Помоги проекту - поделись книгой:
Примечательно, что формирующиеся патрон-клиентские сети формально поддерживают идею мобилизации «своих» против «чужих», но, даже опираясь на эту общую мобилизацию, они способствуют коррозии локальных и этнических идентичностей внутри групп интересов. Своими внутрисетевыми связями они выходят за границы группы «своих», разрушая локальные и этнические границы и строя взамен клановые, интернациональные конструкции. Интернационализация патрон-клиентских сетей подтверждается результатами наших полевых исследований в Ставропольском Крае, в Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Дагестане и даже Ингушетии.
При этом на уровне локальных сообществ, где нет собственного источника этнической мобилизации, иногда наблюдается противоположный по своему направлению процесс. Бытовые конфликты и локальная система ограничения насилия и распределения ресурсов вдруг обретают этническую коннотацию. Этот дискурс создается на основании:
– политических интересов выходцев из села, жители которого принадлежат конкретной этнической группе;
– миграционных процессов, связанных с конкуренцией за ресурсы или за «ренту старожила»[111].
2.3. Этнический фактор и миграция
Мифы и реальность миграционных процессов
Один из основных процессов на Северном Кавказе – это миграция горцев на равнину и в города. Как пишет Владимир Бобровников, «…сами “кавказские горцы” в большинстве своем давно уже не горцы, а далекие потомки людей, которые когда-то жили в горах. На равнине и в предгорьях живет 2/3 выходцев из Нагорного Дагестана, а также подавляющее число чеченцев и ингушей, правда, все еще называющих себя горцами. Почти полтора столетия дагестанские мусульмане, прежде не знавшие власти централизованного государства, живут в правовом и социальном пространстве России. Это замечание еще более справедливо для кабардинцев, черкесов, балкарцев, карачаевцев и других «горцев» Северо-Западного Кавказа, предки которых были переселены с гор на равнину в XVII–XIX вв.»[112].
Однако именно в последние несколько десятков лет миграция на равнину и в города жителей гор и предгорий усилилась. Население некоторых сел сократилось на треть, в некоторых – в половину, почти вся молодежь либо на заработках, либо совсем переехала в города, а иные небольшие, далекие высокогорные села обезлюдели полностью. Вытеснение горцами русских, ногайцев и кумыков, которые в последние полтора-два столетия населяли плоскость вдоль Главного Кавказского хребта, обсуждается то как этнический конфликт, то как вытеснение животноводами земледельцев. Вокруг этого, несомненно, значимого процесса сложились свои мифы и стереотипы, обслуживающие интересы локальных элит и националистические дискурсы в Москве и других регионах страны. На основании этих мифов, которые перерастают в убеждения, принимаются административные решения, часто направленные на дискриминацию мигрантов. В ответ на административную дискриминацию переселенцы обращаются к своим политическим лидерам, правительствам республик, которые формируют свою «правду», пытаясь защитить интересы мигрантов. Возникает целая мифология о геополитических интересах и т. д.
Вот так, например, выглядит ситуация в Восточном Ставрополье с точки зрения экспертной группы, которая провела обширные исследования в Арзгирском, Нефтекумском, Левокумском и Степновском районах. Исследование было построено на экспертных интервью с представителями власти и лидерами общественных организаций.
Согласно аналитической записке Ефимова – Щербины – Баева[113]:
В районах [восточного Ставрополья] существуют глубокие, резко выраженные, опасные возникновением конфликтов в ближне– и долгосрочной перспективе противоречия между основными этническими группами.
Работают процессы вытеснения славян, прироста доли дагестанского населения.
