Фредерик Кук на вершине континента. Возвращаем Мак-Кинли великому американцу

Мы попрощались с Кускоквимом и взяли курс на северо-восток, вдоль северного склона Аляскинского хребта, держась выше линии деревьев. Травы стало больше, в изобилии росла голубика и водилось много дичи. Люди и лошади были обеспечены хорошим питанием, что позволило нам ускорить движение.

В долинах ледниковых рек мы видели лосей. В тех местах, где было много голубики, мы встретили крупных медведей гризли. На относительно ровных травяных лугах паслись сотни карибу. Вдали на крутых склонах гор бродили огромные стада горных баранов. Наверное, нет больше ни одного места во всей Северной Америке, где обнаружилось бы такое изобилие крупной дичи {17}.

Голод уже не грозил, однако утомление и нервное истощение давали о себе знать, и стычки внутри отряда продолжались. Статья Данна:

7 августа. Вчера, когда остальные бездельничали в лагере, мы с Фредом ловили лошадей в тундре за мили от лагеря и начали уставать. Доктор сказал, что к полудню мы должны дойти до следующей реки. (Он никогда не знает, где ему захочется остановиться. Он представляет собой ужасную комбинацию упрямства и нерешительности. Как-то давно он заявил, что хотел бы слышать критику в свой адрес, но никто пока не осмелился что-либо предлагать: все могли только смеяться в рукав над некоторыми его поступками.) Там было полно воды и корма для лошадей, но Доктор прошел еще милю и остановился там, где не было ни того ни другого. Когда мы жевали сухой хлеб, я сказал: «Это самый умный поступок из всех». «А где были вода и корм?» – спросил он. – «Прямо на берегу», – ответил я. Он помолчал. «Используя слово “умный”, вы перешли границу», – сказал он, и все замерли, будто обнаружили под носом шипящий динамитный фитиль. Я сдержался. Он принял мое замечание всерьез. Он должен был рассмеяться: «Если тебе нужна вода, вернись к реке и прихвати немного для нас». Тем не менее я страдаю от неизбежной скованности, которую вызывают подобные глупости. Все это кажется мелочью, но в наших обстоятельствах такая мелочь огромна, как холокост в цивилизованном мире. И в этих условиях грозы и стресса пешего путешествия это всего лишь второй раз, когда одно эго раздражает другое эго. «Это те вещи, которые я пытаюсь забыть», – заявил Хайрам, когда я сказал ему, что сделал запись о нашей стычке. Да, но приятные вещи все равно запомнятся, а неприятные ближе к той правде, которая проявляется в данных условиях, ближе к благословенной слабости, делающей нас людьми {30}.

Автор видит эту картину: доктор, которому хочется отвоевать еще одну милю; усталый Данн, рассчитывавший на привал, а «по милости» доктора вынужденный тащиться еще милю; не лучший его выпад; обида начальника, который, конечно, досадует на себя за то, что проворонил хорошее место и остановился в плохом. Выбор пути и выбор места стоянки – постоянные поводы для споров в северных экспедициях автора.

Сначала Принц уложил гризли, затем Кук подстрелил карибу. Он с юмором замечает: «Из-за этого случая я прослыл снайпером, и в дальнейшем наша кладовая никогда не пустовала, однако я больше ни разу не рисковал своей репутацией меткого стрелка» {22}. А вот, если можно так выразиться, лирическое отступление Кука:

В этой северной стране, где закат встречается с рассветом, люди попадают под воздействие всех сил природы, и лагерный костер сильно сближает. Есть нечто в потрескивании костра, в языках огня и долгих морозных сумеречных ночах, что заставляет каждого раскрыться перед спутниками. В клубе человек внешне может быть отличным парнем, прикрывая себялюбивую сущность наигранной искренностью и притворным дружелюбием. Но в северной глуши это невозможно. Неприкрытая мужественность, скрываемая под одеждой, которую по вечерам снимают и сушат у костра, вдыхая аромат хвойного леса и вслушиваясь в музыку лесных шорохов, – это первое, что необходимо каждому путешественнику.

Если человек был художником и его жизнь подчинялась системе и порядку, он наверняка заслужит восхищение спутников, поскольку способен испускать свет, рассеивающий усталость и апатию от тяжелой работы. Но случайный человек, ведущий жизнь продажного писаки, жалующийся на свою судьбу, берущийся из-за денег за любую работенку, скрывающий от других интересные наблюдения, своим эгоизмом делает жизнь утомительной. Как средство для раскрытия характера человека походный костер превосходит исповедальню {22}.

Не раз в книге о Мак-Кинли Кук упоминает пока далекий Северный полюс, проводит параллели и сравнивает. Это понятно: он думает о заветной точке. Примером служит запись за 9 августа:

Утром мы нагрузили свой скарб на лошадей и начали прорубать тропу сквозь широкий пояс высоких деревьев. Тонзона распадалась здесь на несколько протоков с быстрым течением. Чтобы начать каждую переправу, необходимо было взбираться на лошадь. Вскоре все стали большими специалистами в этом виде форсирования рек. Вещи были упакованы в водонепроницаемые мешки, и перед тем как лошадь войдет в воду, следовало с разбега запрыгнуть ей на круп позади мешков. Если переход предполагал заплыв, что частенько случалось, то приходилось держаться за веревки, закрепляющие груз на спине лошади. При переходе через Тонзону с ее кофейными водами две протоки оказались очень глубокими. На одной из них, потеряв много времени на поиски брода, мы в конце концов попрыгали на лошадей для заплыва. Быстрое течение долго несло людей и животных. Двух лошадей перевернуло вверх ногами в середине протоки, и их наездникам пришлось выбираться на берег самостоятельно, чтобы лошади последовали за ними. Стоял теплый солнечный день, но этот заплыв в ледниковой воде заставил нас почувствовать себя путешественниками на пути к полюсу.

В промокшей насквозь одежде и в полных воды ботинках мы продолжали свой путь. Времени для переодевания не было, как не было и запасной одежды, поскольку эти переправы были настолько частыми, что быть насквозь мокрым считалось одним из необходимых условий пути к Мак-Кинли. После заплывов мы отряхивались и спешили вперед, согреваясь и обсыхая во время ходьбы. Мужчины довольно быстро привыкают к такому образу жизни и получают от него удовольствие, но в первое время можно услышать немало богохульных высказываний {22}.

Статья Данна:

Мы заставляем дрожащих лошадей подниматься на 2000 футов и опускаться на 2000 футов по восемь часов в день, еще, еще и еще раз; всегда на северо-восток, в сторону Мак-Кинли. «Господи, я вижу Сиэтл, – скажет Фред наверху, – пойдемте вечером на танцы». Хайрам повторит стишок о 10 000 подданных французского короля, а Доктор, всегда останавливающийся в неудобном для всех месте, чтобы поесть голубики, произнесет, задыхаясь: «Хорошая тренировка для Мак-Кинли».

Мы дошли до высокой развилки, сделали круг в тумане и пришли к тем же самым двум ледниковым ручьям, которые недавно перешли. Фред, потеряв терпение от непрерывного переукладывания груза, ответил что-то резкое, когда я крикнул: «А давайте попробуем пойти в сторону Мак-Кинли». Мы заблудились; в тот день мы должны были уже подойти к подножию этой огромной горы. «Это подстроили Док и Всемогущий, – сказал Миллер, – мы не должны были попасть туда 13‑го». На следующий день мы перешли через два водораздела – через две ледниковые речки. Поднялись на третий водораздел под непрерывно моросящим дождем. Я опять начал опасаться за себя {30}.

Несмотря ни на что, они приближались к Мак-Кинли, и вот уже Данн улыбается:

Он [Кук] выдернул волос из хвоста Бриджит, пристроил его в свой теодолит (или секстант, я их не различаю) и прибрал вершину Мак-Кинли в свой жилетный карман {30}.

