Истоки конфликтов на Северном Кавказе

В то же время из демографических данных (перепись 2002, 2010 гг.) видно, что среди русского населения преобладают пожилые женщины, среди даргинцев наблюдается «постмиграционный» эффект – преобладает взрослое трудоспособное население, дети и подростки. У ногайцев детей и молодежи меньше, чем у даргинцев (рождаемость на уровне 2–4 ребенка в семье), но такого старения населения, как у русских, не наблюдается. Эти данные подтверждают результаты наших качественных исследований, показывающих, что основным механизмом уменьшения русскоязычного населения в сельской местности края является естественная убыль, что ногайцы несут существенные потери, связанные с трудовой миграцией, а обеспечивается естественный прирост населения в основном за счет мигрантов и постоянно проживающих в крае даргинцев. Это особенно заметно по составу учеников в сельских школах. Если русское население составляет от 50 до 90 %, то в школах русских учеников может быть только от 10 до 25 %. В то же время количество детей мигрантов при общей их доле в населении 10–15 % достигает 50 %.

Очень часто молодые информанты русской национальности в районных центрах или городах говорили, что дом в селе – для родителей, которые не хотят уезжать из родного села. Когда старики уже не могут поддерживать хозяйство – дети забирают их в город, а дом часто продают, естественно – мигрантам. Больше некому. У половины респондентов, опрошенных в ходе исследований в Ставрополе, имелись родители или бабушка с дедушкой в сельской местности, дом которых нужно давно продать, но «старики против». Про покупку домов выходцами из Дагестана в самом Восточном Ставрополье собрать информативные истории не удалось. В связи с этим интересен рассказ старого ингуша, беженца из Пригородного района Северной Осетии о покупке дома в Казачьей станице, расположенной на границе Ставропольского края, но на территории Ингушетии. Рассказ этот очень показателен для понимания роли мигранта в определении экономической стратегии старожила.

Есть “вверху” станица Вознесенская. На Моздок когда едешь, она на бугре лежит. Вот я туда поднялся, иду по улице, высматриваю – где-нибудь написано «Продается дом» или нет? Где-то улиц 5–6, наверное, я обошел, но нигде не было написано «Продается дом». А потом улица Шоссейная. По этой улице, уже потеряв надежду найти продажный дом, я шел, и такой пожилой мужик стоит у ворот. Я поздоровался, неприятно пройти молча, как свинья. Говорю: «Здравствуйте!» «Здравствуйте! – говорит. – Вы нездешний что-то». «Да, – я говорю, – я нездешний». «Откуда?» Я говорю: «Я с Пригородного района, так называемый беженец». «А что вы ходите здесь?» Я говорю: «Ищу себе купить дом». «Купить дом ищешь?» «Да». «А вот я продаю». «Но у вас же не написано „Продается дом“». «Я боюсь написать». «Почему боишься написать?» «А вдруг будут следить. Сейчас же народ такой, что верить нельзя. Я дом продам, а потом меня убьют и деньги заберут». Я говорю: «Вы что… Такого не может быть». «Не-е-ет. Поэтому не написал». Я говорю: «Так можно посмотреть?» «Можно». Я зашел, посмотрел. Дом, построенный еще в прадедовское время, балки торчат вниз. Шифоньерку занести, поставить расстояние не позволяет, нужно ставить промеж этих балок. Такая вот избушка. «И сколько, – я говорю, – это стоит?» «200 тысяч». «О-о-о, 200 тысяч, – я говорю, – это не по моему карману». Я начал выходить, он за локоть меня взял: «Мужик, окончательно 150 тысяч. За ISO тысяч я отдам, и ты меня проводишь до границы Моздокского района, и я уеду туда, в Моздокский район, там родственники у меня живут». Я говорю: «Пожалуйста». <…>

Я говорю: «…Пойдем в сельсовете оформим, я тебе деньги отдам». «Нет, – говорит, – в сельсовете дорого возьмут. Тебя никто беспокоить за это не будет, а мне каждая копейка дорога там, куда я поеду обустраиваться. Ты мне деньги отдай, а мы составим договор при свидетелях, они распишутся, что в присутствии, что они свидетели, что вы мне деньги отдали, я получил. Я распишусь, свои паспортные данные оставлю, и так мы договоримся». Мы так и договорились. Я деньги ему заплатил. Действительно он свои манатки погрузил, я его проводил до Моздокского района, и он уехал.