В ближайшем будущем сохранение существующих тенденций может привести к переходу муниципальных должностей, избираемых всеобщим голосованием, под контроль дагестанских этносов… В случае падения численности славян ниже критического предела, столкновения ногайцев и туркмен с одной стороны и дагестанцев с другой стороны станут не только неизбежными, но и более острыми и кровавыми… сегодня главы районов и поселений не имеют ресурсов для влияния на межнациональную ситуацию. По консолидированному мнению представителей местных властей, мощная ресурсная поддержка со стороны края могла бы оказаться достаточно мощным фактором сохранения межнационального мира…
Социально-экономическая ситуация в указанных районах напрямую связана с описанной выше межнациональной ситуацией. Так, экономическая депрессия порождает отток старожильческого населения. Образующийся вакуум заполняют переселенцы из соседних регионов, пользующиеся бросовой ценой на недвижимость. Изменение этнического состава поселений с увеличением доли неславянского населения, в свою очередь, приводит к резонансному усилению оттока старожильческого населения. Это влечет за собой изменение в производственной структуре поселений – традиционные формы земледелия, кустарного и промышленного производства приходят в упадок, замещаясь формами производства, характерными для переселившихся этнических сообществ – преимущественно овцеводства. В итоге оставшиеся в поселениях представители старожильческого населения оказываются в новой экономической реальности, встроиться в которую на достойных условиях практически невозможно[114].
Эта новая экономическая реальность возникла из многих разнонаправленных процессов, но все же, по нашему представлению, некоторые обобщения возможны. Практически во всех населенных пунктах Восточного Ставрополья, в которых удалось провести исследования, фиксировались одни и те же сюжеты:
• разрушение колхозов и совхозов, сопровождающееся передачей паев в аренду частникам, фермерам, средним и крупным предприятиям;
• распродажа сельскохозяйственной техники;
• разрушение мясного (КРС и свиноводство) и молочного животноводства в коллективных хозяйствах;
• перевод содержания свиней, бычков на откорме и молочных коров на подворья, в приусадебные хозяйства, основанные на зерне, получаемом в качестве аренды за паи, возможностях выпаса на сельском выгоне;
• последующее сокращение поголовья на подворьях из-за следующих причин:
– трудностей со сбытом продукции, отсутствия сельских выпасов (конкуренция с овцеводством и жилищным строительством);
– постепенной продажи паев и потери «ренты старожила»;
– в случае со свиноводством – катастрофического распространения африканской чумы свиней одновременно с развитием крупных свиноводческих комплексов, как самостоятельных, так и принадлежащих крупнейшим мясокомбинатам страны (например, Микояновский мясоперерабатывающий завод);
– старения населения;
• расширение (в некоторых случаях) овцеводства (по информации экспертов и собеседников поголовье выросло в 2–3 раза, по сравнению с «колхозными временами»), но поголовье колеблется в связи с проблемами с выпасом (часто конфликты из-за потравы овцами и КРС посевов или использования сельского выгона). Овцеводством занимаются преимущественно выходцы из северокавказских республик, привлеченные чабанами еще в 1970-е гг.[115]. Но их средний возраст приближается к 60 годам, а молодежь мигрирует в города так же, как и представители русского и казачьего населения;
• расширение площадей посевов пшеницы и подсолнечника за счет пастбищных угодий, площадей, использовавшихся для других культур, и изменения технологии (переход на «полупары») с внедрением новой техники, новых мощностей хранения, переработки и транспортировки. В модернизации преуспели не СКП и фермеры, а агрохолдинги и частные организации, часто созданные мигрантами или бывшими заготовителями из системы «Роспотребсоюза»;
• постепенная скупка паев у бывших колхозников и расширение земельных владений частного капитала, связанного с административной элитой края.
Когда обсуждаются детали – кто и кому передает в аренду землю, кто покупает «урожай будущего года» и т. д., говорят не об акушинцах, даргинцах и даже не о дагестанцах или чеченцах. В этом контексте называются конкретные влиятельные люди, подчеркивается их связь с силовыми структурами, органами государственной власти (в том числе – соседних субъектов), локальными административными и экономическими элитами.
Для новой экономической элиты Ставропольского края характерны черты патрон-клиентских сетей, построенных достаточно иерархично, ориентированных на нескольких крупных игроков, обладающих одновременно экономическими, административными и силовыми ресурсами, позволяющими им держать в зависимости от себя и фермеров, и руководителей СКП. Эти связи интернациональны. Ногайские лидеры (например, руководители и крупных предприятий, и ногайской этнической организации одновременно) могут находиться в экономической и политической зависимости у предпринимателей-даргинцев. В свою очередь, аварцы и даргинцы иногда выполняют функции управляющих целых «холдингов», состоящих из десятков СКП (бывших колхозов), возглавляемых русскими, туркменами, ногайцами, а бенефициарами этих неформальных акционерных обществ являются представители административно-силовой элиты.
Более того, выясняется, что пастбищных земель лишаются и чабаны-даргинцы, которые по 30–40 лет отработали в колхозах, имеют паи, и чабаны-ногайцы, и чабаны-русские, и, точно так же, как русские и ногайцы, не могут удержать детей на земле – те уезжают в города учиться, потом работать.
Таким образом, происходящее очень сложно встроить в узкие рамки этнического конфликта. Здесь происходят гораздо более сложные социальные процессы, включающие следующие значимые элементы:
– переплетение групповых и индивидуальных политических и экономических интересов на фоне деградации колхозной системы;
– урбанизация, особенно связанная с поколением младше 40 лет;
– миграция с гор на равнину и в города представителей разрушающегося традиционного общества;
– «наплыв» (в том числе – этнических) групп с высокой рождаемостью (4–6 детей в семье) на группы старожилов с низкой рождаемостью (1–2 ребенка);
– смена хозяйственного уклада, связанная и с миграцией, и с изменившимися политэкономическими условиями;
– потеря одними группами населения базовых смыслов на фоне этнического и религиозного ренессанса других групп;
– формирование люмпенизированной молодежной субкультуры с характерными массовыми драками «стенка на стенку», постепенная криминализация сельской молодежи.
В Ставропольском крае отток сельского населения определенно связан с расформированием колхозов в 1991–1992 гг. и потерей перспектив трудоустройства и налаживания современной жизни в селе для молодого поколения. Выезд в города начался еще до 1990-х гг., но в 1990-е гг. интенсифицировался: если в 1970-х и 1980-х гг. многие молодые люди пытались закрепиться в городе и не возвращались в станицы, то с 1990-х гг.:
– «невозврат» молодежи стал почти поголовным;
– начался отъезд молодых семей и специалистов, которые уже вернулись домой после учебы;
– началась миграция семей с детьми ради образования и карьеры детей.
Расформирование колхозов и дальнейшая трансформация хозяйственной модели сопровождается другими экономически значимыми процессами.
На протяжении 1990-х гг., по словам информантов, непосредственных участников событий, из Ставропольского края только самолетами в арабские страны вывозилось от 100 тыс. тонн мяса в неделю. Заготовители «Роспотребсоюза» в условиях снижения цен на шерсть, разрушения инфраструктуры сбыта молочной продукции, разрушения кормовой базы, в том числе и из-за роста производства спирта, провели беспрецедентную распродажу поголовья крупного и мелкого рогатого скота на территории края.
Почти в каждом селении есть сюжет о том, что пашню, которая была у колхоза, взял в аренду сириец, даргинец, еврей, московский холдинг или крупный фермер из соседнего района. Эти огромные пространства пашни обрабатываются не силами вчерашних колхозников и не с помощью колхозной (тем более разворованной) техники. Либо покупаются, либо берутся в лизинг, либо берутся в аренду новые комбайны и тракторы, строятся современные автоматизированные элеваторы и мельницы, нанимаются квалифицированные специалисты. В этом новом технологическом цикле вчерашним колхозникам нет места.
На место населения, которое привыкло существовать в рамках крупных сельскохозяйственных предприятий, дающих не только экономическую, но и идеологическую основу социальных и экономических практик, приходят мигранты, способные к традиционной самоорганизации и самозанятости. Но эта заместительная миграция в сельские поселения по масштабам примерно равна или уступает миграции в города и пригороды. Основная миграция из северокавказских республик прежде всего направлена в города, как и миграция сельского старожильческого населения.
Таким образом, отток сельского населения из восточных районов Ставрополья мы склонны объяснять:
– деградацией агропромышленного комплекса (вместе с колхозами и совхозами «умерли» и перерабатывающие предприятия) в части молочного и мясного животноводства, овощеводства и пищевой промышленности;
– деградацией государственных институтов;
– модернизацией производства зерновых, которая привела к существенному сокращению занятости в этой отрасли.
Несомненно, процессы деградации были ускорены на территориях, так или иначе затронутых чеченскими войнами. Это относится прежде всего к восточной части Курского района. Например, в станице Галюгаевская располагались воинские части, прямо на сельском выпасе стояла артиллерийская батарея. Между войнами обстановка на пастбищах, там, где располагались кошары, мало чем отличалась от собственно чеченской территории: нападения, похищения и убийства людей и скота, порча и воровство имущества и техники. На таких территориях животноводство и другая хозяйственная деятельность были разрушены быстрее. Очевидно, что при существовавшей тогда практике похищения людей, скотокрадства и многочисленных убийств сотрудников правоохранительных органов (больше 20 человек только в Курском районе) хозяйственная деятельность, связанная с проживанием чабанов на хуторах, была обречена на вымирание. Тем самым можно говорить о бандитизме, разрушении государственных институтов и системы хозяйствования. Говорить же о том, что именно этнические конфликты стали причиной массового оттока населения из восточных районов края не совсем корректно.
При этом принципиально важно, что социальные структуры и стратегия ответа на негосударственное насилие у русских сообществ и сообществ выходцев из северокавказских республик несколько различаются. Русские предпочитают искать место, где государство продолжает в каком-то виде удерживать монополию на насилие, а даргинцы, например, могут начать строить собственную систему безопасности – выполнение функций государства совсем недавно лежало на джамаате, и эти практики еще не совсем забыты, воспринимаются как приемлемые. На кошарах появляется оружие, молодые «племянники», выстраиваются отношения с теми, кто может стать источником агрессии, – отношения с элементами кровной мести и персональной ответственности всех членов сообщества за действия выходцев из него.
Когда же возникает, в этом случае, этнический компонент конфликта, который, так или иначе, манифестируется, например, в виде массовых драк? Можно говорить, что этнический компонент возникает на фоне сужения экономического и социального пространства, актуального как для старожильческого населения, так и для мигрантов. Получается, что экспансия «зерновых» королей, которой ни одна из локальных групп (за крайне редким исключением) не может противостоять, сталкивает интересы фермеров и чабанов на очень узком производственном и экономическом пространстве. Против крупных игроков, которые часто ссужают деньги фермерам в счет будущего урожая, никто из населения, маркированного различными этническими признаками, на сегодня открыто выступить не может. В этих условиях представители разных национальностей оказываются в географическом и социальном пространстве, в котором их экономические и политические возможности ограничены, ограничены также экономические свободы и возможности для самореализации для молодежи. Все они (и даргинцы, и аварцы, и русские и т. д.) находятся в очень сложных условиях дискриминации фермерской деятельности и мясного животноводства по доступу к необходимым ресурсам (пашне, пастбищам и сенокосам) и рынкам сбыта. В итоге сельский выгон и сельские огороды оказываются объектом потравы со стороны скота, оставшегося на кошарах, зерновые и другая продукция, произведенная фермерами и ЛПХ, скупаются по низким ценам, а сложившееся напряжение сублимируется в бытовых конфликтах.
Любой бытовой конфликт превращается в институт распределения символических статусов – других инструментов нет, требует жесткой демаркации «свой – чужой» и с неизбежностью маркируется как межэтнический. Нехватку цивилизованных инструментов статусной конкуренции усугубляет тотальная недооценка стоимости земли (минимум – в 10 раз) и сохранение административного контроля за ее использованием. У местного населения не остается никаких доступных инструментов, чтобы фиксировать свою успешность, например, увеличением земельного надела и т. д. Другими словами, в сообществе не остается внутренних, конкурентных источников неравенства кроме силового определения доминирующих индивидов и групп. Все это усугубляет экономическую ситуацию: сводит на нет начатую в начале 1990-х гг. земельную реформу, превращает масштабное социальное расслоение в экзогенный, неконкурентный процесс.
Наше предположение о значении стоимости земли построено на полевом исследовании, подкрепленном изучением практики работы на территории агентства недвижимости, занимающегося земельными паями. Средняя стоимость пая в колхозе, который целенаправленно скупают спекулянты, – 150 тыс. руб. Пай – это, например, 10 га. Получается, что стоимость пашни, если приобретать паи по доверенности или в длительную аренду, – 15 тыс. руб. за гектар. В то же время анализ рынка недвижимости (по совершаемым сделкам, на основании данных риелторского агентства) позволяет минимально оценить стоимость гектара, в том случае если земля продается со свидетельством о собственности, в 300–600 тыс. руб. Разница —150 тыс. руб. пай, или 15 млн руб. за 10 га земли со свидетельством о собственности, – как видно, кратная.
Социальный протест тоже маркируется как этнический конфликт. Это связано с тем, что часто партнерами местной, районной и краевой административной элиты становятся выходцы из соседних республик. С одной стороны, в распоряжении некоторых из них есть «бюджетная рента»: источником финансирования покупки домов, а особенно – земельных участков становятся свободные деньги родственников-чиновников. Иногда для аналогичных целей используется часть поголовья овец, это очень легко капитализируемый актив. С другой стороны, в северокавказских республиках институциональная среда еще меньше располагает к инвестициям, чем в Ставропольском крае. Свою лепту в экономическую экспансию этнических даргинцев, аварцев, чеченцев, карачаевцев и т. д. вносит наличие у сообществ мигрантов институтов, с успехом компенсирующих деградировавшие государственные институты.
Сами мигранты оценивают «ресурсы миграции» следующим образом: на первое место ставят взаимную поддержку, на второе – поддержку собственными административными элитами (правительствами регионов, откуда прибыли мигранты), на третье – поддержку родственников.
При этом необходимо отличать экономическую и политическую экспансию московских, дагестанских, чеченских и т. д. предпринимателей от миграции больших масс населения совпадающих (особенно дагестанских) этнических групп. Смешивание этих процессов приводит к опасным заблуждениям, когда попытки остановить политическую и экономическую экспансию представителей различных элитных групп интересов, включающих как компоненту этнических кавказцев, сводятся к не совсем законному ущемлению прав простых чабанов и фермеров. Речь идет о таких несправедливых и /или неоправданных шагах, как:
1) отмена регистрации чабанов и их семей на кошарах, на которых они прожили несколько десятилетий (особенно остро воспринимается с учетом того, что прописывали чабанов и членов их семей на кошарах тоже и те же представители органов государственной власти);
2) изъятие пастбищ из имущественного комплекса овцеводческих предприятий: в результате получается, что чабан купил, например, за 700 тыс. руб. кошару, предполагая, что к ней прилагается еще 500 га пастбищ, а пастбища через аукцион приобрел совершенно другой человек;
3) формальные и неформальные препятствия заселению выходцев из северокавказских республик в пустеющие и стареющие сельские поселения края.
Практика не прописывать дагестанцев и чеченцев, купивших дома в селах, довольно широко распространена. Главный эффект этого барьера – снижение цены недвижимости, основными владельцами которой являются пока старожилы. Вообще все запретительные меры ведут именно к обесцениванию активов старожилов. Даже стоимость земельных паев занижена в десятки раз, потому что для борьбы со скупкой их продажа на открытом рынке крайне затруднена, а выделение причитающихся участков в натуре достаточно дорого обходится. В итоге на селе из числа старожилов часть населения люмпенизируется или по крайней мере нищает. Отказ некоторых сообществ (например, станица Галюгаевская) от мигрантов приводит к деградации рынка жилья (около 100 дворов в станице заброшены), деградации экономики и в конечном итоге к ускоренной деградации человеческого капитала.
Миграционные потоки
Если говорить об основных миграционных потоках, то они состоят из следующих частей.
1) Отток равнинного и городского населения из северокавказских республик и Ставрополья в другие регионы Российской Федерации, преимущественно в Москву и Санкт-Петербург, а также за рубеж. Этот отток характерен для всей территории РФ: по данным многочисленных демографических исследований, трудоспособное население переезжает в областные, краевые и республиканские центры, а оттуда – в Москву, Санкт-Петербург, иногда на юг – Ставрополь, Краснодар, Пятигорск например. Наиболее конкурентоспособные мигранты уезжают за границу РФ (Европа, США, Юго-Восточная Азия).
Наши исследования не позволяют в полной мере рассуждать об этой миграции, поскольку мы можем опираться только на 300 глубинных интервью. Можно только отметить, что выходцы из экономически благополучных семей и молодые люди, получившие хорошее образование, настроенные на продолжение профессиональной карьеры, часто учатся или работают в Москве, Санкт-Петербурге или в Европе, США и Канаде. Таких историй меньше в депрессивных населенных пунктах, больше – в успешных. Например, экономически развитое армянское село Эдиссия дает такие результаты: минимальный отток из селения (снижение численности населения за 10 лет меньше 10 %, население сохраняется на уровне 5800–6000 человек), отток направлен в райцентр (станица Курская, около 2000 человек), Ставрополь (значительно меньше), Пятигорск, Москву и США.
2) Отток населения (особенно молодежи, независимо от национальности) из сельской местности в города Ставропольского края. Для депрессивных населенных пунктов характерна следующая картина. Молодежь преимущественно на заработках, в лучшем случае удалось купить жилье в Ставрополе, точнее – в пригороде, примерно 10–20 % хозяйств в крупных селах либо пустуют, либо выкуплены мигрантами. Направление миграции – райцентры и областные центры, как вариант – трудовая миграция. Специфическая картина «отходничества» сложилась в станице Галюгаевская Курского района, там молодежь служит по контракту в Чечне.
Одним из самых престижных мест работы является милиция. Большинство молодых людей русской национальности при обсуждении будущего как о «задаче максимум» говорят об окончании милицейского вуза и службе в органах, ФСБ еще привлекательнее. В рассуждениях о будущем трудоустройстве у молодых людей складывается своеобразная тенденция. Практически нет мотивации на получение каких-то серьезных профессиональных навыков (за исключением «аутсайдеров», не имеющих связей и ресурсов и рассчитывающих на зарабатывание средств к существованию своими руками), в качестве предпочтительных целей рассматриваются разной сложности распределительные позиции. От простой – милиция, до сложной – какая-нибудь экспертиза, позволяющая иметь устойчивую ренту. Никто не хочет производить, все хотят распределять. Негласная «лицензия» на производительный труд добровольно передается мигрантам из соседних республик. И они этим пользуются, поскольку на родине возможности для заработка ограничены еще больше.
Так, из 130 тыс. населения Цумадинского района Республики Дагестан в горах реально осталось около 15 тыс. человек (23 тыс. официально прописанных). Около 60–80 тыс. заселили равнинные районы Дагестана, а остальные – Астрахань, Ростов и Ставропольский край. Цумадинцы освоили, научившись у корейцев в 1980-х гг., выращивание лука, бахчевых, других овощей, рыбную ловлю и торговлю. Два села цумадинцев существуют в Ставропольском крае еще с 1970-х гг., но сейчас выходцы из Цумадинского района Дагестана составляют заметную часть и сезонной трудовой миграции.