Восхождение

Подойдя к Великой горе, доктор Кук мог гордиться – за 48 дней его отряд прошел более 800 километров по болотам и лесам, преодолевая реки, поднимаясь на горные склоны и спускаясь с них. Люди шли не по тропам, а по нехоженой местности. Начав поход, путешественники предполагали быть у горы 1 августа, но болезнь лошадей сильно задержала их. И все-таки, несмотря на остановки, экспедиция Кука потратила на свой путь на 15 дней меньше, чем их предшественник из Геологической службы. Статья Кука:

Для восхождения мы взяли с собой большое количество сухого печенья, но по пути оно частично размокло, попав в воду, частично раскрошилось, пока его везли на спинах лошадей, и потому мы съели его еще по дороге сюда. Сейчас нам предстояло придумать, что мы возьмем с собой вместо хлеба, так как на большой высоте выпечь хлеб нам не удалось бы. Мне подумалось, что мы могли бы испечь хлеб самым обычным способом, а затем поджарить и подсушить его. С этой целью я отправил Данна и Миллера на несколько миль вниз по течению реки для заготовки еловых дров, после чего за какие-то сутки мы напекли достаточное количество хлеба, поджарили и высушили его. Теперь у нас имелся хлеб, который мы могли взять в горы. Наверное, это было новое слово в горновосхождении, и мне удалось доказать, что моя идея отлично сработала для наших целей {17}.

Кук называет свое изделие по-немецки – цвибак (Zwieback), то есть сухари, галеты, дословно – «дважды выпеченные». 19 августа Данн записал в дневнике: «Цвибаки были одобрены, и доктор Кук собирается использовать их на Северном полюсе» {31}.

Трудно удержаться, чтобы не вспомнить, что в 1979 году, во время лыжной экспедиции автора от земли к Северному полюсу, когда на составление экспедиционных походных рационов были брошены все лучшие силы пищевиков СССР, снабжавших специальным питанием и космонавтов, и летчиков, и подводников, в наш полярный рацион вошли тривиальные ржаные сухари. Участники экспедиции сами готовили их – не по рецепту Кука, а по собственным правилам: покупали в магазине обычный ржаной хлеб, резали буханку на 12 частей и высушивали их в духовке газовой плиты. Приличный по размеру сухарь каждый участник получал ежедневно. Более чем через сто лет жмем руку доктору Куку!

Статья Кука:

Наше альпинистское снаряжение было очень простым и легким. В качестве еды для одного восходителя – пеммикан по 1 фунту с четвертью в день; высушенный хлеб – 4 унции в день; сладкое сгущенное молоко – 4 унции в день и чай. У нас было также немного сыра и гороховой колбасы, хотя в дальнейшем практика показала ненужность того и другого. В качестве топлива мы использовали древесный спирт для алюминиевых плит и керосин для примуса. У нас не было никакой посуды, кроме ложек, нескольких чашек, перочинных ножей и одного котелка, в котором мы растапливали снег для заварки чая.

Одежда у нас была самая обычная, за исключением облачения из гагачьего пуха. Покрой его был таким, что оно могло использоваться и как верхняя накидка, и как спальный мешок. Палатка специальной модели, которую я разработал для полярной работы, легко вмещала в себя четверых мужчин и весила при этом меньше трех фунтов. У каждого участника имелся обычный ледоруб. В рюкзаке лежали спальный мешок, альпинистский канат, свитый из конского волоса, продукты и обычное снаряжение из расчета десятидневного пребывания в горах. Все это весило 40 фунтов.

Гора Мак-Кинли выглядела очень грозно. На северо-востоке находился длинный гребень с пологим подъемом, но он не казался перспективным, потому что на нем было несколько пиков, преграждавших дорогу. Юго-западный гребень привлекал больше, хотя и на нем существовало препятствие – вершина, которую мы предполагали обойти {17}.

Реальность оказалась иной. Кук продолжает:

Мы поднялись почти на 4000 футов по узкой долине и разбили лагерь. Здесь было много травы, и нам виделась перспектива легкого подъема, но дождь шел не переставая. На следующий день весь отряд с пятью лошадьми пересек несколько морен и вступил на ледник, начинавшийся в амфитеатре. Путешествие по льду было тяжелым для лошадей. Глубокий снег и многочисленные трещины делали ходьбу утомительной и очень опасной. Мы устроили лагерь на высоте 7300 футов на леднике под юго-западной стеной амфитеатра, по которой только и можно было подняться. Ночью выпало довольно много снега, и на следующее утро, оставив лошадей, в буран мы переместились по этому склону на 1000 футов, но только для того, чтобы убедиться, что дальше пройти невозможно из-за пропасти глубиной в 2000 футов, на дне которой находился ледник Питерс. Отослав лошадей в последний лагерь, мы остались на леднике еще на одну ночь и обследовали окрестности, чтобы найти путь из этого водосборного бассейна, но единственный выход вел в сторону горы Форакер.

Стало очевидно, что первая наша попытка оказалась неудачной. Однако отсюда мы могли бросить беглый взгляд сквозь разрывы в облаках на новый мир великого созидания и потрясающей красоты. Великолепный ледник, на котором мы устроили лагерь, знаменовал собой начало первого из нескольких превосходных открытий. Его сборный бассейн имел форму полумесяца шириной около пяти миль и был окружен хмурыми утесами. Сам ледник имел протяженность около семи миль. Право первооткрывателей позволяло нам дать имя этому леднику, и мы назвали его «ледник Шейнвальда» {22}.

Роберт Данн щедро выплескивает эмоции и переживания этих решающих дней. Стоит еще раз обратить внимание на то, что функция журналиста как главного оппонента Кука, его критика и разоблачителя, придумана. В будущем активные недруги Кука прочтут Данна выборочно, сделав акцент на его выпадах против руководителя. Затем эта подборка станет кочевать из одного повествования в другое, превратившись в канон. Автор очень рад возможности процитировать искреннюю талантливую прозу Данна о межличностных отношениях в команде во время длительного и неимоверно опасного путешествия:

Все мы не могли бродить в тумане по горам. Кто-то внизу должен был ежедневно следить за показаниями барометра. Доктор не говорил, кому остаться, предоставив решать это Хайраму и Миллеру. Я хотел, чтобы Миллер пошел с нами, и сказал Доктору, что мы будем рисковать своими жизнями, если с нами пойдет ребенок с дефектными зрением и слухом {31}.

В ряде эпизодов объективный Данн все-таки чуть-чуть гордится собой: своей зрелостью, талантами, работоспособностью, своей преданностью задачам экспедиции.

16 августа. Доктор заявил, что ждет, кто добровольно пожелает остаться; черт знает, что за предложение. Он еще добавил, что тот, кто окажется худшим в первый день восхождения, вернется назад. Вот так так! Как с такими шатаниями можно завоевать наше доверие?

В течение двух дней – девятых и десятых суток почти непрерывного дождя – мы слышим грохот снежных лавин, песчаный шорох мелкого дождя по намокшей палатке. Время от времени кто-то выглядывает наружу, и если видны какие-то предметы дальше, чем на десять ярдов, то поднимается большая суета.

На следующее утро под моросящим дождем Доктор сказал: «Хайрам, спустись к реке и запиши показания барометра». Это означало, что мы собираемся пойти вверх по леднику. Ничего не было сказано о том, кто должен остаться. Мы были в полном неведении относительно планов, и никто не осмеливался что-то спросить или предложить. Из-за наших ошибок с лошадьми Фред стал очень раздражительным, он высказывал кучу недовольства по поводу отсутствия еды и в адрес Хайрама, своего компаньона по восхождению; особенно он возмущался нерешительностью Доктора. «Наверное, он думает, что я недостаточно чистый для его гагачьей подкладки», – как-то сказал он. Спальные мешки были у всех, кроме Фреда, хотя он был одним из первых кандидатов на восхождение.

