легенды для суеверных глупцов… – отмахнулся дьявол, – забудьте.

– А вы? И… Он?

– Так ведь мы и не люди. А вот и мадам вернулась. Ну, как?

– Чудесно… Спасибо вам! Только вот…

– Что такое? – удивился Георгий Васильевич, – я что-то упустил?

– Документы… Права… Я не всегда ношу линзы. На документах я в очках.

– У вас права с собой?

– Ну да, в сумочке…

– Взгляните.

Ольга порылась в сумочке, достала пластиковую карточку и побледнела.

– Ну, теперь вы мне верите? Простите, Вадим, у вас пепельницы не найдётся? Кстати, свои документы тоже проверьте.

Я принёс с кухни каслинскую пепельницу и вытащил из бумажника удостоверение личности. Очков на фото не было.

– Георгий Васильевич, а можно спросить? – подала вдруг голос Ольга. – Почему вы сказали, что не можете появиться на земле в своём истинном виде?

– Разве я так сказал? – удивился дьявол. – Я, помнится, говорил про земное воплощение. Ну, это всё равно. Религиозному христианину я бы ответил, что моё явление в истинном виде означало бы исполнение пророчества Апокалипсиса, а конец света пока не входит в Его планы. Но вы и Вадим – люди неверующие, поэтому скажу так: ваш мир просто не выдержит тяжести моей сущности, не физической, понятно, тяжести, а другой. Для её описания в ваших языках пока нет нужных слов, но, тем не менее, она существует, и с ней надо считаться. Так что вы видите перед собой некую проекцию, впрочем, довольно совершенную.

– Обалдеть… – пробормотала Ольга, потом подняла глаза на Георгия Васильевича, покраснела и приложила руки к груди:

– Простите, я не хотела…

– Ничего, ничего, мадам, – благодушно улыбнулся дьявол, – другая бы на вашем месте давно пребывала в обмороке.

– Если можно, зовите меня просто Ольгой…