В восточные районы Ставрополья идет постоянный приток тех представителей даргинцев, которые уже несколько десятков лет занимаются овцеводством и разведением крупного рогатого скота в Ставропольском крае. Эта миграция связана с тем, что если в этом регионе появляется возможность купить землю, то эта земля лучше и дешевле, чем в Дагестане. В республике бытует устойчивое мнение, что животноводством нужно заниматься в Ставропольском крае, поскольку там можно купить землю, безопаснее и больше возможностей. Из 10 опрошенных животноводов в Дагестане все 10 готовы при малейшей возможности перенести свое хозяйство в Ставропольский край. «Здесь люди кровожадные и завистливые», «здесь нет земли, нет кормов», «в Дагестане слишком много родственников, которые попросят свою долю в прибыли» и т. д.
Въездная миграция в сельскую местность края связана либо с сезонными работами, либо с переездом животноводов, покупкой или арендой пустующих ферм, что может оказаться весьма значимо экономически, но по количеству мигрантов уступает мигрантам в города, пригороды и ближайшие к городам поселки.
В основном это трудовая, сезонная миграция с целью заработать на выращивании лука, овощей, арбузов или дынь за лето и вернуться в селение и покупка пустующих кошар. Эта миграция:
– носит преимущественно заместительный характер и никак не направлена на вытеснение старожильческого населения;
– направлена в малые села и хутора, где цена недвижимости минимальна и есть возможность взять в аренду землю под огород или бахчу, купить ферму недорого;
– состоит преимущественно из малообеспеченных слоев населения горных районов Дагестана[116];
– состоит из неполных семей и молодежи, а также женщин, которые нанимаются на полевые работы.
Небольшая часть таких мигрантов, как уже говорилось, приезжает, чтобы заниматься животноводством – купить кошару, ферму для молочного или мясного животноводства. Эти люди в основном едут к родственникам, которые помогают им на первом этапе: «У меня брат в Левокумском районе, он обещал помочь, говорил, что там есть место, чтобы пасти скот, можно недорого взять кошару, но – ближе к Ставрополю. В самом Левокумском пасти скот нет места, много под зерно распахано». При этом даргинцы используют больше земли, чем среднестатистическое старожильческое население: берут ее в аренду, выкупают паи, выкупают кошары.
Основной приток мигрантов направлен в города и пригороды, где жилье дешевле, но работать все равно можно в городе. Можно выделить следующие причины подобной миграции:
– развивающаяся перерабатывающая промышленность, цеха, торговля, строительство создают рабочие места, на которые русское население не претендует в силу низкой оплаты труда, а для мигрантов – это хороший шанс начать строить новую жизнь, покинуть горную местность с очень тяжелыми условиями жизни;
– качество жизни в городах и районных центрах Ставропольского края выше, чем в районных центрах других субъектов Северо-Кавказского федерального округа (СКФО), кроме того, недвижимость более ликвидна и менее переоценена, а стоимость земли вообще занижена в десятки раз;
– образование для детей, которое невозможно получить на приличном уровне в Дагестане, в Ставрополье все-таки лучше;
– после прекращения роста цен на недвижимость в Махачкале ставропольские активы и квартиры в Москве – все, что осталось из инвестиционно привлекательных и доступных активов;
– социальные программы и доступные кредиты – ипотека, материнский капитал и потребительские кредиты – значительно доступнее в Ставрополе, чем в Дагестане или Чечне.
Отток русского населения как самого многочисленного в Ставропольском крае по своим масштабам наиболее существенен. Во-первых, русского населения в Ставропольском крае больше, чем представителей других этносов, поэтому и доля в общей миграции выше, чем у ногайцев, туркмен, армян, даргинцев и т. д. Во-вторых, русские имеют наименьшее количество препятствий для переселения – в других субъектах Российской Федерации они не подвергаются дискриминации при трудоустройстве и регистрации. В-третьих, русские наиболее чувствительны к деградации государственных институтов, так как на протяжении длительного времени жили при социальном порядке, где государство монополизировало функции по ограничению насилия: защите жизни, собственности и контрактов. Традиционные институты деградировали, а их восстановление связано с такими издержками и рисками, что миграция в регионы, где функции государства сохранены лучше, оказывается единственным возможным выбором.
Поделиться книгой: