За кулисами диверсий

Нет, мы совсем не склонны считать всех этих охотников за «падшими душами» профессионалами из американского ЦРУ, английской Интеллидженс сервис, западногерманской Бундеснахрихтендинст и прочих учреждений, которые получают в тайных службах своих стран основную зарплату. Но у нас нет ни малейшего сомнения в том, что они действуют не по собственной инициативе, а являются или агентами «профессионалов» или доверительными связными агентов и т. д. и т. п.

Наиболее активно «шуруют» в поисках «диссидентов» или кандидатов в них «мафиози» из Соединенных Штатов Америки: и те, которые находятся в длительных служебных командировках, и те, которые приезжают временно, с одноразовыми заданиями. Методы, которыми они пользуются, не отличаются большим разнообразием — подкуп, шантаж. Цель одна — создать видимость «постоянного протеста» в Советском Союзе, объединить, елико возможно, одиночных подонков в «группу оппозиции», присоединить их к «инакомыслящим» типа Орлова, Г'ригоренко и К 0, действующим по принципу «нет денег — нет швейцарцев». Утверждают, что древнюю эту пословицу придумали французы, которые были шокированы корыстолюбием наемных швейцарских солдат. Не знаем, может быть, оно и так, хотя не хотелось бы обижать швейцарцев — они были хоть и наемными, но все же солдатами. Буковский, Амальрик, Орлов, Григоренко и иже с ними — просто мерзавцы, зашибающие «деньгу» именно в этом своем качестве.

А вот еще один француз — великий француз Гюстав Флобер — сказал однажды великолепную фразу: «То, что деньги делают для нас, никогда не компенсирует того, что мы делаем для того, чтобы их заработать». Впрочем, пардон, «мафиози» — вербовщики не всегда достают сразу же чековую книжку. Иногда они пытаются вербовать себе наемников из отщепенцев на «идеологической» основе. Так случилось, например, с уже представленным нами читателям А. А. Петровым—Агатовым. Вот его рассказ о «романе» с одной американской миссис.

«Вышел я на свободу 23 июля 1975 года. У ворот Лефортовской тюрьмы меня встретила Галина Салова, подруга сбежавшей впоследствии в Израиль Людмилы Алексеевой, на квартиру которой меня она и привела. Алексеева долгое время находилась в тени, на манер «серого кардинала», вернее, «кардиналыни», так как осуществляла тайную связь с некоторыми иностранными корреспондентами и дипломатами, аккредитованными в Москве, принимала «заказы» на клеветническую информацию для западных изданий, искала возможности пересылки на Запад злопыхательских рукописей неудачников, карьеристов и так далее. А «оттуда» она время от времени получала эмигрантские антисоветские издания, порнографические открытки, жевательную резинку и разные штучки с яркими этикетками. Поступали «оттуда» также доллары и другая валюта.

Так вот, Алексеева, очень деловая и чем–то озабоченная в тот день, сразу же, без «увертюры», спросила меня в упор:

— Будете уезжать или останетесь в России?

— Останусь.

— Напрасно. Сядете снова. Тем более, что мы вас широко разрекламировали на Западе. Между прочим, вам приготовлено место на радиостанции «Свобода».

Алексеева протянула мне «Бюллетень радиостанции «Свобода» с грифом: «Для служебного пользования». В бюллетене была моя статья и подробная биографическая справка.

— Хотите взять на память? — продолжала она. — Возьмите. Григоренко просил дать вам один экземпляр. Он, кстати, более подробно расскажет о предложении работать на «Свободе». Я очень спешу. У меня свидание с одной особой. Надо передать кое–какие материалы. Сертификаты дать?

— Но мне хотелось бы знать, от кого исходит предложение работать на радиостанции «Свобода»? — озадаченно спросил я.

— Не спешите, друг мой! Всему свое время. Петр Григорьевич вам все расскажет, а потом мы сведем вас с преинтересной особой.

Алексеева пожала мне руку и ушла.

Прошло немало времени, и не одна встреча потребовалась с Григоренко и Алексеевой, несмотря на наше многолетнее знакомство, прежде чем они познакомили меня с вице–консулом американского посольства Эйлин Натансон. Однажды Григоренко начал такой разговор:

— У вас, наверное, плохо с деньгами, Александр Александрович? А ведь вы владелец банковского счета за рубежом. Сколько хоть на нем, знаете?

— Конечно, нет.

— Почитайте, что пишет редакция журнала «Грани», где в нескольких номерах печатались и повесть ваша, и статьи, и стихи.

Григоренко протянул мне 82‑й номер «Граней».

— Смотрите, вот обращение к писателям.

Я посмотрел. Там было написано: «авторские гонорары… будут храниться в издательстве до того времени, пока автор найдет возможным их получить».

— У меня такой возможности нет.

— Полноте, милейший Александр Александрович… Возьмите–ка вот эту бумагу (он протянул мне тоненький папиросный листик) и напишите всего несколько слов…

Григоренко встал со стула, прошелся по комнате и стал диктовать:

— «Дорогие друзья! Я нуждаюсь в деньгах. Перешлите мне часть моего гонорара известным вам путем». Все! Разумеется, никому об этом ни звука. Обычными каналами, как вы понимаете, такие деньги не прядут… — Петр Григорьевич снова прошелся по комнате. — И деньги вам надо зарабатывать, милейший Александр Александрович. Пишите, пишите и пишите. Конечно, то, что нужно Западу. То, что будут печатать.

— А что будут печатать?

— И это спрашиваете вы?! Человек, у которого чекисты отняли всю жизнь, который столько лет провел в тюрьмах. Пишите о том, как вас мучили, как глумились над вами.

— Никто меня не мучил. Я сам во всем виноват…

— Ах, опять то же самое, опять сплошная достоевщина. Да кому это нужно! Посмотрите на Солженицына. Вот это настоящий деловой человек!

Григоренко помолчал. Потом спросил вдруг совершенно неожиданно:

— На «Свободе» будете работать?

— Мне уже предлагала это Алексеева… Но я, признаться, принял сие за шутку.

— Какие шутки! Это официальное предложение.

Не от меня, разумеется, а от руководства радиостанции. Но через меня. Вы же знаете, что там Галич, мой друг! И вообще, мы связаны… Скажу откровенно: в России вам жизни все равно не будет. Амальрик туда уезжает, Алексеева собирается, а Наташа Горбаневская уже там. Ну как? Согласны?

— Надо подумать,..

— Тамара Гальперина сведет вас с американским вице–консулом. Я хотел, чтобы это знакомство произошло через меня, но не хочется лишний раз бегать на свидание. Сдавать начал, старею… Тамара помоложе…

Кстати, имейте в виду, что Натансон, несмотря на молодость, мудра, как старая змея. И очень образованная: знает русский, китайский, французский и даже монгольский языки. Официально сия дама занимается проблемами выезда советских евреев в Израиль. Но это, так сказать, ее официальное прикрытие. Фактически же у нее более тонкая и деликатная работа, вы понимаете… Через нее кое–что уходит из Советского Союза и кое–что приходит из Соединенных Штатов. Очень мужественная женщина! В этом вы убедитесь сами. Она неплохо знает вас хотя бы потому, что переправляла на «Свободу» пленку со стихами в вашем исполнении. Теперь изъявила желание познакомиться лично. Завтра в 5 вечера она предполагает ждать вас у скверика рядом с метро «Кировская». Вы сразу узнаете ее — высокая, стройная, молодая и… незамужняя. На ней дубленка. Перчатка с правой руки окажется снятой. Впрочем, Тамара сама подведет вас к ней завтра. А сейчас подождите уходить, скоро здесь будет Людочка, она вам расскажет еще кое–какие подробности о нашем американском друге, вернее, кхе–кхе, подруге…

Алексеева не заставила себя долго ждать. И вновь, как всегда, сразу же взяла быка за рога.

— Дорогой Сан Саныч, — затараторила она, — вы обязательно должны познакомиться с Эйлин, она более чем очаровательна и заранее влюблена в вас. Так что не теряйтесь и не смущайтесь… Правда, у вас есть серьезный конкурент — мистер Пресел, первый секретарь американского посольства. О, это настоящий Джеймс Бонд. По–моему, у них небольшой роман, но это не страшно: мистер Пресел непосредственный шеф Эйлин, и он временно спасает ее от одиночества, для того чтобы она лучше работала.

— А в каком ранге находится моя будущая знакомая? — спросил я.

— Ей недавно присвоили ранг второго секретаря посольства, а приехала она в Москву третьим секретарем консульского отдела посольства. Очень перспективная девушка… Да и вам, Сан Саныч, рисковать нечем, человек вы холостой, свободный, ревнивой жены нет…

— А что, Эйлин боится ревнивых жен?

— Представьте себе, да. Уж скажу вам по секре–ту, что недавно вышел один скандал. Эйлин очень дружила с Володей Слепаком, вы его знаете, один из наших. Так вот, однажды Маша, жена Слепака, увидев сидящими вместе Володю и Эйлин, подумала, что у них роман и при всех собравшихся надавала вице–консулу по щекам… Мы еле ее отбили. С тех пор у Эйлин жуткая антипатия к женатым мужчинам. В общем, с богом, Сан Саныч. До завтра. Тамара вас проводит на встречу…

Встреча на другой день оказалась на редкость короткой. Миловидная женщина, ничем особо не выделяющаяся, чуть–чуть подкрашенная и капельку кокетствующая, протянула мне руку и на чистом русском языке произнесла:

— Зовите меня Аллой…

Потом она сказала, что очень рада нашему знакомству, так как любит мои стихи и «потрясена» моей жизнью.

— Побеги, выстрелы! Это очень любят американцы, — сразу же выпалила она.

— Но я ни разу в жизни не стрелял.

— Но зато в вас стреляли?

— Ив меня — тоже нет.

— Но у вас несколько побегов из тюрем.

— Я уходил без выстрелов.

— Вы мне все расскажете? Ладно? Но только в следующий раз. В среду, например, вы свободны?

— Свободен.

— В шесть я буду ждать вас на этом же месте… Не стану возражать, если вы пригласите меня в ресторан… Это, мне думается, самое удобное место для беседы… Пока — самое удобное.

— Какой ресторан вы предпочитаете — в Москве или за городом? — поинтересовался я.

— Мне все равно, — беззаботно ответила Алла.

С деньгами у меня было негусто, несмотря… на банковский счет на Западе. Пришлось идти к Григоренко и объяснять положение.

— Это не проблема! — сказал Петр Григорьевич. — Вот вам сто… Но в дальнейшем, если вы согласитесь работать на «Свободе» и вообще будете с Аллой в контакте, деньги у вас будут. Правда, платить будет она, а не я…

В среду, как мы и условились с Натансон, я подъехал к назначенному месту, предварительно заказав столик в загородном ресторане на станции Михайловская. Там было не очень многолюдно, по отзыву гурманов, он славился хорошей кухней, а мне, разумеется, не хотелось ударить «в грязь лицом» перед иностранкой…

— Простите, но в этот ресторан я не поеду… — сказала Алла.

— Я заказал столик…

— Все равно не поеду…

— Может быть, в «Баку»?

— Нет, не надо ресторанов. Поедем в одно место (Алла достала из сумочки ключи и позвенела ими у меня перед носом). Ваша подруга Люда Алексеева позаботилась о нас. Ловите такси…

Алла назвала шоферу одну из улиц нового района и попросила его остановить машину около универмага. Мы долго шли молча. Моя спутница мило улыбалась и внимательно глядела по сторонам. Несколько раз она останавливалась, словно для того, чтобы определить наше местоположение, оглядывалась назад…

— И скоро голодные путники найдут гостеприимный кров? — не выдержал я.

— Потерпите, друг мой. Здесь совсем недалеко.

Недалеко продолжалось еще с километр. Наконец мы поднялись на пятый этаж высотного дома. Отдельная двухкомнатная квартирка. Уютная. В столовой накрыт стол на двоих. Виски, водка, сухое вино, семга, севрюга, икра и прочие атрибуты для ужина. Полуоткрытая дверь второй комнаты давала возможность узреть половину широченной кровати… Алла сразу же взяла на себя роль хозяйки.

— Раздевайтесь, Александр Александрович. Чувствуйте себя, как дома. Можете снять пиджак.

— Спасибо, мне не жарко.

Мы сели за стол. Поначалу беседа не клеилась. Потом через несколько рюмок отчуждение прошло. Алла буквально забросала меня вопросами: «В каких колониях был? Кто сидит? Фамилии начальников? Кто из сотрудников КГБ вел следствие?» Но особенно ее интересовал, как ни странно, период более чем тридцатилетней давности, когда я работал в печати…

— Напишите нам о журналистских и партийных работниках того периода. Ведь вы встречались с очень интересными людьми. Что вы думаете о них? О их работе в прошлом, характере…

Я молчал. Я не мог не молчать, понимая, чего от меня хотят…

— Мы вам очень хорошо будем платить. Я уж не говорю о том, что все ваши литературные работы будут широко опубликованы и популяризированы на Западе. О работе на радиостанции «Свобода» вам уже говорили?

Нет, не получалось у нас беседы с Аллой — Эйлин Натансон. Она, видимо, почувствовав, что я не очень иду на крючок, прибавила страсти к своему монологу.

— Александр Александрович, мы хорошо знаем вас, ибо интересовались вашим прошлым. Наши цели совпадают, ибо эта цель — святая борьба против советской системы, которая не устраивает и вас. Соглашайтесь на сотрудничество с нами, и мы пойдем рука об руку до самого конца…

До конца мне идти не хотелось, а захотелось домой… Мы попрощались, условившись встретиться через десять дней. Алла осталась на квартире. Решила не уходить вместе со мной.

Через десять дней мы встретились с Натансон еще раз. Теперь уже у метро «Маяковская». Снова вопросы о людях, с которыми работал, о советских писателях, с которыми встречался, о «диссидентах»… Опять звала на «Свободу»…

— Нет, вам в этой стране делать нечего… Только к нам! Только к нам!

— К вам в Америку или на радиостанцию «Свобода»? — полушутя–полусерьезно спросил я.

— Америка и радиостанция «Свобода» — это и есть мы, — отпарировала она. Когда я спросил, не скучает ли она по Америке, — заплакала:

— Скучаю. Очень скучаю. Но вы, пожалуйста, не забывайте, что я — Алла. То есть я — русская. И никакого отношения к американскому посольству не имею… Не подумайте, пожалуйста, что я боюсь. Но так будет лучше. Осторожность никогда не мешает.

Еще через десять дней мы должны были с Аллой пойти в Большой театр на «Лебединое озеро».

— Ьилеты будут у меня, — пояснила она. — Захватите все свои рукописи, сложив их в коробку из–под конфет. Но в дальнейшем так часто мы встречаться не будем. Это не очень полезно. Держите связь с Григоренко и Алексеевой. Они наши люди. Все через них. В острых критических случаях можете позвонить. Желательно по–английски, конечно, не называя себя. Скажете: «Джон просит». Запишите телефон…

Я записал. Но в театр не пришел, хотя за день до намеченного свидания Тамара Гальперина напомнила мне по телефону: «Не забудьте: завтра у вас Большой театр…»

Почему я не пришел в театр, порвав тем самым связь с Эйлин Натансон? Да просто не захотел быть предателем! И к Григоренко, и к Алексеевой, которые, кстати, уехали за границу и продолжают там бурную антисоветскую и антирусскую деятельность, и ко всем другим «диссидентам» — тоже больше не пошел. По той же причине: не захотел быть предателем… Стыдно признаться, но неоднократные разъяснения сотрудников прокуратуры, органов государственной безопасности, с которыми мне, конечно, приходилось встречаться при арестах своих, о том, что «диссиденты» работают на иностранные разведки, я расценивал как клевету, пропагандистский прием. А на поверку это оказалось правдой. Страшной правдой…»

* * *

Так закончилась история знакомства А. Петрова—Агатова с американским вице–консулом Аллой Натансон, которая оставила столько грязных следов от своей грязной работы на Центральное разведывательное управление, сидя под крышей американского посольства в Москве.

Отщепенцы

Зимой на венецианском Лидо делать нечего. Впрочем, как и в самой Венеции… Свинцовые тучи вместе с едким туманом и мелким дождем съедают не только голубизну каналов, но и кружевную ажурность мостов, повисших над ними. От воды несет гнилью, от насупившихся дворцов замшелой старостью. Сыро, зябко и грустно. В отелях и пансионах полно свободных номеров. Цены на кустарные поделки из знаменитого муранского стекла падают почти до номинала. Без солнечных лучей их фантастические краски тускнеют и уже не побуждают легкомысленно вытаскивать портмоне.

Венецианцы не любят это время года. «Басса стаджоне», — печально говорят они. Первое слово имеет разные значения: «низкий», «мелкий», «тихий» и даже «подлый»… сезон. Говорят так потому, что сокращается число туристов, за счет которых процветают ремесла и торговля, и набегает очередная волна ревматических заболеваний — недуга предков, от которых страдают и старые и малые обитатели «Серениссимы» — «Светлейшей» — так называли Венецию во времена дожей.

А на Лидо и того хуже. Маленький островок, который силы природы растащили за два конца на двенадцать километров, превратив в узенькое лезвие суши на морском мелководье, становится пустынным от людей, как временное местожительство Робинзона Крузо. «Лидо защищает Венецию от Адриатики и помогает ей опустошать карманы туристов». Так утверждают жители «Серениссимы». То ли в шутку, то ли всерьез. А может, и всерьез. На Лидо нет ни каналов, ни мостов, ни дворцов. Но тут регулярно устраивается международный кинофестиваль, проводятся художественные и спортивные выставки, работают фешенебельные пляжи с золотым песком, ночные кафе с представительницами «второй древнейшей», которых в силу их внешней респектабельности не решаются трогать бравые ребята из полиции нравов, и крутится колесо рулетки муниципального казино… Но все это шумит, кружится, сверкает и беснуется в весенне–летне–осенний сезон, когда светит солнце и с моря дует освежающий ветерок. Зимой в промозглую противность сюда редко кто приезжает, хотя круглогодично работает казино. «Басса стаджоне» — сезон бедных или очень экономных туристов, которые не то что на казино, но и на извозчика тратить денег не станут… Традиционные черные пролетки с красными колесами часами стоят у небольшой пристани Лидо в отчаянном ожидании клиентов. Кажется, что и лошади всем своим понурым видом вопиют: «Садись, прокачу».

В один из ненастных февральских дней попали на Лидо и мы. Собственно, на острове делать нам было нечего, потому что приехали по делам в Венецию. Но так уж получилось, что от площади Сан—Марко отходил «диреттиссимо» на Лидо, то бишь прямой пароходик, а это — всего пятнадцать минут ходу. Поездив на грустном извозчике, постояв около дверей работающего, но пустого казино и побродив по забитым сувенирами магазинчикам самой торговой улицы острова, зашли мы в небольшую тратторию перекусить. Уютные столики в белоснежных мантиях скатертей, во всеоружии стекла бокалов и нержавеющей стали приборов были пустыми. Лишь за одним из них сидели трое — две пожилые дамы и еще более пожилой синьор. Кто–то из западных психоаналитиков, кажется Зигмунд Фрейд, которого считают большим специалистом по части всяких сексуальных теорий, утверждал, что если человек входит в пустое кафе, он обязательно сядет в углу спиной к стене, а если увидит одиночного посетителя, то постарается занять место поближе к нему. Такой феномен Фрейд объяснял пещерным атавизмом в психологии современного индивидуума. На заре человечества наши далекие предки в первую очередь старались защитить спину и быть поближе к соплеменнику на случай неожиданной опасности. Не знаем, так ли это, но, войдя в тратторию, не раздумывая выбрали столик неподалеку от начавшей свою трапезу троицы и сели на стулья, которые стояли у стены…

И тут нас ждал сюрприз. Наши случайные соседи говорили без всякого акцента на чистейшем россиянском языке.

— И все–таки удивительно глупо сравнивать Венецию с Петербургом, не правда ли, Мишель?

— Петербург с Венецией, хочешь ты сказать, дорогая. Не знаю, право. Туман от Невы имел другой аромат, да и вообще тогда мы воспринимали все по–другому: и туман, и архитектурные красоты, и нас самих. Будь так любезна, Анна, положи мне еще салату.

— Да, Петербург, Петербург, золотая пора. Помнишь, Любочка, как мы мечтали попасть на бал к Кшессинской? Интересно, что стало с ее дворцом?

— Кто-то из наших побывал в Петербурге туристом и говорил, что «товарищи» превратили дворец в милицейский участок...

— Не говори так громко, Аня, эти синьоры, как мне кажется, прислушиваются к нашему разговору.

Нам показалось, что сохранять инкогнито неудобно.