Мигранты, покупая недвижимость, создают хоть какой-то рынок жилья, позволяющий отъезжающим старожилам что-то купить в городах или в других регионах. Ногайка, 24 лет, проживающая во Владикавказе, рассказала, что ее семья была вынуждена продать в Ставропольском крае свой дом и паи в Тукуй-Мектеб Нефтекумского района, переехать в Иргаклы Степновского района к родителям ее матери, чтобы она и брат смогли учиться во Владикавказе. И дом, и паи они продали даргинской семье, с которой поддерживают дружеские отношения.

Русские респонденты свой отъезд из Буденновска, Курской, Нефтекумска связывают с продажей жилья – «продам квартиру / дом – и уеду отсюда». Кроме продажи жилья стимулом к отъезду является наличие работы. Женщина, 37 лет, из Буденновска: «Мы срочно продаем квартиру и дом, потому что мне предложили хорошую работу в Ростове-на-Дону. Как только продам здесь недвижимость – перевезу семью. А пока буду работать в Ростове и приезжать к детям в Ставрополь. Дети с бабушкой будут».

Анализ миграционных процессов на уровне принятия решения конкретным человеком и механизма осуществления переезда показывает, что имеет место не столько вытеснение, сколько замещение старожильческого населения приезжими. Этнические конфликты не являются драйверами оттока русскоязычного или ногайского населения. Более того, для некоторых респондентов этнические противоречия и конфликты служат объяснением того, что они еще не уехали из своего села: «Это моя земля, не хочу ее никому отдавать».

Миграция ногайского населения существенно отличается от демографической и миграционной динамики русского населения. Ногайцы не так активно выезжают на постоянное место жительства в другие регионы. Более популярна трудовая миграция на север. Среди опрошенных нами респондентов у более чем 50 % кто-то из близких членов семьи работает на севере. Большинство взрослых мужчин прошло через трудовую миграцию. Показательно, что работа на севере в прошлом существенно поднимает социальный статус бывшего «отходника», люди гордятся своей северной биографией. Большинство «северян» строят дома и даже содержат семьи «на земле» (так в Сургуте или Уренгое называются родные села в Нефтекумском, Степновском или Левокумском районах Ставропольского края, в Ногайском районе Дагестана, в Бабаюртовском районе Дагестана или в Сулаке в Махачкале или же в Ногайском районе Карачаево-Черкесии).

Информант: глава сельской администрации Динакаев Янибек, 1964 г.р.:

Из нашего селения и сельской администрации, население всего 1400 человек, 400 человек уехали на север, на заработки…[117] Люди на севере зарабатывают деньги – строят дом, покупают машины, а в производство никто ничего не вкладывает. Еще все земли уже распределены, арендованы, а другим делать (здесь) нечего. В селе остались старики, инвалиды, а работающие уезжают в Москву. Сейчас кто заработал деньги, покупают грузовые машины, занимаются перевозками скота, сена. На севере, в Москве, работают в охране, в ресторанчиках, в магазинах. Сейчас из села 7 строительных бригад, ездят по районам. Я бы их нанял, но не удается, так как я плачу по государственным расценкам, а они низкие, по ним не хотят. У всех уехавших дома здесь, на похороны, свадьбы сюда приезжают… Из Сургута все наши должны будут лет через 10–15 уезжать, запасы нефти кончаются… Некоторые не держат скот. Я считаю, что из-за лени, у их детей заработки на севере, а здесь не хотят работать, даже птицу не держат, живут на то, что дети присылают с севера. (Уехавшие) детей оставляют на дедушек и бабушек, многие дети даже не знают своих родителей, сейчас у нас 17 таких детей, из 78 школьников. Пособия на них не дают…

В Карасу много ногайцев переехало из Чечни, из Кумли, мы поближе к райцентру. От совхоза осталось две кошары, директор и бухгалтер. Раньше было 8 кошар. Сейчас эти две кошары держат двое местных даргинцев. Даргинцев здесь живет три семьи, две – на кошарах, один – в селе. Даргинцы приезжали, устраивались чабанами, наши не очень шли, это трудная работа. Здесь есть селение Сула-Тюбе, большинство местных жителей переселились в Карасу. Там госплемсовхоз был, когда он распался, люди переселились сюда. Сейчас там 18 семей живет, из них 15 дворов – даргинцы. Совхоз стал разрушаться, водопровода там не было, а земли очень много было. Вот туда даргинцы переехали, по 500–600 голов там держат. Это переселение 95–96 годов. И сейчас оттуда два ногайца переехали в Терекли (райцентр – Авт.), а два даргинца поселились там. Сейчас им надо земельный налог платить, раньше никто не собирал налоги, сейчас я заставляю платить, или земельную плату. Теперь они начинают меня хаять. Арендную плату они платить не хотят, раньше не платили, просто пользовались землей. Сейчас эти земли выставили на аукцион. Они держат по 500–600 голов мелкого рогатого скота, это нормально, 100 голов держать невыгодно, так как сено надо покупать, кормовой базы нет, люцерну надо покупать на стороне…[118].

Многие мигранты на севере живут в очень трудных условиях, в «балках» (строительные вагончики, переделанные под стационарное жилье, с подведенными коммуникациями), снимают квартиры или комнаты в общежитиях, работают грузчиками, водителями, в лучшем случае – «помбурами» (помощник бурильщика) со средней заработной платой 25 тыс. руб. Для женщин в ХМАО работы еще меньше, хотя есть достаточно случаев трудоустройства в детских садах воспитателями и нянечками, в школах учителями и уборщицами и в больницах средним медперсоналом и санитарками.

На севере постоянно находится около 15 тыс. ногайцев, в основном от 20 до 45 лет. Если учесть, что всего в Ставропольском крае проживает 21 тыс. ногайцев, а в Ногайском районе Дагестана —18 тыс., вместе с северянами – это очень большой процент населения, практически большинство молодежи.

Тем не менее как место постоянного проживания ногайцы воспринимают Северный Кавказ, на родину едут жениться, на родине хоронят умерших (в Сургуте даже есть специально купленный ногайской культурной автономией транспорт для доставки тел соотечественников на родину), два раза в неделю в Сургут из Терекли-Мектеб ходит автобус, а в отпуск все «северяне» собираются «на земле», в родных селах. Северяне не только строят дома на родине, но и помогают строить мечети, пытаются вкладывать свои «активы» в хозяйство. Так, крупный рогатый скот на откорм многие жители ногайских и смешанных сел покупают на деньги, которые их братья, дети или родственники заработали в Сургуте или Уренгое.

Как проблемы родины интересны «северянам», так и проблемы севера хорошо знакомы ногайцам в Ставропольском крае. С осуждением говорят:

– о дискриминации при приеме на работу в нефтяной отрасли (один 30-летний ногаец, работавший на родине учителем, с гордостью рассказывал о том, что в Уренгое он за 6 лет трудом и организационными умениями добился должности бригадира грузчиков);

– о запрете на работу в правоохранительных органах;

– о запрете на работу на руководящих должностях;

– о том, что среди ногайцев нет имамов в северных мечетях (за исключением Вертолетки-аула все имамы – татары, есть ногаец-помощник имама в Уренгое).

Миграция и конфликт

Тем не менее совсем исключать сюжет вытеснения мигрантами старожильческого населения было бы упрощением. Проведенные исследования позволяют говорить о том, что напряжение между мигрантами и старожилами нарастает, когда появляется реальная возможность для политической конкуренции. Когда возникает такая возможность? Когда приезжие могут претендовать на занятие должностей в правоохранительных органах, муниципальных органах власти, сельскохозяйственных предприятиях. Именно возможность для некоторых субъектов получить доступ к распределению ресурсов и статусов превращает этнический фактор из пассива в актив, стимулируя использование его мобилизационных возможностей. Другими словами, этнический фактор включается при появлении возможности криминальной, политической или националистической мобилизации. Именно на эти уровни мобилизации болезненно реагирует бизнес-сообщество, например в Ставропольском крае.

Очень важно, что появление политических интересов у представителей этнических элит никак не связано с миграцией сезонных рабочих и экономической деятельностью чабанов. Это два параллельных процесса, которые пересекаются только в тех селах, в которых образуется этническое большинство мигрантов. Например, в Левокумском районе Ставропольского края, в одном из муниципалитетов по крайней мере, глава уже даргинец, как и большинство населения. Вообще среди даргинцев и аварцев предпринимателями часто становятся не бывшие колхозные чабаны и не мигранты из горных и предгорных сельских районов Дагестана, а люди какое-то время жившие в крупных городах, занимавшиеся там бизнесом. За все время исследования мы ни разу не видели ни одного современного сельскохозяйственного предприятия, созданного без участия горожан.

Можно говорить о существенном присутствии даргинцев, чеченцев, аварцев, карачаевцев, кабардинцев и черкесов в зерновом, строительном, энергетическом, финансовом бизнесе, розничной и оптовой торговле, ресторанном бизнесе, в животноводстве и транспорте Ставропольского края. Это присутствие не пропорционально их скромной, менее чем 20-процентной доле в этническом составе субъекта. Русские предприниматели, да и обыватели, считают, что неравное положение субъектов в СКФО по объемам финансирования из федерального бюджета приведет к выдавливанию их из бизнеса. «Вот у нас сейчас летное училище разбирают. Хорошее дело, большой объект, создание рабочих мест… привезли 1000 человек из Дагестана, а местным – даже не предложили. Привезли 800 ногайцев, 200 дагестанцев. И это бюджетные деньги. Их там кормят, они там живут».

У этой экспансии есть несколько причин.

• Институциональная среда в республиках не предполагает выдвижения эффективных, хорошо подготовленных управленцев и предпринимателей, выталкивая лучшие, конкурентоспособные кадры за пределы этнических республик, например в Ставропольский край.

• В республиках практически нет ликвидных активов, нет возможности сохранить деньги, полученные от бюджетной и административной ренты, не вывозя их за пределы регионов. В итоге – племянники, талантливые дальние родственники, младшие сыновья из элитных семей или просто те, кому лучше покинуть опасные субъекты Федерации, получают инвестиции или кредиты от своих патронов или просто родственников. Они и являются чуть ли не основными инвесторами в земельные ресурсы Ставрополья, заметными инвесторами в недвижимость Кисловодска, Пятигорска и Москвы.

• В силу уже описанных причин мигранты обладают способностью компенсировать недостаточность государственных институтов своими собственными неформальными правилами игры и системой защиты этих правил.

Из четырех эпизодов «включенного наблюдения», а именно – участия в переговорах о покупке сельскохозяйственных объектов разной величины, можно на качественном уровне сделать следующие обобщения:

– инвестиции искали выходцы из Дагестана;

– бенефициарами оказывались ставропольские чиновники;

– речь о покупке шла только относительно небольших объектов, крупные предлагалось банкротить и контролировать, не покупая ни землю, ни имущественный комплекс.

«Этническое» дисконтирование стоимости активов

Этот феномен состоит в том, что старожилы платят за доступные им ресурсы меньше, но список доступных ресурсов ограничен и не всегда достаточен для ведения современной конкурентной экономической деятельности, а мигранты абсолютно свободны в выборе стратегий выживания, но платят за все по рыночной цене.

Действительно, существует две группы факторов, актуальность которых «этнически предопределена».

Первая группа факторов: существование определенных экономических преференций для старожильческого населения, связанных с наличием жилья, паев и включенностью в определенные социально-экономические отношения, – «рента старожила». Жители, постоянно живущие в селении, связаны определенными обязательствами перед соседями, коллективным предприятием и односельчанами. Эти обязательства, например, не позволяют им:

– переплачивать за аренду земельного пая, если все пайщики получают от 1 до 3 т пшеницы на пай в год: «Мне председатель дает одну тонну пшеницы за мой пай аренды, и всем так дает. Когда я прихожу к нему и прошу землю в аренду 5, 10 гектар, он говорит, что нет свободной земли. А когда к нему даргинец приходит и предлагает 3–4 тонны пшеницы за гектар, то он ему землю отдает. Вот даргинцы все и забрали»;

– продавать паи или дома без согласования с общиной приезжим, например, даргинцам. Это классическое ограничение рыночных отношений особенно выражено в некоторых населенных пунктах, вроде уже описанной станицы Галюгаевская, приводит к дисконтированию стоимости и земельных паев, и строений. В Галюгаевской некоторые дома стоят 50-100 тыс. руб., паи – 50 тыс. руб., тогда как «средняя цена» составляет 300–500 тыс. руб. за дом, 150 тыс. руб. за пай. Иногда, когда идет активная скупка СКП, да еще при наличии конкуренции, стоимость паев доходит и до 250 тыс. руб.;

– выходить со своим паем из общего надела: «Мне в колхозе держать свой пай невыгодно, но я никогда не вый ду из колхоза, потому что он (колхоз или бывший председатель) очень много сделал для меня и для моей семьи». Здесь препятствия создаются не только общест венным мнением, но и административными барьерами – например, в некоторых случаях меньше 300 га не выделяют, требуется регистрация в краевом реестре и т. д., – это коррупционноемкий и очень хлопотный процесс;

– претендовать на «слишком большой участок земли». Когда казачий атаман и глава станицы взял 300 га в аренду, начались разговоры (притом что до этого эпизода желающих обрабатывать землю не было), что он «капиталист» и пользуется служебным положением. Элемент коллективной собственности еще присутствует в сознании людей.

В то же время соблюдение всех этих неформальных правил позволяет старожилам рассчитывать:

– на получение пшеницы, подсолнечного масла, талонов на хлеб и т. д. на свой пай, что формирует особый вид старожильческой ренты – мелкотоварное приусадебное свиноводство, по сути – обналичивание полученной фуражной пшеницы через свинину, позволяющее получить 50-150 тыс. руб. в год в качестве прибавки к пенсии;

– на выделение участка под жилищное строительство не по рыночной цене (от 50 до 300 и более тыс. руб.), а по «цене оформления» – около 15 тыс. руб. Эта преференция активно используется в пригородах как ресурс для перепродажи, но в сельской местности рынок и так вялый, да еще и ограничивается негласным запретом на продажи таких участков мигрантам. Там, где практикуется продажа участков на окраинах даргинцам, аварцам и т. д., глава администрации фактически делится своей административной рентой со старожилами, получается такая «коллективная административная рента старожила»;

– на преимущественные права при устройстве детей в детский сад, школу или кружки. Эти преференции продать практически невозможно, так что взимание неформальной платы за то же самое с мигрантов – это уже просто административная рента.

Указанные блага в обмен на лояльность и составляют «ренту старожила», которая, с учетом «пропускания зерна через мясо», может приносить около 100 тыс. руб. в год в переводе на деньги и стоить от 150 до 500, а то и до 1000 тыс. руб.

(дом + земля + имущественный пай примерно в 10 га пашни).

Вторая группа факторов: институциональная «свобода» мигранта, в противоположность старожилу, определяющаяся отсутствием «актива старожила» и издержек, связанных с его сохранением. Мигрант всех этих благ и взятых взамен обязательств не имеет, поэтому ничто не мешает ему предложить за пай на 1 тонну пшеницы больше. В этом одна из причин того, что мигранты часто, при наличии свободных средств, обрабатывают значительно больше земли, чем старожилы. Мигрант может заплатить взятку директору СКП или председателю муниципального совета и купить кошару, участок, дом, прописку, технику, помещение под магазин, не боясь нарушить никакие неформальные правила, сложившиеся в сообществе. Причем мигрант тем свободнее в своей предпринимательской активности, чем менее лояльно к нему местное население. Местное население эту разницу в социальных и экономических практиках воспринимает как экономическое давление мигрантов, дискриминацию старожильческого (русского или ногайского) населения.

Примечательно, что выталкивая таким образом мигрантов в «свободный рынок», администрация и старожилы оказывают им огромную услугу. В рыночных условиях мигранты оказываются значительно более эффективными, чем старожилы, быстрее находят экономические стратегии, ведущие к процветанию.

Особая категория старожилов – фермеры. Они воспринимаются населением как отдельная социальная группа. С небольшой натяжкой можно сказать, что в общественном сознании в селах живут русские, ногайцы, даргинцы и фермеры. Это заметное разграничение представителей одного этноса на фермеров и всех остальных связано в том числе и с тем, что фермеры нарушают некоторые неформальные правила сообщества – они изымают свои паи из общих наделов, за арендуемые паи платят «как даргинцы», живут лучше других.

Фермерам часто администрации муниципальных образований и директора СКП создают условия, схожие с условиями для мигрантов.

• Земля предоставляется по «рыночным ценам» – фермеры в среднем платят на пай в 1,5–2,0 раза больше, чем СКП, причем и простым владельцам паев тоже. С этой особенностью связано то, что фермерам иногда удается аккумулировать значительные площади.

• Сельскохозяйственную технику приходится покупать на открытом рынке. В итоге фермерские хозяйства часто быстрее переходят на импортное или отечественное высокотехнологичное оборудование.

• За свет и газ фермеры платят по максимальному тарифу, именно с этим связана активность фермеров в поиске энергосберегающих технологий.

• Фермеры создают «локальные финансовые рынки», точнее целую социальную группу ростовщиков и спекулянтов, которая ссужает им деньги «в счет будущего урожая», поскольку не имеют никакого доступа к бюджетной ренте северокавказских республик.

Contrasting case – армяне села Эдиссия

Есть несколько ярких подтверждений справедливости рассуждений Юрия Карпова[119] о значимости культурных отличий в экономической конкуренции. Совокупность неформальных институтов, которые формируют плотную, практически безальтернативную по распределению ролей текстуру горского традиционного общества, обеспечивает:

– устойчивость сообщества, которое обеспечивает взаимную выручку и взаимную безопасность;

– уверенное целеполагание – члены общины всегда знают, к чему стремятся и на какой статусной лестнице конкурируют, это и составляет понятие традиционных ценностей;

– эффективное разрешение внутренних противоречий, основанное на обычном праве и коллективном инфорсменте институтов собственности;

– защиту жизни, поскольку коллективная безопасность предполагает коллективную же ответственность и членов общины, и внешних агрессоров, которых останавливает неотвратимость и коллективность наказания;

– базовые права членов сообщества и их финансовую поддержку при необходимости и наличии интересов общины;

– исполнение обязательств «по умолчанию» и принятых при заключении коммерческих сделок обязательств.

Все это в совокупности способно эффективно заменить функции государственных институтов, а в случае их деградации – компенсировать и почти полное отсутствие государства. Именно это произошло (очень быстро) с горскими обществами, в частности с армянским селом Эдиссия. Население этого села – примерно 5,8 тыс. человек, около 2 тыс. человек уже переехало в районный центр – станицу Курская.

Эдиссия обладает целым рядом во многом уникальных свойств.

• Эдисситы не допускают мигрантов других национальностей в свое село. Одно время был «наплыв» карабахских армян, но они преимущественно переехали в города, использовав Эдиссию как транзитное место жизни. На сегодня люди других национальностей, не то что не армяне, а не эдисситы, появляются только через браки, и это в основном женщины, которые выходят замуж за жителей села.

• Вопросы безопасности и защиты собственности решаются на уровне общины – когда был похищен в Чечню ради выкупа сын одного из уважаемых и состоятельных предпринимателей, армяне решили вопрос самостоятельно, мобилизовав необходимый силовой и организационный ресурс, привлекли к коллективной ответственности сообщество похитителей.

• Это единственное старожильческое село Ставропольского края, жители которого не отдают свою землю в аренду крупным и средним предпринимателям со стороны. Около 100 фермеров (10 из которых имеют более 1 тыс. га под пашню) арендуют дополнительно к своим 10 тыс. га еще 30 тыс. га у соседей, в том числе в Кабардино-Балкарии и Моздокском районе Республики Северная Осетия – Алания. Как раз эдиссийские фермеры создали для своих односельчан возможность зарабатывать на ссуживании денег под урожай.

• В селении развит малый бизнес (магазины, салоны красоты, оптовые склады – около четырех, деревообработка, мебельные цеха и т. д.), центральная улица больше напоминает не типичную ставропольскую станицу, а город.

• Эдиссия участвует во всех возможных целевых программах – и жилье для молодежи, и в Программе поддержки местных инициатив (ППМИ) Всемирного банка, поскольку консолидация усилий и наличие своих людей в районной и региональной элите позволяют своевременно и качественно оформлять документы, эффективно лоббировать интересы сообщества. Целая улица на окраине села отстроена по программе «Молодая семья».

• В селении существует культурная этническая организация, связанная с религиозной общиной при сохранившейся и отремонтированной собственными силами армянской церкви. Организация поддерживает связи с Арменией, представляет селение на районном и краевом уровнях.

• Во времена Советского Союза селение Эдиссия было самым бедным и отсталым в Курском районе, но как только рыночные отношения и ликвидация колхозов разрушило советский уклад жизни, село стало очень активно развиваться, прежде всего за счет своих предприимчивых жителей, частная инициатива которых, опирающаяся на коллективную безопасность и вырастающая из внутренней конкуренции, и привела Эдиссию к сравнительному процветанию.

• Есть вполне определяемая международная социальная сеть выходцев из Эдиссии.

На основании изложенного, можно предположить, что успех армянского села связан с теми же причинами, с которыми связан экономический и, по большей части, политический успех горских сообществ. Особенно заметен мобилизационный ресурс и эдисситов, и даргинцев, например, в условиях деградации государственных институтов.

* * *

Этнический фактор сам по себе не является причиной формирования насильственных практик на Северном Кавказе. Насилие является следствием криминальной, политической и националистической мобилизации, а этнический фактор – всего лишь один из мобилизационных инструментов.

Этническая мобилизация на локальном уровне возникает и поддерживается под воздействием политических или националистических интересов и является вторичной. Более того, на локальном уровне мобилизация по линии «свой-чужой» часто не связана с этническими сюжетами. «Наплывом», как здесь говорят, могут быть и соплеменники, по каким-то причинам вынужденные переселиться на новое место и претендующие на часть ресурсов, распределяемых административно или существующих в виде общедоступных благ.

Наиболее конфликтогенной является не собственно миграция, а несовпадение скорости притока иммигрантов и оттока эмигрантов. Особенно наглядно это проявляется в случае с ногайцами и кумыками в Восточном Ставрополье и Дагестане, в станице Исправненская в Карачаево-Черкесии. Для кумыков и ногайцев миграция в другие регионы РФ не так легка, как для русских. На Севере (Сургут, Уренгой) существует, например, дискриминация при приеме на работу для выходцев с Северного Кавказа. В итоге для них нет возможности заработать ни на полноценное жилье на новом месте, ни на строительство дома на родине. В итоге экс-мигранты предъявляют свои права на участие в распределении на родине, «на земле». Эти претензии упираются в отсутствие политического ресурса у народа или выходцев из конкретного района, что и вызывает политическую мобилизацию, интегрирующую в себя этнический фактор, как еще специфический, но уже достаточно универсальный, того, чтобы создать политическое движение.

Этнический фактор превращается в инструмент мобилизации тогда, когда по каким-то причинам ослабевают государственные институты, призванные защищать жизнь и собственность граждан. В этом случае этнический фактор участвует в создании неформальной системы регулирования насилия. Наряду с факторами локального происхождения, факторами родства, религиозным фактором и т. д.

3. Проблемы терроризма на Северном Кавказе

К сожалению, серьезное изучение проблем терроризма на Северном Кавказе фактически еще не началось, хотя сам феномен начиная с 1990-х гг. привлекает повышенное внимание. Существующие на настоящий момент работы на эту тему (во всяком случае в открытом доступе) скорее можно отнести к тому направлению исследований, которое один из специалистов по данной проблеме назвал пропагандистским подходом, создающим концепцию терроризма как оружие, которое должно применяться на службе у тех, кто поддерживает существующую систему власти[120]. В этой ситуации представляется целесообразным начать с обзора подходов к анализу проблем терроризма в мировой науке, которая тоже сталкивается с серьезными трудностями в данном процессе, но имеет некоторые методологические наработки и пришла к определенным предварительным выводам.

3.1. Исследования терроризма – международное измерение[121]

Трудности в изучении терроризма носят многоплановый характер.

Во-первых, специалисты не договорились о базовых определениях в данной сфере. Сейчас существует более 200 определений терроризма. В основном исследователи согласны в том, что:

1) терроризм – скорее набор методов и стратегий борьбы, чем определенная идеология или движение;

2) терроризм включает предумышленное использование насилия, в первую очередь против мирного населения (иногда сюда же включаются военные и полицейские в условиях мирного времени);

3) целью является психологический эффект устрашения тех, кто не является непосредственными жертвами насилия[122].

Тем самым терроризм фактически выступает технологией коммуникаций, давая определенные сигналы различным целевым аудиториям – власти, населению, собственным сторонникам, международной общественности и т. п.

По остальным вопросам существуют серьезные разногласия, в том чсиле идеологические. Они достаточно четко выражены в тех вопросах, которые считает ключевыми один из арабских исследователей терроризма:

– Что есть терроризм?