«Навстречу дыханию несущих смерть лавин. Поиск пути через вероломный лед и снег вокруг скользких, гладких пиков, вверх и вверх к отполированному небесами граниту на вершине». Фото Фредерика Кука

Мы тронулись. Неожиданно стало очень круто. Большая-Серая споткнулась и упала, но быстро выправилась и не скатилась вниз. Доктор пошел вперед, проверяя дорогу ледорубом. Это была медленная рискованная работа, приходилось идти и возвращаться по мостам через расселины, которые или выдержали бы, или нет, и узнать это было невозможно, пока не ступишь на них. Лошади ржали, упирались, поворачивали назад; их ноги дрожали, пока мы побоями заставляли их прыгать. Темно-Серый сорвал прыжок, и его задняя четверть оказалась в трещине. Все быстро сняли с него груз и вытянули за седельные веревки.

19 августа. Сегодня всем пятерым придется ночевать здесь, кому-то на улице, поскольку палатка вмещает только четверых. Все лишились дара речи, когда Хайрам высказал пожелание ночевать снаружи. Он соорудил себе спальное место, похожее на погребальный костер, из носков, попон и ящиков. Палатку укрепили ледорубами.

Доктор с Хайрамом поднялись до 8100 футов. Туман мешал обзору, но они доложили, что перспективы достаточно «благоприятные» для попытки. Всю ночь я не спал и прислушивался к лавинам, лежа зажатым между Фредом и шелковой стенкой, по которой струйками текла вода почти до самого утра, пока все не замерзло. Затем Доктор с трудом повернулся на живот, откинул с глаз светлые волосы и начал разжигать примус прямо перед собой, чтобы позавтракать цвибаками с карибу и чаем. Никто не умывался. На улице мы с Фредом протерли лица снегом. Мало толку – мыла не было. Когда я предлагал прихватить с собой немного, Доктор надо мной посмеялся. Потом мы затащили внутрь свои замерзшие башмаки и надели их, проявляя чудеса эквилибристики, потому что остальные лежали, стиснутые и оцепеневшие, как мумии.

Снаружи было совершенно ясно. Никогда еще я не видел таких крутых стен, таких нависающих ледников, насмехающихся над законами земного притяжения, такого яркого солнца и синего неба.

Мы, не торопясь, уложили рюкзаки и дважды все проверили. Затем каждый разобрался в том, что было самым тяжелым и самым легким, вес чего был преувеличен или преуменьшен (судя по глазам соседей). Всем досталось примерно по 40 фунтов. Мы решили, что на хребет нужно подниматься со спиртом, примусом и палаткой. Миллер должен будет отвести лошадей в лагерь вечером независимо от того, как высоко мы поднимемся, и записать показания барометра, когда мы будем находиться наверху.

Мы начали подъем на Мак-Кинли. Бросок вверх по осыпи, прямой, как лестница Иакова, уходящая в облака. Первым идет Фред, я – последний, а остальные между нами. С опущенными вниз головами, покрытые потом и едва дыша, мы останавливались через каждые 200 шагов, чтобы молча оглянуться на бедных лошадей, превратившихся в точки в снежном чистилище. Они бредут среди расщелин – бедные создания, пробывшие уже сутки без пищи. Фред рвался вперед и дошел до того, что уходил, пока Хайрам и Доктор еще отдыхали. Однажды Доктор, который нес шест от палатки, упал на снежном склоне, и нам показалось, что он вот-вот покатится вниз. Я настиг Фреда на вершине. Он перегнулся через снежный карниз, с сосулек которого капли падали на бог знает сколько тысяч футов вниз. Мы лежали на своих рюкзаках и жевали последние изюмины. Остальные на нас ворчали.

Основание нового склона располагалось поперек другого карниза; чтобы спуститься вниз и подняться до него, нужно было рубить ступени. Я сказал, что пойду туда за кем угодно. «Нет, – сказал Доктор, – нет смысла, пока не прояснится». Он отошел, чтобы заглянуть в соседний амфитеатр. «Оттуда тоже нет проходимых склонов, – сообщил он, – и если даже мы дойдем до вершины этого хребта, нет уверенности, что можно пройти дальше». Доктор подвел итог, сделав упор на свои возражения против продолжения восхождения. Я предложил подождать просветления до определенного времени, скажем, до трех часов. Так и порешили – и в назначенное время повернули назад.

20 августа. Опять, стиснутые в палатке, выискиваем любую возможность не касаться ее стенок. Доктор вышел наружу, чтобы покрутить над головой стеклянную трубочку на нитке – думаю, термометр. Где-то грохочет лавина, и Фред говорит: «Еще один товарняк».

21 августа. Миллер в палатке готовит гороховый суп. Вдали показались устало бредущие Хайрам и Доктор. Доктор распорядился укладывать вещи и возвращаться со всем барахлом в старый лагерь!

Удивляясь, как погода дала им возможность увидеть так много в соседней долине, я обозначил слабый протест: «Мне не нравится уходить отсюда так быстро и неожиданно». «Мне тоже, – ответил Доктор, – но что еще тут делать?» А затем вернулся к тому, что мы с Фредом уже и сами чувствовали – что на такой огромной горе, совершенно не исследованной и не обозримой целиком, глупо делать ставку на штурм сомнительного пика, случайно обнаруженного в ходе десятидневной разведки.

Хайрам жутко утомил нас с Фредом. «Ну что же, – заявил он с нескрываемой бравадой, – теперь, я думаю, наши шансы дойти до вершины Мак-Кинли велики как никогда. Завтра мы пройдем вокруг другой стороны этого ледника и почти наверняка найдем хорошую дорогу к вершине хребта». Такой сорт лицемерия доводит меня до бешенства. Если бы еще это принесло хоть какую-то пользу – лгать, чтобы поддержать наш дух. Однако победы добиваются прежде всего те, кто видит самые неблагоприятные стороны ситуации и борется, находясь в наихудшем положении {31}.

Удивительно удачная сентенция Данна. Удивительно адресная. Она точно о его старшем товарище – докторе Куке. Продолжение:

Я не хочу оживлять в памяти следующие четыре дня перед второй и последней попыткой подняться на Мак-Кинли. Внешне это была прежняя однообразная ходьба с лошадьми по безжизненным предгорьям, но подозрение отравляло каждую минуту днем и лишало сна ночью. Записи в дневнике за эти дни могут звучать даже менее правдиво, чем уже приведенные отрывки, которые, я надеюсь, дают представление о переживаниях, сопутствующих исследователям в моменты борьбы с самыми неблагоприятными силами природы, в условиях стресса. События, как они развивались именно в то время, обязательно трактуются с субъективных позиций. Я чувствовал, что Доктор не делал всего возможного, чтобы подняться на гору; он робко пытался избежать того, чтобы мы решили, что он спасовал.

22 августа. Я злился на себя за то, что согласился пойти с этими людьми, горный опыт которых был нулевой, хотя, видит бог, мой тоже был невелик. Я чувствовал себя полным дураком и недоумком из-за того, что не рассматривал непредвзято все обстоятельства, а слепо доверился скороспелой уверенности. О господи! Я могу написать об этом еще несколько страниц, но не стану.

Доктор на что-то решился; он совершил подвиг еще до начала похода. Он ничего слушать не хотел о трудностях, и когда его необоснованная мечта об успехе обернулась кошмаром, он стал самой кротостью и покорностью и спрашивал совета с деморализующей беспомощностью. Я его критикую, не имея в виду, что я сделал бы это лучше, – я бы вообще ничего не смог с таким оборудованием и таким составом. Кроме того, я плохо владею собой и не могу воспринимать ничего в жизни, даже достижение вершины Мак-Кинли, с таким безмятежным и непоколебимым спокойствием.

Наконец, в минуту явной депрессии, Доктор сказал: «Да, я боюсь, может случиться так, как сказал профессор, что для подъема на эту гору потребуется два сезона». На этот раз я весь был такт и симпатия, но это было больше похоже на удаление зуба {31}.

В книге «Бесстыдный дневник исследователя», появившейся в 1907 году, Данн добавляет:

Конечно, неудача была гораздо более тяжелой для него, чем для меня. Из-за моего эгоизма ничего подобного мне в голову не приходило, пока искренняя вспышка сомнения не обнажила сердце этого бедного человека {32}.

Вторая попытка

Переместив лагерь на 40 километров вдоль подножия горы, путешественники, как пишет Кук, «провели два прекрасных дня в походе и обследовали окрестности» {22}. Начальник определил путь, по которому следовало начать новый штурм. Из статьи Данна:

25 августа. Я высказал свои предыдущие возражения против Хайрама, слегка их усилив. «Возможно, он настолько же против твоей кандидатуры, как и ты против его, – сказал Доктор. – Но он, по крайней мере, не такой упрямец, как ты». Я ответил, что человек, настаивающий на своем, просто имеет чувство собственного достоинства и понимает, когда ему пытаются что-то навязать. Миллер считает, что мне следовало жестче высказаться насчет Хайрама. Доктор получает больше обвинений такого рода от Миллера, чем от меня.

Ложимся спать. Я сказал, что следующую экспедицию буду организовывать сам. «Ради бога, не забудь меня», – ответил Миллер.

Через коварное сборище снежных башенок мы поднялись с помощью веревок на серак[18] к крошечной точке на огромной полярной равнине, к палатке, до которой я уже и не думал дойти. Ночью, когда мимо пронеслась лавина, на палатку обрушилось шесть дюймов снега. Предсказание Доктора понемногу оправдывалось. Он ликовал. Еще бы! Он нашел дорогу к вершине Мак-Кинли. «Если только не случится крупного невезения, мы дойдем туда за пять дней», – заявил он.

26 августа. Доктор сейчас сказал за гороховым супом: «Мы должны провести ночь на вершине Мак-Кинли. Не думаю, что подобное когда-то проделывали на такой высокой горе и на такой широте, – не понимаю, почему». Итак, еще один выводок цыплят посчитали до их выклева. Все тело охватило какое-то оцепенение. «У тебя нервы не в порядке, – сказал Доктор, – я недавно заметил». Вздор!

Оранжевые и лиловые вечерние тона заливают эти чарующие белые пространства, идущие дальше вниз, бог знает куда {28}.

(Первыми, кто переночевал на вершине Мак-Кинли, стали четверо восходителей из команды Университета Мэйдзи. Случилось это 5 апреля 1960 года. Автор знает людей, встречавших рассвет на макушке Эльбруса – «вершине Европы». Они гордятся этим чрезвычайно. Возникает, как говорят они, единение человека с горой или даже с Богом. Из-за разреженности воздуха такая ночевка физически почти невозможна, чего Кук в 1903 году, по-видимому, не понимал.)

Из статьи Данна: «Теперь мы рубили ступени строго по очереди». Фото Фредерика Кука

Продолжение статьи Данна:

27 августа. Меня предупредили, что я простужусь, если буду есть снег, – еще одно арктическое пугало.

Хайрам рассказал душещипательную историю о том, как он не смог поймать лошадей, направился сюда пешком и услышал с ледника свист: «Прямо как Доктор». Он пошел на этот звук, заблудился и провел ночь на льду. Всего несколько часов назад его заметил Фред. Я достаточно хорошо владел собой, слушая эту историю – блестящую иллюстрацию глухоты, слепоты и тупости. Хайрам, безусловно, выдающийся исследователь, а мы – замечательная группа. Но любой осел мог догадаться, что свистел сурок.

28 августа. Мир, безусловно, приближается к концу. Доктор встал первым и начал готовить завтрак, впервые за всю экспедицию. Это выглядит как подход к стартовой черте, настолько он уверен в успехе.

И опять молча, гуськом мы тащились по этой мистической авениде. Странно, как дрожь от приводящих в ужас картин уменьшается, если вы наблюдаете их во второй или третий раз, и как после всего, чего вы натерпелись, попав сюда в одиночку, это сглаживается в компании.

Один или два раза Фред громко сообщал о сравнительном весе рюкзаков, азартно доказывая, что его груз тяжелее моего. Хайрам, естественно, его поддержал, поэтому, когда мы дошли до палатки, он ее сложил и бросил мне со словами: «Слушай, Данн, я думаю, твой мешок самый легкий», с чем я не согласился. Тогда наш механический гений соорудил весы из шеста для палатки и ледоруба. Насчет их устройства долго торговались, мой груз оказался самым легким после пяти попыток измерения. Фред продолжал ворчать, пока я не вставил: «Бог мой, мы все согласны, что ты лучше всех укладываешь рюкзак, никто и не думает этого отрицать». «Тогда я не понимаю, как это получается, – начал Хайрам, – что самый легкий груз всегда…» «Ты берешь лошадь, которая до 15 лет не работала, – нашелся Фред, – конечно, она может тащить больше, чем та, что усердно трудилась всю жизнь». Доктор только поглядывал и улыбался. Я его обожаю.

28 августа. Мы впервые попробовали пеммикан, который Доктор достал из своего угла и нарезал кусками хайрамовым ножом. Мне понравилось. Классная вещь. Напоминает по виду грибницу, а на вкус – кекс с изюмом. Он наверняка склеит нам кишки.

Мы не ждали появления солнца и к 10 часам уже избавились от всего ненужного. «Нам важно сосредоточиться на питании, а не на одежде», – сказал Доктор, отбрасывая в сторону свитер, и мы отправились – пробивать тропу в восьмидюймовом рыхлом снегу под слепящим холодным солнцем к подножию огромного отрога, выступающего из основания пологого юго-западного плеча Мак-Кинли, которое, по убеждению Доктора, должно стать более легким на своей дальней или восточной стороне, скрытой от нас отрогом. Это казалось правдоподобным. Мы взяли продуктов на десять дней. Половину припасов предполагалось оставить в лагере, который будет устроен вечером. По планам Доктора, лагерь нужно поставить под крутым склоном, на высоте 10 000 футов.

Склон начался некрутым подъемом по неровной поверхности, оставленной лавиной, но рюкзаки были такие, что оставалось неясным, как выдержать следующие десять минут. Тропинку пробивали по очереди, каждый по 50 шагов, потом отдых. Когда привыкли, проходили по 75 шагов и отдыхали каждый час. Никто не разговаривал. Во время отдыха мы пробивали ногами отверстия в фирне[19], легкомысленно поворачивались спиной к склону и опирались на него рюкзаками. Однажды, проделывая это, мы получили первое предупреждение. Хайрам потерял равновесие и начал сползать-сползать-сползать; тогда Фред схватил его и несколькими движениями вернул на место – и таким образом спас ему жизнь. Вытирая пот с загорелых лиц, мы смотрели друг на друга и смеялись, даже Хайрам. Смотрели на лица в темных очках, превративших всех в незнакомцев: Фред – суровая личность, Док – смешной здоровый мужик, Хайрам – старый клоун.

У нас было только три ледоруба. В то утро никто о них не думал, у всех хватало вещей. Мне достался длинный ивовый шест от палатки. Он не предназначался ни для поддержания равновесия на этих полувырубленных ступенях, куда часто даже не помещался целиком носок ботинка, ни для того, чтобы очищать их от зернистого материала, сыпавшегося из-под аккуратно поднимаемых ног Хайрама. В первые смены никто из шедших впереди не хотел менять ледоруб на мой шест. Когда, наконец, я подсунул шест Хайраму и тоже смог рубить ступени, на более крутом склоне у меня получалось не очень хорошо, и все жаловались, что ступени слишком далеко расположены друг от друга {28}.

Кук замечает, что самым трудным оказалось не вырубать ступени во льду, а убирать снег – 14 дюймов, – покрывающий лед, в котором только после этого вырезалось углубление – опора.

Статья Данна:

Теперь мы рубили ступени строго по очереди – тот, кто шел впереди, прорубал примерно сто ступеней, ждал остальных и уступал место шедшему за ним, а сам вставал в хвост колонны. Мы медленно продвигались к отвесному западному краю под нависающими балконами.

29 августа. Глядя вниз с высоты добрых 2000 футов, где мы цеплялись за склон пальцами ног, я не испытывал головокружения, но в мозгу с калейдоскопической скоростью возникали картины того, как я падаю, что чувствую, как долго это будет продолжаться и какой сенсацией станет. Час за часом каждую минуту я, делая неуверенный шаг, внутренне проклинал себя и переживал, что скажут наши цивилизованные друзья, какими будут их сочувствующие комментарии относительно нашей группы, без альпинистского опыта безрассудно ринувшейся покорять самую высокую гору континента. Это меня злило. Вы скажете – трусость? Малодушие? Возможно. Но личная проверка еще впереди.

Поднимаюсь на Мак-Кинли с шестом от палатки. Иногда, в особенно опасных местах, все внутри начинает кипеть из-за того, что я сам поставил себя в такое положение с такими спутниками. Мое слепое пренебрежение молчанием Доктора на тему альпинизма теперь сказывается еще и другим образом. Это не выявляло отсутствие стойкости у него, как я думал раньше, но говорило о его безрассудной смелости. Хотя теперь я пожинаю то, что посеял. Однажды я спросил: разве не нужно идти в связках на таких крутых склонах? Никто не ответил, кроме Фреда, заявившего: «Я не собираюсь ни с кем связываться. Человек должен надеяться только на себя, когда бродит по таким местам». И он прав.

Один из реквизитов исследователя – помимо отвращения к мылу и воде – это его нечувствительность. Я не могу не восхищаться Хайрамом и Доктором и их черствостью, которая не является ни храбростью, ни самообладанием. Их мозг не пылает, приходя в ужас в критические моменты жизни. Оно и лучше. Где бы мы оказались, если бы с нами был еще один придурок вроде меня?

«Отдых на юго-западном хребте горы Мак-Кинли на высоте 10 000 футов. Ступени были вырублены на протяжении 3000 футов вверх по этой крутой стене». Фото Фредерика Кука

Последние два дня Доктор был настоящим товарищем. Вероятно, он понял, что это последнее усилие, и готовится к грандиозному спектаклю – отказу. В любом случае сегодня вечером я уверен, что он действительно пытается сделать все возможное, чтобы подняться на Мак-Кинли. Даже если мы потерпим неудачу, закончатся самые ужасные страдания – дни после первого поражения, а потом… О! Что я буду испытывать к Доктору? Возможно, незаслуженную жалость, но это изменит всю мою шкалу оценок. Я не смогу на это повлиять. Мы стараемся, чертовски стараемся. И все мое прошлое справедливое недовольство и расистская антипатия к Хайраму исчезли. Сегодня мы испытывали дружеские чувства друг к другу. Но я знаю, что это неискренне и бессмысленно; уберите опасность, и все станет как прежде. Но такое поведение, пока оно продолжается, и есть героическое. И я часто чувствовал, что я бы умер за подобные вещи в этой жизни. Впереди ты или сзади, в будущем или прошлом – в таких местах этого не понять. Мозг работает слишком быстро, а способность переносить холод и голод потрясает.

Я нездоров? Возможно, но это не место для холодного благоразумия, по крайней мере для меня, хотя мы с Фредом, когда дошли сюда, устроили боксерский поединок – чтобы согреться.

Было 5 часов, и мы находились прямо под вышеупомянутыми балконами. Вверх вел только один путь – прямо по плечу бергшрунда[20], выступающего, как гаргулья из небоскреба. Мы взобрались по нему, но дальше дороги не было. Доктор сказал: «Так или иначе, ставим лагерь, а там посмотрим». Здесь не было и трех квадратных футов ровного пространства, поэтому мы начали долбить стену, чтобы хватило места для палатки, а затем опять скрючились, чтобы все поместились. Шелковый потолок дрожал, как паутина, и давил мне на голову. Даже в тепле мы были окоченевшие, усталые, обескураженные.

«Чай или гороховый суп?» – кто-то рассмеялся. Возможно, в конечном счете для нас было бы лучше тихо соскользнуть с этой гаргульи, пока мы спим, как в преследующих меня видениях, или чтобы страшный белый выступ бесшумно упал в ночь вместе с нами. Я заговорил вслух об этом, но Хайрам запротестовал, добавив: «Мы не хотим упоминать такие вещи, даже если мы их чувствуем».

Фред раздраженно наблюдает, как Хайрам возится с примусом. Доктор пишет в дневнике свои каракули. Как же тепло становится от чая! – с грязными кусками разломанных цвибаков, которые Доктор достает из белого мешка и бросает нам, приговаривая: «Это твоя порция, Данн». Каждому две чашки. Сначала ты черпаешь из котелка, а когда остается немного – расплескиваешь по спальным мешкам. Затем пеммикан – сколько хочешь. Хайрам рассказывает, как водить машину. Теперь все смеются. Все окружающее – просто шутка; есть что-то дьявольское в том, чтобы просто здесь находиться. У всех замечательное настроение, все относятся терпимее друг к другу, чем когда-либо раньше. Разве мы не одни во всем этом обманчивом белом мире? Мы зависим друг от друга. Но пока что единственная наша привязанность – горячий чай.

30 августа. Вот это да! Ох уж эти следующие четыре часа! Я, конечно, был с шестом от палатки – никто к нему бы и не притронулся на этом отрезке. Вся вчерашняя пытка со страхами, сожалениями и губительными фантазиями вновь навалилась на меня на этом дрожащем краю конца. Мы останавливались, затем, пошатываясь, с застывшими лицами, с трудом проходили вокруг рубящего ступень, чтобы он остался сзади, очень медленно опирались спиной на склон для отдыха, тщательно прилаживая задники ботинок в отверстия для носков. Но чаще переводили дух лицом к склону, наклонившись над бездной, чтобы дать отдых плечам, так что белое сияние внизу проплывало между ног вверх тормашками.

Сотни раз я приходил к выводу (и сейчас в этом уверен), что я не создан для покорения горных вершин, и еще сотни раз я называл себя идиотом, глядя на неуклюжие задницы Хайрама и Доктора. Вцепившись в палаточный шест, еще и еще раз я поворачивался, чтобы получить восхитительное страдание от зрелища того, как ненавистная бездна поднимается вверх.

Однако время пролетело как молния. Я не верил, что уже третий час. Доктор шел впереди. Была моя очередь рубить ступени, но Доктор, кажется, не собирался забирать у меня шест и отдавать ледоруб.

…Я предлагал и предлагал ему шест, но не мог понять – он не отдает мне ледоруб потому, что считает, что мне лучше оставаться сзади, или не хочет с ним расставаться. Я был вполне согласен идти сзади, но я чувствовал, что Доктор вроде как жертвует собой ради меня. «Здесь сплошной лед, будь осторожней», – невозмутимо говорил он между двумя тщательно отмеренными ступеньками, остановившись, чтобы порубить их поглубже. «А они не слишком далеки друг от друга?» – он задавал те вопросы, которые должен был бы задавать я, если бы шел впереди, но я их не задавал. Слова утешения; он меня просто восхищает. Фред с Хайрамом никогда не разговаривают, только во время отдыха, но и тогда сплошные ужасные банальности.

Кажется, что для каждой ступеньки нужно десять минут. Руками в варежках не за что ухватиться. Я спросил Фреда, что он думает по поводу восхождения с шестом для палатки. «Ты меня не заставишь использовать его на таком льду», – ответил он. А Хайрам (только подумайте) заявил: «Тот, кто несет кол от палатки, вообще не должен рубить ступени». Но все продолжалось как раньше. «Склон становится более пологим», – произнес Доктор. Так оно и было. Потом я засыпал его вопросами об этом, пытаясь со смехом подловить его на обещаниях. «Смотри, впереди скалы, вершина хребта», – сказал Доктор. Да, действительно. «Спасибо вам, спасибо вам», – повторял я, будто это была заслуга Доктора. «Я просто восхищен, как вы прошли этот склон», – восклицал я. И я по-прежнему восхищаюсь, несмотря на все предыдущие написанные мной недоброжелательные страницы.

30 августа. [Вечер.] Зенит впереди внезапно окаменел, превратившись в большую розовато-желтую полосу камня, закрывая видимость, подобно тому, как оглушает удар грома. Доктор сбросил свой рюкзак и побежал, бормоча на ходу указание устроить лагерь на первом же плоском месте.

Там, где черный гребень, ведущий к вершине розовых утесов, должен был выполаживаться, все оказалось абсолютно отвесным.

В палатке все молчали. Интересно, кто-нибудь признался самому себе, что мы потерпели поражение, или они сделают это только тогда, когда сами убедятся? И насколько Доктор теперь уверен, что проведет ночь на вершине? Похоже, что цыплята еще одного его выводка выклюнулись мертвыми.

Фред мрачный. Хайрам занимается примусом. Барометр застыл на отметке 10 800 футов.

Доктор только что вернулся в палатку после долгой медитации. «Никогда, никогда, – торжественно объявил он, – я не видел ничего более прекрасного». Похоже на него! Дух Севера, подобно Моисею, высек воду из скалы. Но он прав, я это видел. Ковер из облаков не покрывал запретной тундры, туман не смягчал острые выступы этих полярных вершин, только тусклая красная дымка искажала глубины мироздания, предупреждая, что они, мы и жизнь принадлежим, в конце концов, разным мирам.

Прошлой ночью я пытался заглушить свой страх с помощью софистики. Теперь скажу честно. Я боялся спуска больше, чем подъема.… Если бы мне предстояло что-то сделать, я бы привел в порядок свой дом {28}.

Люди приводят свой дом в порядок перед смертью. Сочувствую Данну.

31 августа. Примерно полдень. Все зашевелились очень поздно. После завтрака поступило распоряжение не собираться. Фред с Доктором пошли без рюкзаков к скалам.

Я беседовал с Хайрамом: «Хайрам, я хочу попросить у тебя прощения за все то обидное, что я сказал или сделал за эту экспедицию». Он засмеялся, посмотрел в сторону и ответил: «Все в порядке». У меня почти выступили слезы. Потом мы говорили так, будто выросли вместе, были в опасности на кораблях в полярном море. Я выразил уверенность, что дальше мы не пойдем. Хайрам сменил тему.

Фред с Доктором только что вернулись. «Сделайте чай и добавьте целую банку молока», – попросил Доктор. Я слышал, как Фред говорил: «Мы не смогли найти дороги, хоть какой-то. Ее нет». Хайрам разразился предположениями. «Доктор-р-р, вы ведь не собираетесь сдаваться?» – и начал показывать на гребни и ледники справа и слева, говоря, что мы, конечно, должны спуститься и подняться по ним. Доктор пробовал его урезонить. Казалось, что Хайрам искажает некоторые вещи, но я стыдливо восхищался его решительностью. Но тут в палатку вошел Фред и поставил точку: «Меня тошнит от таких воплей». Это вопли? Думаю, да, мне было стыдно как никогда. Но это не имело значения.

Собираемся вниз. Чтобы покорить такую гору, нужно нечто среднее между храбростью и решительностью. Простите, если я назову это интеллектом.

Мы начали второпях спускаться. Я слышал о людях, у которых выступал кровавый пот, и что-то красное капало у меня со лба во время этого самого ужасного спуска. Я помню, что постоянно говорил Доктору о разных видах храбрости; как просто было мне стоять на краю кратера вулкана Пеле вскоре после того, как был разрушен Сен-Пьер, потому что там жизнь и смерть не находились в моих собственных руках, как здесь, где мне грозят новые проблемы с трусостью и ответственностью, которые я еще не сумел решить. На полпути вниз Доктор настоял на том, чтобы забрать у меня шест от палатки, за что я навечно вознес его на Олимп {28}.

Бесстрашный, почти безрассудный подъем не увенчался успехом, но люди, оказавшиеся на значительной высоте, смогли рассмотреть окрестности. Кук пишет:

За ледником Питерс мы увидели замечательную цепь гор, которая тянулась параллельно великой горе примерно в 16 милях от нее. Высота этой горной цепи была примерно 7500 футов на севере, к югу же она постепенно повышалась до 11 900 футов. Многочисленные ледники, сползая вниз, прорубали ущелья по обеим сторонам. Это уникальное географическое образование я предложил назвать хребтом Рузвельта. Западная часть хребта Рузвельта – ряд бесснежных предгорий, большей частью пирамидальной формы. Их я предложил назвать предгорьями Ханны {17}.

Марк Ханна – американский сенатор, друг и соратник президента Мак-Кинли. Появилось и еще одно название: гора Хантер[21] – как пишет Кук, «в честь мисс А. Хантер из Ньюпорта» {22}.

«Трудный спуск». Фото Фредерика Кука

Возвращение

Положение отряда между тем было плачевным: стояло начало сентября, бури приносили снежные заряды, продуктов осталось в обрез, трава промерзла, а северные ветры напоминали, что совсем скоро придут долгая зима и полярная ночь. Возвращение по старым следам было невозможно, ибо на западных склонах хребта трава замерзла и лошади не смогли бы прокормиться. Спасением мог стать сплав по глубокой реке Токлат, впадающей в Танану, и далее по Юкону. Но в этом случае первопроходческий дух экспедиции исчезал, ибо все эти места были хорошо известны. Кук принял другое, рискованное решение – идти вдоль внешней стороны подковы Аляскинского хребта на северо-северо-восток. По правую руку, как он предполагал, в цепи гор должен открыться прогал, по которому можно перевалить в бассейн реки Суситны. Такая дорога по неизведанной местности выглядела крайне заманчивой. На случай неудачи запасным маршрутом оставался Токлат.

Данн по этому поводу замечает:

Между главами нашего единственного и неповторимого «Тома Сойера» [приключения] мы читали правительственный отчет, который с привычной тривиальностью гласил, что существование перевала через хребет в долину Суситны «в высшей степени сомнительно» {29}.

Статья Кука:

Мы были уже готовы начать поиски неизвестного пока перевала, когда обнаружили, что лишились шести лошадей. В своем стремлении найти подножный корм животные ушли вниз по течению Кускоквима. Оставшихся семи лошадей было вполне достаточно, чтобы везти наши существенно облегченные тюки, поэтому мы позволили ушедшим животным попытать счастья в низинах среди лосей и карибу.

Утром 4 сентября начался долгий и изнурительный поход выше линии деревьев. Идти по длинным и неровным склонам было трудно, особенно после наших высотных упражнений в горах. От каждого резкого спуска наступала слабость, сердце работало тяжело. Это изматывало еще сильнее, чем подъем. Мы настолько устали, что, пройдя всего несколько миль после обеда, разбили лагерь на отдельно стоящем холме {17}.

В этот день охотники – Принц с винтовкой и Шейнвальд с револьвером – пополнили запасы продуктов, убив быка карибу и лося. До открытия перевала осталось несколько дней; Кук сдержан, погружен в себя и занят географическими исследованиями. Данн помогает, болеет за успех, но издерган и по-прежнему над всеми насмехается. Книга Кука:

Утром на лошадей погрузили достаточно свежего мяса и взяли курс на ледник Малдроу, за которым мы надеялись найти перевал. Мы шли по тундре два дня по семь часов, пока не подошли к концевой морене этого большого ледника, а затем направились на юго-восток для обследования гор. До этого момента наш маршрут очень напоминал тот, которым шли Брукс и Риберн, и составленная ими карта, хоть она и делалась в спешке, оказалась на удивление верной. Но дальше нам предстояло продвигаться по совершенно неизведанным местам, поэтому задача стала вдвойне интересной, но и намного более трудной.

Сойдя с боковой морены большого ледника на гравийные отмели новой реки, мы продолжили путь по широкой долине, которая, как выяснилось впоследствии, тянется почти на 50 миль в северо-восточном направлении. На востоке лежали горы со снежными шапками высотой от 7000 до 10 000 футов, а на западе – бурые выветренные горы высотой от 5000 до 7000 футов. Средняя ширина долины, лежащей на высоте 4000 футов, составляла около семи миль. В честь одного из спутников я назвал ее долиной Данна {22}.

Статья Данна:

6 сентября. Теперь Док ходит с деревянным компасом в кармане, а топографический уровень покоится на спине у Светло-Серого (новой передовой лошади, бедного животного, загруженного ящиками с хламом до самой земли). Доктор каждый вечер «рассчитывает наше местоположение» с карандашом и соломинкой. Мы тащили сюда фунты разных инструментов, которые ни разу не использовались, и теперь тащим их домой. Сегодня Миллер сказал: «Хорошая возможность использовать ваш теодолит», указывая на угол ледника Малдроу. Док только улыбнулся, как и раньше при подобном замечании.

Вечером в лагере я продекламировал:

Жил в нашем городе старик,Считался мудрецом,Но, прыгнув в ежевичный куст,Он полным стал слепцом[22].Поняв в момент, что глаз-то нет(Ума – не занимать!),Он бросился в соседний кустИ зрячим стал опять[23].

Хайрам засмеялся и повторил стишок, но смысла не понял – Мак-Кинли была первым ежевичным кустом Дока, а перевал должен стать вторым – я надеюсь {29}.

Книга Кука:

Лагерь мы разбили 8 сентября в каньоне, где протекал небольшой ручей, у подошвы черной горы с закругленной вершиной, к западу от которой мы надеялись найти проход через хребет.

Быстро перекусив несолеными бифштексами из лосятины, я попросил Принца с Данном подняться вместе со мной на эту гору, названную нами Черной Головой. Примерно через час мы добрались до вершины, высота которой составила 5400 футов. Отсюда нам открылся потрясающий вид на огромное пространство, которым, вполне возможно, мы любовались первыми из людей. В 35 милях к юго-западу, за безымянными горами высотой в 12 000 футов, мы видели непокоренную высочайшую вершину Северной Америки, отсюда очень напоминающую верхнюю часть коренного зуба. Были отчетливо видны четыре туберкулы, две из них – с западной стороны седловины, а к востоку лежали еще две – довольно высокие и более заметные. Туберкулы этого гигантского зуба разделены большими ледниками, изливающимися вниз по очень крутым склонам. Если бы не было так трудно добраться до горы с этой стороны, мы бы решили, что верхние склоны здесь весьма многообещающие.

После того как на следующий день был проложен маршрут, мы спустились и разбили лагерь среди кустов ивняка. В русле ручья мы нашли уголь, а поблизости – некоторые признаки наличия нефти. Весь следующий день мы двигались к реке, которую заметили с Черной Головы, но, к нашему разочарованию, вид хребта не подавал надежд на существование перевала. 9 сентября наш лагерь располагался вблизи солонца, к которому сходилось много животных. Сток из бассейна Данна был направлен на север, в сторону реки Токлат. Древний ледник прорезал долину, формирующую бассейн. С восточной стороны бассейн ограничивался серией холмов, и мы чувствовали, что здесь можно найти проход. 10 сентября мы встали лагерем на крупном ручье в конце нашего бассейна и отсюда, прямо на юге, увидели большую брешь в хребте. Сквозь эту брешь вдоль ледника дули влажные восточные ветры» {22}.

Лошади отчаянно голодали и норовили сбежать от хозяев. Чтобы следить за ними ночью, было установлено дежурство, но во время вахты Кука животные все-таки исчезли, что дало Данну повод для очередных насмешек и упреков. Однако сухие факты выглядят так: утром Кук и Шейнвальд ушли на поиски перевала, а лошади тем временем были найдены.

Статья Данна:

9 сентября. «Док, видимо, не склонен давать передышку, есть у него лошади или нет, – заметил Миллер. – Он велел передать, чтобы, найдя лошадей, вы с Принцем погрузили снаряжение и шли вверх по леднику к перевалу». «Перевалу? Какому перевалу?» – презрительно усмехнулся Фред.

Мы решили ждать следопытов, но после обеда почувствовали себя более миролюбиво и собрали вещи.

Час мы шли в метель, пока Доктор с Хайрамом не замаячили на вершине ледопада в виде гигантских фигур из-за миража {29}.

Каждый из троих был привязан к лошади для безопасности. Трижды лошади проваливались, а один раз провалился и Фред.

Кук и Шейнвальд в прямом и переносном смысле были на высоте. Книга Кука:

За час мы поднялись на новый ледник и пошли по нему, переходя через множество трещин. Впереди было два варианта продолжения пути – севернее и южнее большого нунатака[24], выступавшего над поверхностью ледника. В сильный снегопад мы постепенно поднялись до высоты 6100 футов, перейдя через сотни трещин, и когда дошли до конца восточного рукава ледника, облака со снегом пропали, небо прояснилось, и мы с восторгом смотрели вниз на зеленую долину Чулитны, главного притока реки Суситна.

Затем, по глубокому свежему снегу, мы обследовали дорогу вокруг нунатака к западному проходу. Над ледником опять повисло облако со снегом, такое плотное, что мы не видели окружающих скал и шли по компасу. Около двух часов мы двигались по этому проходу, держа натянутой связывающую нас веревку, ежеминутно ожидая падения в трещину. Внезапно мы вырвались из плена облаков, и под самыми ногами Шейнвальда оказался край пропасти глубиной в 3000 футов. Мы быстро отступили назад.

Когда мы повернулись, облака на время сдуло сильным северным ветром, и открылся отличный вид на ледник, по которому мы прошли во время снегопада. Ледник был около восьми миль в длину и в ширину чуть меньше двух миль. Этот новый ледник я назвал ледником Харви в честь мистера Джорджа Харви[25].

Дойдя до середины ледника Харви, мы встретились с караваном. С этого места задача проведения лошадей поперек или вокруг широких трещин, обманчиво прикрытых снегом, стала весьма сложной, и в течение подъема животные часто проваливались в них. Однако теперь лошади были уже хорошо приспособлены ко всем сложностям пути, и, хотя и пугаясь частых падений в трещины, они прекрасно доставили все вьюки через перевал.

Из всех трудных приключений, выпавших на долю лошадей за долгий путь, самой тяжелой задачей оказался спуск с этого ледяного перевала. Менее чем за два часа они спустились на 3000 футов по склонам, временами слишком крутым даже для людей. Это была дорога по острым камням, льду и замерзшей земле. Однако наши животные с побитыми и израненными ногами, оставлявшие после себя кровавые следы, следовали за нами без попыток устремиться к зеленым полям в долине. Мы были ужасно рады, когда удалось без происшествий пересечь зеленый склон с высокой молодой травой, чтобы найти подходящее место для лагеря, но тут уже голодные животные отказались идти дальше, и пришлось быстро их расседлать, чтобы дать им спокойно пастись. Это была их первая порция незамерзшей травы более чем за две недели {22}.

«Через ледяной мост». Из книги «К вершине континента», 1908 год

У Данна хорошее настроение:

Вечером мы вспомнили «Жил в нашем городе старик», но в честь Доктора я заменил ежевичный куст на ивовый. На южной стороне хребта, где зима еще не осмелилась показаться, мы были в безопасности {29}.

Начальник, несмотря на умиротворение, заводит разговор о голоде, о возможной зимовке, опасность которой еще не миновала. При истлевшей одежде, изношенной обуви и скудных продуктовых запасах зимовка могла обернуться катастрофой. Впрочем, и на этот самый крайний случай были предусмотрены определенные меры: пеммикана хватило бы на месяц, а спички и патроны были запрятаны в несколько водонепроницаемых упаковок. Книга Кука:

За завтраком я заметил глубокую озабоченность на лицах своих спутников. Лагерь располагался среди первых кустов ивняка, росших на границе с зоной снегов. Сильный мороз заставил нас дрожать всю ночь, и когда все вылезли из палатки к немощному костру из ивовых веток, произошел откровенный обмен мнениями, закончившийся опасениями остаться здесь на зимовку. Вкус несвежего мяса, мерзкие пресные бобы и луковый чай[26] не смягчали наступающей угрозы. В середине этих трудных размышлений одна картина нас сильно порадовала. Впервые за несколько недель наши лошади лежали сытые в высокой зеленой траве и ворчали от удовольствия. Верные, преданные создания, как мы были привязаны к ним в этот момент! Они шли за нами сквозь лес и тундру, по ледяным рекам и в снежные облака огромной горы. Они научились взбираться по крутым склонам и ходить по ледникам, в возможность чего я никогда бы не поверил. Они проявили поистине человеческое понимание целей нашей экспедиции, и поскольку у каждого были дружеские отношения с какой-то лошадью, видеть их счастливыми было для всех настоящим удовольствием.

Ценные остатки наших припасов погрузили на лошадей. Мы прошли около 15 миль, поели голубики и смородины, встретили множество воронов и куропаток. Этот переход был трудным и утомительным, однако мы испытывали необычайный подъем.

За утренним костром с безоблачным небом мы смогли хорошо осмотреть окрестности. На западе заметили большой проем в главном хребте, выглядевший более удобным перевалом, чем тот, которым мы воспользовались. Ниже находились три островерхих снежных вершины высотой около 9000 футов, а несколькими милями восточнее – остроконечный черный пик. Здесь лежали крупные ледники, накапливающие осадки. Ручьи от этих ледников, объединяясь с другими ручьями, образовывали довольно большую реку. Эту реку мы назвали в честь моего друга и коллеги по арктическим исследованиям Герберта Бриджмена из Бруклина. Река Бриджмена на протяжении примерно 20 миль течет в юго-западном направлении, затем ныряет в каньон и соединяется с прозрачным потоком, текущим из широкого прохода, образуя реку Чулитна {22}.

Отряд двинулся по течению, переходя с одного берега на другой при крутых поворотах реки. Пока воды было немного, это не вызывало трудностей, но поток набирал силу, и уже со второго дня лошадям приходилось преодолевать реку вплавь, причем от 30 до 40 раз за день. Данн пишет:

Большинство погонщиков вам скажут, что невозможно сидеть верхом на плывущей груженой лошади. Конечно, если лошадь под вами перевернется, вам нужно успеть быстро спрыгнуть и не попасть под молотящие воздух копыта. Если только лошадь не вынесет на отмель, она утонет, а груз будет потерян. Раз за разом нам удавалось этого избежать. Мы начали ценить жизнь; каждый стоял на крупе на коленях, как цирковой наездник, пока дрожащее перегруженное создание фыркало в мутной ледяной воде. Наши глаза лихорадочно оглядывали проносящийся берег и высматривали подкрадывающиеся водовороты {29}.

Статья Кука:

Постоянные переправы через эту ледяную реку вброд и вплавь продолжались два дня; потом над нами нависла опасность из-за неприятного случая, произошедшего с одним из членов нашего отряда и лошадью. Быстрое течение подхватило их и ударило о скалу. Подобное могло повториться в любое время, поэтому, чтобы не подвергать риску себя и снаряжение, было принято решение построить плот.

Мы нашли небольшие плоские отмели, покрытые зарослями высоких трехгранных тополей. За отсутствием лучших деревьев мы остановились здесь и соорудили плот. Тополя были толщиной примерно 15 дюймов и высотой около 80 футов. Замечательно прямые и без сучков. Мы нарубили бревна длиной в 13 футов и снесли их в удобное место, где скрепили поперечинами, прихваченными веревками {17}.

«Сплав по реке». Из книги «К вершине континента», 1908 год

Данн:

Док так ловко дотащил бревна до реки, что я не удержался: «Вы, должно быть, когда-то работали на лесобазе». «А я и не знал», – серьезно ответил он.

Плот получил название «Мэри Энн». Доку с Хайрамом пришлось еще один день везти и сплавлять половину снаряжения на лошадях. А на следующее утро, после того как все на ней поплясали, «Мэри» была раскритикована за малую грузоподъемность {29}.

Были построены два новых плота из сухих елей: «Мэри Энн II» и «Этель Мэй». Кук пишет:

Наступил тяжелый час расставания с лошадьми. Они были для нас хорошими, верными спутниками, и казалось бессердечным оставлять их на произвол судьбы, ведь они могли погибнуть от снежной бескормицы или от волчьих зубов. Никто не хотел намеренно лишать жизни благородных созданий. Здесь росло много травы, но непонятно, смогут ли лошади откопать ее из-под снега, если зимой его выпадет много. В этом месте у прозрачного ручья мы расстались с семью самыми замечательными и преданными лошадьми, которые когда-либо проходили по неизведанным просторами Аляски {17}.

Данн:

Промокшие до костей мы шли в течение десяти дней, теперь неделю мы просто жили по грудь в ледяной воде Суситны, занимаясь наиболее впечатляющим из известных мне видов спорта – сплавом по извилистым каньонам не нанесенной на карту ледниковой реки. Мы с Фредом на «Мэри Энн II», остальные – на «Этели».

В русле из белых бурунов поднимались валуны, их не всегда удавалось обойти. Неожиданно появились гранитные ворота, через которые неслась река, и таинственные острова с одинокими деревьями. Утесы сближались, и мы плыли почти что в туннеле, холодном от сочащихся стен. Мы услышали, как Хайрам сказал: «Доктор-р-р, помните, что вы – капитан». А Миллер в таких местах предсказывал «водопад», призывая прекратить разговоры и смотреть вперед.

Два плота попеременно обгоняли друг друга, и поскольку был только один набор для кухни, передний плот останавливался и ждал. Высадка с плота на ледниковой реке похожа на прыжки через обруч наездников в цирке {29}.

Исследователей ждали новые открытия. Кук в статье рассказывает:

Вскоре после полудня 19 сентября мы остановились на отмели примерно в восьми милях к юго-востоку от морены некоего крупного ледника. Его нижний край частично обозначался на карте, составленной правительственными экспедициями, но о его верхнем крае не было никаких сведений. Мы поставили перед собой задачу исследовать этот ледник, а кроме него – восточные склоны горы Мак-Кинли, которых мы еще не видели. На следующее утро, взяв с собой рюкзаки со снаряжением и запасом провианта на три дня, мы [Шейнвальд, Данн и Кук] забрались на концевую морену, а затем прошли восемь миль вверх по скоплениям ледниковых обломков – наиболее удивительных из тех, что мне довелось видеть. На первом изгибе мы ушли с ледника, чтобы взобраться на крутые склоны цепи гор, откуда надеялись разглядеть направление движения ледника и великую вершину.

Мы поднялись на возвышение 6000 футов, но затем дорогу нам преградили скалы. Впрочем, и здесь мы сумели нанести на карту ледник и обширную горную территорию. Этот ледник является крупнейшим ледником внутренней Аляски и, вероятно, несет в себе моренного материала больше, чем любой другой ледник планеты.

Несколько позже мы обнаружили примерно такой же ледник, но меньших размеров. Он сходил по юго-восточному склону горы Мак-Кинли. Эти два ледника я назвал в честь моих жены и дочери: ледник Фидель[27] – более крупный – и ледник Руфь – меньший {17}.

Фредерик Кук снова увидел Мак-Кинли: