Истоки конфликтов на Северном Кавказе

– конкуренция юрисдикций;

– «замкнутый круг насилия».

Очевидно, что подобная классификация конфликтов существенно отличается от традиционного подхода, когда в основу анализа данной проблемы кладется разделение на этнические и конфессиональные конфликты. Значит ли, что подобная классификация в данном случае полностью отвергается?

Представляется, что необходимо различать содержание и условия протекания конфликтов с одной стороны и их идео логическую форму с другой стороны. В последнем случае мы имеем дело именно с проблемой идеологии. Для идеологий также характерны собственная логика развития и жизненный цикл, идеологические приоритеты вырабатываются в определенном историческом контексте. Так, в условиях противостояния двух систем – социализма и капитализма – радикальные идеологии, во многом отражавшие тот же комплекс противоречий, о котором говорилось выше, принимали в первую очередь форму левых, маоистских и т. п. идеологий. После распада коммунистической системы их популярность резко упала. Подъем националистической идеологии во многом был связан с борьбой колоний за свое освобождение. На Северном Кавказе на сегодняшний день идеологической формой рассмотренных выше противоречий выступают национализм и радикальный ислам (или исламский фундаментализм)[90]. Каждая из этих идеологий занимает свою нишу, в то же время они достаточно активно конкурируют друг с другом.

Так, земельные конфликты маркируются прежде всего как этнические, религия выступает в этом случае дополнительным фактором, подчеркивающим конфессиональные различия между отдельными этносами. В то же время в основном это конфликт не между различными этносами в целом, а между старожилами и «пришлыми», претендующими на одни и те же ресурсы. Причем чем дольше различные этносы проживают совместно, тем, как правило, меньше конфликтный потенциал их взаимодействия, независимо от этнических и конфессиональных различий (судя по всему, основные конфликты, связанные с борьбой за ресурсы, так или иначе разрешаются и без очень сильного детонатора не вспыхивают вновь). Данный тезис поддерживается наблюдениями Юрия Карпова в процессе исследования Кизлярского района Дагестана, который отмечает, что наибольшее недовольство вызывают недавние мигранты из отдаленных районов, плохо адаптированные к жизни на равнине, тогда как переселенцы более ранней волны уже во многом воспринимаются как «свои»[91]. При этом значимым фактором конфронтации являются не просто этнические различия, а различия хозяйственных укладов (животноводство в горах и земледелие, в частности садоводство, на равнине) и связанных с ними традиционных ценностей: новые мигранты вырубают деревья, пускают скот свободно гулять по селу и т. п. Аналогичные факты выявлены и нами в ходе полевых исследований: так, в Бабаюртовском районе в качестве стороны конфликта обозначаются мигранты на землях отгонного животноводства, при этом отмечается, что с горцами, переселившимися на равнину в поселки, построенные в советские времена, равнинные народы живут дружно.

В то же время у участников конфликта также усложняется представление о его содержании. Они все в большей мере фиксируют не просто этническую, но социальную природу земельных конфликтов. Особенно остро это чувствуется в Дагестане: «Там [у отгонников] тоже не население пользуется [землей]. Вот кучка есть же: глава СПК, глава администрации. <…> Это даже не такой национальный вопрос. Это чисто криминальный вопрос. Самим этим простым [людям] <…> тоже нет никакой пользы от этого. Они как могут тоже перебиваются. А там жируют. С гор даже одного не пускают спуститься туда лишнего. Вот кто здесь есть несколько человек, с советских времен еще, они с верхушкой все и там тоже одного кормят в Махачкале». Ставят под вопрос этническое содержание подобных конфликтов и властные элиты. Представитель Министерства по национальной политике, информации и внешним связям Республики Дагестан, продемонстрировав, что внутри– и межнациональные земельные конфликты происходят по одному сценарию, заключил: «Искусственное отнесение этих земельных вопросов к межнациональным отношениям, к их проявлениям, оно свойственно у нас в республике. <…> Национальной проблематикой земля становится именно тогда, когда ею начинают злоупотреблять».

Но даже там, где конфликт до сих пор однозначно воспринимается как национальный и конфессиональный, его истинная природа проявляется достаточно явно. Так, в станице Исправная Карачаево-Черкесии противостояние русского населения с карачаевцами носит силовой характер и маркируется как этнический конфликт и во многом как противостояние православия и ислама. Однако базовое содержание конфликта как ресурсного подтверждается тем, что в качестве одной из основных форм борьбы русского населения против «пришлых» рассматривается официальное оформление в собственность земельных участков, причем движение за регистрацию прав собственности на землю в станице явно приобрело политический характер. При этом одна из самых активных борцов за сохранение русского населения станицы рассказывает, как они с подругой-черкешенкой возят друг к другу новорожденных детей и племянников, чтобы благословить их и по православному, и по мусульманскому обычаю[92].

В то же время в условиях противостояния старожилов и «пришлых» даже гораздо менее глубокие этнокультурные различия могут приобретать гипертрофированное значение. Так, и ногайцы, и даргинцы в Дагестане являются мусульманами, однако относятся к разным мазхабам (правовым школам), каждый из которых имеет специфические особенности религиозных обрядов. При столкновении интересов в связи с миграцией даргинцев на исконно ногайские территории данные различия могли приводить к серьезным осложнениям, вплоть до взаимного обвинения сторонами друг друга в ваххабизме и соответствующих доносов в силовые структуры.

В бо льшей мере именно этническая составляющая конфликта проявляется тогда, когда в его основе лежат последствия насильственных действий, предпринимавшихся в прошлом против отдельных северокавказских народов. Однако в этом случае этничность была искусственно привнесена политикой в содержательную сторону конфликта. Поскольку объектом насилия (например, депортации) являлись именно этносы, проживающие на определенной территории, в связанных с последствиями депортации конфликтах этническая общность более адекватно, чем в других случаях, отражает общие интересы каждой из сторон. Но и здесь более детальный анализ может выявить внутреннюю дифференциацию различных слоев и групп в рамках этноса как по их отношению к предмету конфликта, так и по мотивации, лежащей в основе предпринимаемых действий.

Однако в современных условиях все больше конфликтов на Северном Кавказе маркируются как внутриконфессиональные. Это связано с несколькими факторами.

Во-первых, с социальной основой конфликта. К одному этносу принадлежат люди разных, часто противоположных интересов, социальных характеристик, мотиваций. Сложно представить в национальной форме конфликты между поколениями либо между различными социальными слоями, происходящими в рамках единого этноса. Это проявляется и в самих национальных движениях, где вместе сосуществуют представители и элит, и контрэлит. Часть их лидеров может быть встроена в существующую элиту и участвовать в распределении ренты. Она готова поддерживать свой этнос только в той мере, в какой это не мешает карьерному продвижению. Другая часть более заинтересована в процессе, а не в конечном результате борьбы, что позволяет получать ренту, используя конфликт как актив. Те, кто реально стремится разрешить конфликт в свою пользу, часто вынуждены противостоять не только другой стороне конфликта, но и относящимся к элите собственным лидерам, которых они могут считать предателями. Радикальные исламские движения, в отличие от многих этнических, практически не имеют встроенной во властную коалицию элиты. Это позволяет им быть более последовательными в отстаивании своих целей и на данном этапе избегать конфликта между элитой и контр элитой в собственных рядах.

В то же время религиозная рамка во многих случаях дает основу консолидации сторон конфликта в условиях, когда этническая либо общинная консолидация отходит на второй план. Так, она получает широкое распространение в городах. «Во времена стремительных социальных перемен установившиеся идентичности разрушаются, должно быть переоценено „я“ и созданы новые идентичности. Для людей, которые сталкиваются с необходимостью ответить на вопросы «кто я?» и «где мое место?», религия предоставляет убедительные ответы, а религиозные группы становятся небольшими социальными общностями, пришедшими на замену тех, что были утрачены из-за урбанизации»[93]. Радикальные религиозные движения – широко распространенная форма социального протеста мигрантов первого поколения, молодежи, оторвавшейся от своих корней и не находящей возможности реализовать свои жизненные притязания в новых условиях.

Во-вторых, важным фактором являются стадии жизненного цикла, на которых находятся различные идеологии. Именно религия, и в первую очередь ислам, представляет сейчас ту идеологическую оболочку, в которой выступают наиболее острые конфликты в современном мире. Что касается России, то «… ислам к середине 1990-х гг. оказался последним традиционным символическим ресурсом для этнических сообществ региона после провалившихся идеологических проектов советского социализма, западнического либерализма и местного национализма»[94].

Наконец, в-третьих, конкуренцию социальных идеалов национализма и ислама, судя по всему, выигрывает радикальный ислам. Идеальное исламское государство имеет свой, достаточно четко очерченный, социальный порядок, основанный на идеях справедливости и четком комплексе правил, не установленных людьми, но освященных божественной волей. Тем самым есть основания декларировать, что в рамках подобного государства будут излечены те болезни существующих государственных институтов, которые во многом провоцируют существующие в обществе конфликты. Иллюзорность такого решения, его неосуществленность нигде в мире, в том числе и в исламских странах, не является аргументом для сторонников подобных взглядов, что типично для любой социальной утопии.

Национализм не может предоставить столь убедительного социального идеала, поскольку не формирует символического антипода существующей системе. Под этим флагом борьба ведется за более утилитарные цели – увеличение объема ресурсов и статусов в распоряжении определенного этноса, в отдельных случаях – вплоть до создания национального государства. Причем распределение этих ресурсов и статусов, очевидно, будет идти по тем же правилам, что и в существующем обществе, чему уже есть конкретные доказательства. Вот пример, связанный с созданием одного из национальных районов в Карачаево-Черкесии. Идеологический посыл: «Пока мы у себя дома хозяевами не будем, никогда у нас проблемы не решатся. Никогда. <…> Да, получит это кресло кто-то, не я это кресло получу, уверен. Кто-то другой получит это кресло. Там же будет такой же чиновник сидеть, который будет только кушать. Но мы будем хозяевами у себя дома. <…> Только одно радует – то, что район образовался.

<…> Свежее, может быть, хорошее, здоровое зерно придет. Они могут сделать то, что, допустим, народ чаял от них. Вот народ ждет». А это реальность: «Ребята бегали в свое время, чтобы просто у нас этот район [был], пускай с этим главой – без разницы. Он пришел – ну вообще никаких действий нет. <…> Понабрали племянников, братов, сватов, <…> команды нет. <…> Ребята охладели все. Полное разочарование… И получается так: сейчас администрация есть района, и там работают люди, которые до этого <…> в жизни не смогли себя как-то показать. <…> Люди [в районе] устали, руки опустились, отторжение такое от власти».

2. Этничность и насилие на Северном Кавказе

Этническое многообразие занимает заметное место в «официальном списке» причин постоянных политических конфликтов и трудностей экономического развития на Северном Кавказе. При обсуждении причин оттока русского населения из Восточного Ставрополья и русских сел и станиц в Дагестане, Карачаево-Черкесии, Ингушетии, Чечни, Моздокского района Северной Осетии – Алании, Прохладненского и Майского районов Кабардино-Балкарии дискурс этнорелигиозного противостояния и в бытовом, и в экспертном сообществе рассматривается как основной. При объяснении напряжения в Кабардино-Балкарии, связанного с межселенными территориями[95] или с ограничением доступа к политическим ресурсам для представителей балкарской этнической элиты, этнический фактор противостояния кабардинцев и балкарцев доминирует. Конфликты, возникающие на дагестанской равнине как вокруг земель отгонного животноводства, так и вокруг земель под застройку в рамках махачкалинской агломерации, маркируются как этнические конфликты между кумыками, ногайцами и русскими с одной стороны и даргинцами и аварцами с другой. Трудноразрешимым выглядит конфликт в Пригородном районе Северной Осетии – Алании, откуда, по информации районной администрации, в 1992 г. было выселено около 60 тыс. ингушей, причем кто-то из них до сих пор живет в лагерях беженцев. Обостряется конфликт в Новолакском районе Дагестана из-за протестов кумыкского населения, земли которых были отчуждены. На перекрестные права собственности на землю накладываются высокие цены на земельные участки из-за близости к Махачкале, и истечение срока на передачу земель чеченцам-аккинцам, вернувшимся после депортации. В Карачаево-Черкесии создание Ногайского, Абазинского и двух черкесских районов изменило характер политической конкуренции карачаевских и черкесских лидеров, но напряжение сохраняется. Все эти сюжеты рассматриваются как межэтнические конфликты.

В этих условиях Ставропольский край воспринимается своеобразным форпостом России на Юге. В предыдущие столетия русские, украинцы, казаки и другие народы империи (немцы, например) колонизировали Северный Кавказ, замещая кабардинцев, ингушей, чеченцев, кумыков и ногайцев на равнине. С середины XX в. миграционный вектор изменился. Урбанизация среди русских была интенсивнее, традиционное общество разложилось к середине века в значительной степени, рождаемость упала, молодежь начала покидать сельскую местность, выезжая на учебу и заработки, многие оставались работать в городах. В то же время с 1970-х гг. миграция горцев на равнину стала активнее, достигнув своего пика на территории национальных республик в 1990-е гг. События в Пригородном районе Северной Осетии – Алании, две чеченские войны и промежуток между ними способствовали формированию крупных диаспор ингушей и чеченцев в других регионах РФ и за пределами страны.

В настоящее время миграционный поток постепенно захватывает Ставропольский край (особенно Восточное Ставрополье), Ростовскую область, Астраханскую область, Волгоградскую область[96]. Миграция выходцев из северокавказских республик затрагивает и крупные мегаполисы, такие как Москва и Санкт-Петербург, и северные, добывающие газ и нефть, регионы. Почти половина ногайцев, преимущественно молодых, работоспособных выходцев из Дагестана, Ставрополья и Карачаево-Черкесии, живут и работают в Сургуте, Уренгое и других северных городах.

2.1. Этнический фактор и конфликты

Первое, на что обращают внимание большинство экспертов и исследователей, – это то, что этничность проявляется в различных системах координат. Так, этнические конфликты на Северном Кавказе описываются как минимум в трех измерениях:

• конструирование идентичности, включая формирование «истории народа»[97],

• борьба за «этническую территорию», составляющая существенную часть дискурса у большинства народов Северного Кавказа,

• политическая конкуренция за распределение ресурсов и статусов.

«Одна линия раскола связана с историческим соперничеством по земельно-территориальным вопросам. Другие проблемы связаны с формированием идентичности и с вопросами современной политики, такими как доступ к должностям, распределение федеральных субсидий и обеспечение благоприятных условий для развития бизнеса… В отличие от остальных регионов Российской Федерации, этничность здесь превратилась во влиятельную политическую категорию, которая определяет социальный статус человека, приемлемый уровень его притязаний и возможность доступа к административным и экономическим ресурсам»[98]. В процитированном докладе SAFERWORLD, который достаточно полно и точно отражает современное понимание ситуации на Северном Кавказе, название параграфа, посвященного соответствующей теме, звучит, как «межэтнические проблемы»[99].

Однако далеко не все факты вписываются в предлагаемую трактовку. Следующий пример как минимум усложняет обсуждаемую схему. Селение Орота в Хунзахском районе Республики Дагестан не входит в число тех сельских сообществ (джамаатов), которые формируют районную власть. Это сельское общество численностью примерно 1500 человек, насчитывающее около 400 дворов, находится в систематической оппозиции Хунзаху. Село расположено в долине небольшой реки, впадающей в Аварское Койсу. Орота, в отличие от горных скотоводческих общин, всегда славилось своими садами, раскинувшимися как вокруг селения, так и в урочище Ахедуни, находящемся ниже по течению реки, прямо под скалами, которыми обрывается небольшое плато – место основной застройки. В село не доведена асфальтовая дорога, проехать можно либо через селение Тлох, по дороге, ведущей через Гимры, либо через сам Хунзах. Но в обоих случаях дополнительный час пути придется проделать по грунтовой дороге. В Орота не проведен и газ, в отличие от большинства селений Хунзахского плато. Большинство выходцев из Орота, покинувших сельскую общину, работают на рынке в Кизляре. Практически никто не занимает бюджетные должности на уровне района, тем более – не служит в воинской части, которая, достигая 1000 человек по численности, является «градообразующим предприятием» для нескольких селений района (Хунзах, Арани, Цада и т. д.).

Как и большая часть населения плато, оротинцы не признают своим шейхом Саида Эфенди Черкейского, а считают себя последователями Магомеда Ободинского, знаменитого аварского шейха начала XX в. Около села много святых мест (зияратов), жители религиозны – в мечеть ходят почти все. Последователей салафии в селении нет, все придерживаются «традиционного ислама». И имам, и несколько алимов – очень уважаемые люди, включенные в разрешение конфликтов и регулирование земельных вопросов. Единственный депутат от Орота в районном совете, выходец из села, живет в Махачкале, в прошлом – член Союза правых сил (СПС). Это мало связано с политическими убеждениями: просто СПС был на момент выборов политическим инструментом Саида Амирова, мэра Махачкалы, даргинца по национальности. Попытаемся перечислить те факторы, которые сформировали политическую коалицию джамаата Орота и Саида Амирова:

• противостояние сельского джамаата Орота районной власти, погруженное в дискурс исторической памяти: «Орота с 1640 г. находится в состоянии войны с Хунзахским ханством»; «Мы поддержали Шамиля, многие погибли в битве при Ахульго, а хунзахцы воевали против [третьего имама Дагестана]»;

• противостояние бывшему в то время президентом республики Муху Гимбатовичу Алиеву, выходцу из горного села Тануси, исторически связанного с Хунзахом[100];

• включенность оротинского политического лидера в строительный и ресторанный бизнес Махачкалы, что автоматически означало связь с мэром города;

• конкуренция политических и религиозных лидеров Орота с районными институтами власти за право разрешать земельные и прочие споры на территории муниципалитета.

Эти мотивы «перевесили» этническую солидарность и привели кандидата в районные депутаты, аварца по национальности, к политическому союзу с одним из самых влиятельных представителей «даргинской элиты». Родственники депутата представляют очень уважаемый в селении Орота тухум – наследников известного в аварских районах шейха, они активно поддержали своего двоюродного брата на выборах.

Нужно отметить, что Хунзахский район – не единственный, в котором патрон-клиентские сети, особенно замыкающиеся на мэра Махачкалы, одновременно председателя общественной организации «Ассоциация муниципальных образований Республики Дагестан», разрушают этническую солидарность. Необходимость опираться на сильных союзников на республиканском уровне при выборах глав районов в Дагестане стимулирует размывание этнической мобилизации даже в моноэтничных районах, таких как Хунзахский, Гергебельский, Табасаранский и т. д. В Дагестане этническая солидарность, часто проявляющаяся в бытовых конфликтах или мобилизуемая для решения конкретных политических задач, значит значительно меньше при формировании устойчивых во времени политических коалиций.

Приведем еще один пример. В ногайском селе Сары-Су, в Щелковском районе Чечни, примерно 15–20 % населения – чеченцы, 80–85 % – ногайцы. На выборах главы села победила женщина, что исключительно редко случается при плебисците в северокавказских локалитетах. В итоге глава села – этническая ногайка, ее муж – чеченец. Предыдущий глава, ногаец, проиграл выборы, потому что все чеченцы проголосовали за его соперницу, жену своего соплеменника. В этой ситуации этнический фактор сработал совершенно по-другому, чем в предыдущем случае.

Ярким примером сопротивления миграционным трендам является станица Галюгаевская Курского района Ставропольского края. «Общий враг» – это чеченцы. Им запрещено не только селиться на территории Галюгаевской, но и даже просто находиться на территории станицы под угрозой избиения людей и порчи автомобилей. Впрочем, побить в Галюгаевской могут не только чеченца, но и любого чужака. Это называется «прописать». Мобилизация при необходимости выступить «стенка на стенку» не требует организационных затрат. Зато «запрещение селиться» – этот принцип не только нарушает российское законодательство, но и требует существования определенного механизма принуждения: например, принуждения не продавать потенциальным мигрантам свои дома и паи, что часто не выгодно экономически. Косвенно это подтверждается тем, что средняя стоимость жилой недвижимости и паев в Галюгаевской ниже, чем в других населенных пунктах Курского района.

Здесь появляется простейший организационный элемент – выделение лидера и группы поддерживающих его союзников. В Галюгаевской – это казачий атаман, он же – глава муниципального образования. Глава администрации – атаман контролирует:

– «казачьи земли»;

– назначение главы сельскохозяйственного предприятия (бывшего колхоза), и через него почти все не выделенные фермерам земли сельскохозяйственного коллективного предприятия (СКП), переданные предприятию пайщиками;

– распределение ресурсов, которые в форме различных видов поддержки направляются из районного и краевого бюджетов;

– земли муниципального образования;

– бюджетные должности.

Это те ресурсы, которые могут быть использованы атаманом – главой администрации для поддержания лояльности членов своей группы сторонников. Конкуренция за возможность распределять эти ресурсы, конечно, существует. Так, на выборах главы администрации с атаманом конкурировала директор школы, вокруг которой сложилась своя коалиция. По сообщениям информантов, директор школы представляла партию уволенного председателя коллективного предприятия, который, по мнению союзников атамана, «окончательно разрушил колхоз». Примечательно, что директору школы приписывается то, что она обвинила атамана в незаконном отказе прописывать мигрантов. При этом глава администрации вынужден сотрудничать с выходцами или из Чечни, или из других национальных республик, продавая им пшеницу и другие зерновые, сдавая в аренду кирпичный завод на окраине села.

Кроме определения главных «чужих» – чеченцев, – существует еще один способ деления сообщества на две части. Это – старожилы и так называемый «наплыв». Старожилы – настоящие казаки, которые поддерживают образ жизни и традиции истинных галюгаевцев. «Наплыв» – преимущественно русские мигранты из Чечни. К ним отношение настороженное, рассказывают про их деловую хватку, граничащую с мошенничеством, про то, что они не поддерживают традиции, захватили все хлебные места и т. д. Действительно, большинство «коммерческих предприятий» принадлежит представителям «наплыва». Это торговые точки, паркетный цех, торговля строительными материалами. Только кирпичный завод в аренде у чеченца из-за Терека. Представители «наплыва», в свою очередь, жалуются на то, что ни бюджетные должности, ни прочие преференции им недоступны, что выживать приезжим в станице очень тяжело.

В качестве примера, в чем-то противоположного станице Галюгаевская, приведем описание межэтнических отношений в селе Кичмалка Зольского района Кабардино-Балкарии. Согласно исторической справке, которая приводится в статье Капустиной и Захаровой[101], «…населенный пункт Кичмалка возник в 1927 г. в результате переселения раскулаченных в период коллективизации жителей степных районов Кабардино-Балкарской автономной области – украинцев, немцев, русских, осетин. Однако еще в 1860-х гг. примерно в этом месте находился аул Магомета Жерештиева, территория современного села была прирезана к Урусбиевскому обществу. Свои земельные участки имели здесь и карачаевцы… В 1935 г. по причине селевого схода в Кичмалку переселяются балкарцы из с. Шыкъы… Со временем русское население выезжает из Кичмалки, а в 1944 г., как и повсеместно по республике, из села было депортировано все балкарское и карачаевское население. В период депортации в Кичмалке проживают кабардинцы, переселявшиеся сюда из окрестных сел. После 1956 г. в село приезжают балкарцы и карачаевцы, причем не только те, кто жил здесь до 1944 г., но и выходцы из других балкарских сел.

Как можно заметить, <…> в отличие от Хабаза (соседнего села), где практически все население – балкарцы, Кичмалка и сегодня многонациональное село. Более 60 % жителей считаются балкарцами, от 10 до 20 % кабардинцы (по разным оценкам), примерно 10 кумыкских семей, остальные жители – карачаевцы… Скорее всего, уменьшение численности кабардинцев связано с невозможностью найти в Кичмалке достойный заработок и поиском более выгодной работы. О желании переехать ближе к Нальчику высказывались многие информанты (если не для себя, то для своих детей – „чтобы дети не увязли тут в навозе“), однако высокие цены на жилье на равнине и отсутствие работы сдерживают отток из села»[102].

Кичмалкинцы признают свою пассивность в отстаивании балкарских интересов, в том числе и в деле обсуждения вопроса о межселенных территориях, так активно затрагиваемого на всех собраниях балкарской общественности.

С: А почему же тогда Кичмалка не столь активно, как Хабаз, участвует в балкарском движении?

И.: Здесь, хотя это и называется балкарским селением, много национальностей здесь проживает. Есть и кабардинцы, есть и карачаевцы, есть и кумыки… Как в басне говорится – лебедь, рак, щука – тот туда тянет, тот туда тянет. А когда одна нация, как в Хабазе, они более сплоченные. А когда балкарец говорит, что давай вот так сделаем, кумык потянет на другую сторону. Он хочет по-своему предложить, понимаешь, свой вариант.

С.: Но ведь если все земли перейдут в муниципальную собственность, в собственность сельской администрации, то от этого выиграют и кумыки, и балкарцы, и кабардинцы, которые живут на территории этого сельского образования. Казалось бы, зачем местным кумыкам или местным кабардинцам препятствовать возвращению земель из районного владения?

И.: Они не препятствуют. Просто их подход к национальному вопросу, к балкарскому вопросу, они косвенно относятся.

С.: То есть не интересуются?

И.: Не интересуются. Пусть об этом позаботятся лично коренные балкарцы.

Вот эти семьи все, и кумыки, и карачаевцы, и балкарцы, у них у всех смешанные браки, понимаете?… Они, хочешь, не хочешь, зависимы друг от друга. Не хочет один раскачивать лодочку, понимаете? Чтобы угодить ему, тот делает поблажку. В итоге единства нет, сплоченности нет»[103].

Напрашивается вывод, что сохранение баланса интересов в локальном сообществе оказывается важнее и предпочтительнее участия в политической балкарской мобилизации. В Кичмалке этнический фактор блокируется локальной солидарностью.

Из этих и многих других примеров складывается впечатление, что политические союзы и конфликты не формируются исключительно на основе этнических групп, а конструируются по принципу «здесь и сейчас», без очевидного этнического детерминизма.

На Северном Кавказе этническая солидарность, возможно, ослабляется еще и тем, что деловым и административным языком, общим для всех, безусловно, является русский язык. Использование национальных языков ни в деловом, ни в административном документообороте не принято. Поэтому дальше с большим трудом поддерживаемой национальной литературы и прессы (значимым потребителем газет на национальных языках являются жители сельской местности), групповой мобилизации, семейной и бытовой сферы функция языков и диалектов как коммуникационной основы институциональной системы не простирается. Доступ к образованию, в том числе – к освоению на приемлемом уровне русского языка, является более значимым ресурсом для карьерного роста, чем родной язык.

Описанная в литературе применительно к другим странам ситуация[104], когда одна этническая группа доминирует, ограничивая доступ других к административным должностям, военным и полицейским специальностям, торговле и образованию, используя язык как один из основных барьеров, именно на Северном Кавказе не складывается. Национальные языки не могут стать здесь инструментом этнической дискриминации в политическом и экономическом пространстве. Однако в публичной сфере, профессиональных коллективах, иногда даже на уровне советов и «актива» муниципальных образований язык все-таки может выступать в роли дискриминирующего инструмента или в другой символической роли.

Необходимо отметить также, что кроме этнической идентичности на Северном Кавказе существует множество других – локальная, религиозная, родовая и т. д. Интересны попытки адыгов и карачаевцев возродить родовые структуры. Они отмечены в литературе: «Большую роль в современном горском обществе играют клановые структуры, в рамках которых создаются объединения родственников – лъэпкъ Хасэ. В 2006 году в ауле Хакуринохабль РА проводился съезд рода Сиюховых – в этом ауле компактно проживает много Сиюховых. На съезд приехали представители этого рода из Краснодара, Майкопа, Красногвардейского и Кошехабльского районов РА. На этом собрании Сиюховы приняли решение об организации родового фонда. В ауле Мамхег РА в 2006 году проходил футбольный турнир между 9 «фамильными родами» разных аулов района…

…Каждая семья стремится возродить свою тамгу[105], которая используется в разных сферах жизни семьи: на памятнике обязательно ставится тамга того рода, к которому относился умерший…»[106].

Похожая с Сиюховыми история описывается информантом в Кабардино-Балкарии, где была организована встреча представителей фамилии Джаппуевых. Интересно, что на встрече, на которой собралось больше 1000 человек, присутствовали и кабардинцы, и балкарцы, и гости из Абхазии.

Под одной тамгой Бешто объединены более 250 семей в Кабардино-Балкарии, в основном – в Баксанском районе, где в ауле Кызбурун 3 есть целая улица Бешто. Консолидация представителей фамилии возможна. Она имела место, по словам информанта, вокруг экономических интересов, во время выборов (особенно – если представитель семьи баллотируется), для силовой защиты членов фамилии при необходимости.

Размывание этнического фактора не снимает с повестки «этнический конфликт» как формулу, которой привычно пользуются и эксперты, и представители населения, непосредственно в этот конфликт вовлеченные. Эта трактовка укрепляется распространенным определением этнической группы, используемым в антропологической литературе, которое идеально приспособлено как раз для этнически детерминированной модели конфликтов – «… термин «этническая группа» обычно используется для обозначения народонаселения, которое:

1) в значительной степени биологически самовоспроизводимо;

2) разделяет фундаментальные культурные ценности, реализованные во внешнем единстве культурных форм;

3) образует поле коммуникации и взаимодействия;

4) характеризуется тем, что принадлежность к группе, идентифицируемой как теми, кто в нее входит, так и теми, кто в нее не входит, конструирует категорию, отличную от других категорий того же порядка[107]».

В «Большой советской энциклопедии» академика Ю. В. Бромлея про нацию сообщается примерно то же – общность людей, объединенная языком, культурой, вероисповеданием, территорией.

Однако подобное определение нельзя считать полностью удовлетворительным. Есть примеры этносов и наций, которые не обладают одним из этих признаков (кроме последнего в определении этнической группы – поддержание границы с иными), а есть примеры не наций и не этнических групп, которые, в свою очередь, всеми этими признаками обладают. Ногайцы в Ногайском районе Дагестана отличаются и от сулакских ногайцев, и от ногайцев Карачаево-Черкесии, и от ногайцев селения Канглы Ставропольского края. Это один этнос или несколько? Если один – то где общность территории, биологического воспроизводства и даже языка (некоторые бабаюртовские ногайцы говорят по-кумыкски)? Если несколько – почему и сами ногайцы (безусловно, выделяя внутри себя так называемых «караногайцев» и кубанских ногайцев), и народы, живущие рядом с ними, определяют все эти группы как один этнос? Армяне села Эдиссия Ставропольского края говорят на тюркском языке и ходят в армянскую церковь. Они, безусловно, считают себя армянами, но иногда говорят об особом «эдиссийском народе»[108]. Аварцы селения Согратль Гунибского района Дагестана имеют все признаки отдельной этнической группы, но по всеобщему мнению (да и по собственному признанию) – относятся к «этническим аварцам». Попытка «зафиксировать» и с полнотой определить этническую группу приводит к «дурной бесконечности» форм.

Согласно предлагаемой концептуальной рамке следует рассматривать этничность не как имманентное свойство определенной группы людей, связанных общим происхождением, занимаемой территорией, языком, культурой, рефлексирующих и о своей общности, и о своей особости одновременно, а как процесс, который как минимум должен обеспечивать два результата:

• поддерживать границы группы индивидов, относящих себя и относимых внешним миром к одному этносу;

• регулировать «правила перехода» этой границы.

Тем самым этнический фактор определяется как совокупность нескольких функций из ряда определения «свой-чужой», а не как статичный набор связанных друг с другом признаков. Кроме «этнического фактора», есть еще много способов отделения «своих» от «чужих», способов формирования внутреннего социального пространства по отношению к внешнему. «Своих» от «чужих» отличают по родству, по принадлежности к локальному сообществу, по лояльности в рамках патрон-клиентских связей. По правому или левому берегу реки или стороне улицы, по времени заселения («наплыв» и старожилы) в село или город, по вероисповеданию, по участию в группе интересов, по языку, по убеждениям или профессии, по классовой принадлежности, по учебному заведению, в котором вместе учились, и т. д.

Этнический фактор, в отличие от территориального, языкового, родственного и других способов отделения своих от чужих, не имеет безусловной «материальной» основы. Его нужно конструировать, причем конструировать именно как границу с другим, внешним социальным пространством. Это «неестественный», рукотворный, дискурсивный фактор, требующий признания изнутри (считающими себя представителями этноса) и снаружи (признающими существование этноса). В то же время членом сообщества, определяемого как этническое, человек не становится, а практически рождается. При этом, покидая границу «своего», он не становится автоматически членом другого сообщества. Вместе с тем границу между разными этническими группами нельзя считать полностью непроницаемой, она является полупроницаемой, в силу того что:

– в качестве исключения в сообщество могут приниматься представители другой этнической группы, принявшие частично новую идентичность (аварец, «женатый на казачке, свинину ест, водку пьет» в казачьей станице);

– смешанные браки ставят задачу перехода границы на одну или другую сторону;

– дети от смешанных браков либо «определяются» этнически, либо остаются полукровками, что чаще бывает в городах, где один человек в зависимости от обстоятельств может быть признан или, например, евреем, или даргинцем;

– из усыновленных во время Второй мировой войны ленинградских детей в одном из черкесских сел некоторые стали евреями, а некоторые – черкесами.

В свете вышесказанного конфликты теряют свое этническое объяснение и требуют новой типологизации и теоретической модели, не объясняющей насилие через этническое разнообразие, но объясняющей и сами насильственные практики, и участие в их становлении этнического фактора.

2.2. Формы и границы этнической мобилизации

На основе материалов проведенных полевых исследований можно выделить четыре класса мобилизационных процессов, или четыре контура мобилизации, в которых используется «этнический фактор»:

• мобилизация для регулирования насилия на уровне сообществ (бытовые конфликты);

• мобилизация для сбора и распределения криминальной и /или административной ренты;

• политическая мобилизация (связана с конкуренцией региональных элит на рынке насилия, на бюджетном и административном рынках, в медийном пространстве, на политическом рынке);

• националистическая мобилизация (национальный суверенитет).

При этом каждый новый класс мобилизационных процессов не просто поглощает менее масштабные, а поляризует сообщества в своем дискурсе. Если на территории района или региона запущена националистическая мобилизация, она будет проявляться на всех уровнях. От бытовых конфликтов и криминальных разборок до политической конкуренции на выборах и национального самоопределения. Любой конфликт, даже драка на дискотеке или самовольный захват участков под жилую застройку, будет получать этнополитическую или просто политическую трактовку.

Все локальные, иногда бытовые, конфликты, которые маркированы как этнические[109] и общественным, и экспертным мнением, из тех, которые удалось в той или иной степени изучить в рамках проведенных полевых исследований, в основе имеют схожий сюжет. Осуществляется незаконный или несправедливый акт насилия и /или отчуждения или порчи имущества (избиение, насилие, отъем участка, потрава посевов, арест скота, снос дома) по отношению к члену сообщества. В ответ на насилие на защиту последнего мобилизуется группа (10, 100, 1000 и более человек). Участники этой группы воспринимают «потерпевшего» как «своего» и помещают безопасность и неприкосновенность его имущества в зону своей ответственности, а виновника, если он относится к другой этнической группе, напротив, воспринимают как «чужого».

Две стратегии мобилизации действуют одновременно.

Одна – стратегия мобилизации вокруг лидера, построенная на гласном или негласном самовыполняющемся контракте между патроном и клиентелой. Создание такого союза (или союзов) вокруг лидера (или лидеров) описано в антропологической и социологической литературе[110]. Если стратегия лидера оказывается эффективной, а правила распределения полученных ресурсов устраивают членов группы – приносит им ренту, доступ к принятию решений и особый статус в сообществе, – такая коалиция получает существенный организационный ресурс и способна на целенаправленные действия. Недостаток в том, что мобилизация вокруг лидера не охватывает всех членов сообщества, если численность группы выходит за рамки нескольких десятков человек, и легитимность лидера может быть легко оспорена «общим собранием».

Вторая стратегия – разделение на «своих» и «чужих» по одному или нескольким признакам, построенное на принципе «общего врага». Если нет «чужих», а сообщество слишком большое, чтобы ограничения насилия внутри малых групп было достаточно, когда численность сообщества вырастает до тысячи или нескольких тысяч человек (а именно о таких сообществах идет речь), такие количества людей требуют разделения на различные группы: фратрии, тухумы, тейпы. Если мы имеем дело с разложившейся родовой общиной, больше напоминающей соседскую, – все равно идет дихотомия, или деление на три и более частей, – на улицы или кварталы. При любом способе деления на «своих» и «чужих» индивид вправе рассчитывать на защиту со стороны «своих». А сам обязан, так или иначе, участвовать в мобилизациях для оказания поддержки другим членам своей группы.

Обе эти стратегии функционируют как инструменты ограничения насилия и, одновременно, упорядочивания доступа к ресурсам и статусам. Но у них различный, иногда действующий в противоположных направлениях, принцип консолидации. Деление на этнические группы, или старожилов и «наплыв», отличает «своих» от «чужих» при сохранении равенства среди «своих», это – консолидация «против» на основе равноправия.

Другая стратегия, формирующая патрон-клиентские сети, наоборот, предполагает консолидацию ради привилегий, ограничение доступа к ресурсам и статусам внутри сообщества в пользу лидерской коалиции. Лидер, присваивающий себе, пусть при общем согласии, право распоряжаться некоторыми ресурсами и значимыми в сообществе статусами, претендует на ренту в обмен на организационные услуги общине, на ограничение применения насилия внутри общины и т. д.