Фредерик Кук на вершине континента. Возвращаем Мак-Кинли великому американцу

Амундсен обнаружил, что доктор Фредерик Кук сконструировал радикально новый вид очков, пока был в Арктике. Они основаны на модели эскимосов. Это широкая маска с вентиляционными прорезями наверху {47}.

В другом месте Хантфорд восхищается «оригинальной новой палаткой, сконструированной Куком, с аэродинамической формой для уменьшения сопротивления ветру, которая далеко опережала свое время» {47}.

Бельгийское правительство высоко оценило заслуги доктора Кука. Он был награжден орденом Леопольда I степени – высшей наградой Бельгии.

Экспериментальное снаряжение. Фото Фредерика Кука

Глава 3

Первая экспедиция на Мак-Кинли

Вернувшись в Америку, Кук познакомился у друзей с 24-летней Мэри Фидель Хант, состоятельной вдовой, жившей со своей четырехлетней дочерью Руфью. 10 июня 1902 года, в день своего 37-летия, Фредерик Кук женился во второй раз[7]. Он удочерил Руфь и купил большой дом в шикарном районе Бруклина. Его медицинская практика расширилась.

Знакомый с Куком врач рассказывал:

Он был одарен умом и рассудительностью высшего порядка, что притягивало к нему большое количество пациентов и внушало доверие, которое не могли разрушить ни время, ни отлучки. После возвращения Кука из долгих поездок его пациенты не только возвращались, но и убеждали своих друзей обращаться за его профессиональным советом (Цит. по: {33}).

Доктор одним из первых в США обзавелся рентгеновской установкой и сменил конный экипаж на непривычный пока автомобиль «Франклин».

Но преуспевающего врача и счастливого семьянина с прежней силой притягивали высокие широты. Доктор Кук прочел объявление Пири об экспедиции в Гренландию одиннадцать лет назад, сообщение де Жерлаша о плавании «Бельжики» в Антарктику – пять лет назад, теперь же полярный зов материализовался в статье А. Брукса и Д. Риберна «План восхождения на гору Мак-Кинли», напечатанной в январе 1903 года в журнале National Geographic {8}.

Первые сведения о громадной горе Тенада[8], в будущем – Мак-Кинли, пришли в цивилизованный мир в XIX веке от русских, ибо Аляска в ту пору принадлежала России. С расстояния в 70–80 верст во время своих походов по дебрям Центральной Аляски эту гору увидели Федор Лаврентьевич Колмаков, Андрей Кондратьевич Глазунов и Семен Иванович Лукин. В 1839 году гора Тенада нашла свое место на географической карте, изданной в Санкт-Петербурге на немецком языке Фердинандом Петровичем Врангелем, который с 1830 по 1835 год был главным правителем Русской Америки.

Первым ученым, исследовавшим внутренние районы Аляски после русских, стал американец Уильям Долл. Из устья Тананы, левого притока Юкона, он рассматривал обширную панораму внутренних гор Аляски. На карте, которую Долл опубликовал в 1870 году, изображен могучий хребет – дуга с выпуклостью, смотрящей на северо-запад. Именно Долл предложил название, хорошо известное сегодня, – Аляскинский хребет.

В 1875 году торговец и старатель Артур Харпер, сплавляясь на плотах по Танане, увидел «огромную ледяную гору в южном направлении» {52}. Харпер – первый американец, через 45 лет после русских свидетельствовавший о Мак-Кинли.

1897 год отмечен двумя событиями. Первое – покорение итальянской экспедицией герцога Абруццкого горы Святого Ильи[9], которая считалась пределом высоты на Аляске. Второе – вояж золотоискателей в глубь страны и их рассказ о том, что среди северных вершин Аляскинского хребта существует пик, превышающий высоту горы Святого Ильи. То есть, с одной стороны, рекордная высота пала, а с другой – выяснилось, что она вовсе и не рекордная.

За пять месяцев до радости итальянцев на вершине Святого Ильи, 24 января 1897 года, газета New York Sun опубликовала статью золотоискателя Уильяма Дики о его захватывающем путешествии летом 1896 года вверх по реке Суситне. Дики писал:

Мы назвали наш огромный пик горой Мак-Кинли в честь Уильяма Мак-Кинли из Огайо, ставшего президентом. Сей факт оказался первой новостью, которую мы услышали на обратном пути из этой дикой восхитительной местности. Мы не сомневались, что данный пик – самый высокий в Северной Америке, и подсчитали, что его высота свыше 20 000 футов[10] (Цит. по: {52}).

Из позапрошлого века дошла до нас и такая забавная история. Дики спросили, почему он и его друзья решили назвать пик, так поразивший их воображение, именем Мак-Кинли? Старатель объяснил, что в удаленных, глухих районах Аляски к его группе присоединились два золотоискателя – неистовые сторонники свободной чеканки серебра. За несколько недель они доконали своих хозяев аргументами в пользу серебряных денег. Остроумный Дики решил отомстить занудным парням и назвал гору именем их знаменитого оппонента – президента Мак-Кинли, твердого сторонника золотого стандарта.

В 1902 году, выполняя задание Геологической службы Соединенных Штатов, геолог Брукс прошел маршрут от залива Кука до реки Юкон. 6 августа он сделал горделивую запись:

Я смотрел на крутые склоны горы [Мак-Кинли], находившейся всего в девяти милях от места, где я курил свою трубку. Ни один белый человек никогда раньше не доходил до подножия этой горы. Но я зашел гораздо дальше – туда, где никогда не ступала нога даже индейца-кочевника в мокасинах (Цит. по: {52}).

Идея покорить главный пик Северо-Американского континента захватила доктора Кука. Дело казалось престижным, а пример герцога Абруццкого воодушевлял: в 1897 году итальянец поднялся на гору Святого Ильи, а через три года дошел до рекордной точки на пути к Северному полюсу. Гренландия, Антарктика, Аляска – более чем убедительная череда достижений на дороге к полюсу.

Экспедиция на Мак-Кинли, задуманная Куком, выглядела грандиозным предприятием, состоявшим из трех самостоятельных частей: пути к подножию горы, восхождения и возвращения к людям. Руководителю предстояло найти финансы, подобрать снаряжение и подыскать спутников. Подготовку Кук начал с изготовления специальной палатки, прототип которой вместе с Амундсеном испытал в Антарктике. Дэвид Аберкромби, владелец магазина спортивных товаров на Манхэттене, вспоминал:

Я впервые встретился с доктором Куком, когда он пришел ко мне и рассказал, какого типа палатку намеревается взять на гору Мак-Кинли. Он хотел, чтобы она была изготовлена в форме восьмигранной пирамиды, чего мне никогда ранее не приходилось делать. Затем он выбрал для нее чрезвычайно легкий шелк. Я сказал ему, что, по-моему, материал недостаточно прочен, но он твердо возразил, что понимает лучше моего. Это заставило меня улыбнуться, поскольку я занимался этим делом годами и считал, что прекрасно знаю, какого качества нужен материал для противостояния суровым погодным условиям. Но спорить с доктором Куком оказалось бесполезно. Все равно он сделал бы по-своему. И так оно и вышло. Я сшил палатку, и в итоге она отлично прослужила на горе Мак-Кинли. Она весила не более 3,5 фунта, и ее можно было сложить так, чтобы поместить в большой карман {65}.

Добавим, что палатка Кука не имела специальных стоек, а центральный кол заменял ледоруб.

Первым членом команды стал 21-летний Ральф Шейнвальд, студент Колумбийского университета, участник экспедиции Болдуина – Циглера к Северному полюсу, член Арктического клуба Америки. Отец Ральфа, богатый фабрикант, вложил в экспедицию Кука 1000 долларов[11]. Всю последующую жизнь Кук и Шейнвальд будут друзьями.

Затем был приглашен Роберт Данн, 26-летний журналист, которого Кук назначил геологом, летописцем и своим заместителем. Тетя Роберта, Анна Хантер, тоже поддержала экспедицию суммой в 1000 долларов. О Данне следует сказать подробнее.

Фредерик Кук с дочерью Руфью.

Из архива центра полярных исследований Берда Университета штата Огайо

Куку его рекомендовал Линкольн Стеффенс, редактор New-York Commercial Advertiser. Молодой человек обладал опытом «дикой жизни»: искал золото на Клондайке, исследовал вулкан горы Врангеля на Аляске, в качестве репортера ездил на остров Мартиника спустя две недели после извержения вулкана Пеле.

Стеффенс был уверен, что состояние духа участников трудной экспедиции и словесные рассказы о ней разделяет пропасть. В автобиографии он писал:

Я видел немало арктических исследователей, читал их книги и слышал их россказни. Все они опускали худшие моменты своих споров и депрессий, являющихся неотъемлемой частью истинной человеческой натуры при таких испытаниях {75}.

Цель Данна, неизвестная Куку, состояла в том, чтобы, присоединившись к экспедиции, рассказать «всю правду». Ведя дневники, ставшие основой статей и книги, журналист решал эту задачу последовательно, не заботясь о том, чтобы не обидеть своих товарищей по путешествию. Данн был разоблачителем, но важно, что беспощадно он относился и к самому себе.

Стеффенс прекрасно знал недостатки своего протеже. Взяв его на работу в нью-йоркскую газету, он вскоре убедился, что новый сотрудник – источник постоянных неприятностей. По мнению шефа, Данн не питал «уважения ни к кому и ни к чему». Стеффенс рассказывает:

Метод его беседы состоял в том, чтобы вытягивать из людей все до тех пор, пока он не находил что-то, что они чтят как святыню, а затем он на эту святыню плевал. Он плевал и на всех нас и на все наши чувства. Над теми, кому он был по душе, он насмехался, и вскоре с ним никто не разговаривал. Но я не желал увольнять его. Я объяснил ситуацию и попросил его помириться с другими репортерами.

– Вы хотите, чтобы я поговорил? – Данн оглянулся в поисках кого-либо и, увидев Кагана, продолжил.

– Так вот взял и поговорил с Каганом?

– Да, – сказал я.

– Хорошо, я поговорю с ним только для вас.

И, подойдя к Кагану, он спросил:

– Послушай, Каган, почему это вы, евреи из Ист-Сайда, никогда не моетесь?

Что было делать? Мне пришлось уволить Данна {75}.

Рассказывая о приключениях на Аляске в своих отчетных журнальных статьях и книге, Кук был сдержан, а Данн, напротив, в своих публикациях крайне эмоционален и откровенен. Многое мы узнаем о Куке из прозы Данна, и исторически журналист считается едким обличителем доктора. По мнению автора, это совсем не так. Данн изображает руководителя экспедиции как романтика и одновременно прагматика, человека постоянно сомневающегося, но упрямого и принимающего твердые решения, абсолютно бесстрашного и физически очень сильного. Все это кристаллизуется на фоне раздражения и взвинченности самого журналиста. Очень сложные внешние обстоятельства и поведение окружающих почти постоянно вызывают у него раздражение и обиды, при этом он то и дело оговаривает себя: мол, я тоже не золото.

«Роберт Данн, Ральф Шейнвальд, миссис Ф. А. Кук, доктор Ф. А. Кук, Фред Принц. Отряд 1903 г.».

Фото Фредерика Кука[12]

Мэри Кук отнеслась к предстоящей экспедиции мужа с большим энтузиазмом и собралась на Аляску вместе с ним. В мае 1903 года супруги, оставив Руфь родственникам, выехали в Сиэтл, где к ним присоединились Данн и Фред Принц из Дарби (штат Монтана), погонщик лошадей и проводник, выполнявший такие же обязанности в прошлогодней экспедиции Брукса, заядлый любитель табака. В Сиэтле в состав экспедиции достаточно случайно вошел Уолтер Миллер – как фотограф. Данн называет его «неуклюжим горожанином с тихим голосом, которому трижды отказывали». «Миллер спустился нас проводить, – продолжает Данн, – и был взят на борт» {27}.

Шестой участник нашелся уже в пути, на острове Каяк. Это был Джон Кэрролл[13], по словам Данна, «темноволосый высоколобый Аполлон ирландских кровей» {27}. Главным финансовым ресурсом стали деньги миссис Кук и аванс журнала Harper’s Monthly за статьи, которые начальник должен был написать. Часть средств поступила от Герберта Бриджмена[14].

Из статьи Кука:

Около полуночи 23 июня «Санта-Ана» бросила якорь в заливе Кука, в полумиле от берега около поселка Тайонек. Был сильный прилив, и вода неслась вдоль борта судна, как быстрый речной поток. Стояла ясная, бодрящая и довольно светлая ночь. В три часа мы приладили ремни к первой из лошадей и перебросили ее через борт, откуда ей предстояло доплыть до берега. Другие лошади совершенно обоснованно запротестовали против такого обращения, и их сопротивление оказалось настолько велико, что нам пришлось придумать другой способ выгрузки их с борта в воду. Мы заводили их в обычный бокс для лошадей, который затем поднимали из трюма и опускали в воду. Далее с большой осторожностью принуждали лошадей погружаться в ледяную воду залива Кука, и люди в лодках направляли их или сопровождали к берегу. За несколько часов лошади и снаряжение были благополучно доставлены на берег, после чего «Санта-Ана» подняла якорь и ушла в открытое море, мы же остались решать задачу, как попасть к горе Мак-Кинли {17}.

Безрадостный Тайонек, находившийся во власти комаров, разочаровал миссис Кук, и она выбрала для себя, как выразился доктор Кук, «более благоприятное побережье в окрестностях Валдиза[15]» {22}.

Выгрузка лошадей в воду. Фото Фредерика Кука

«Сопровождение лошади на берег, залив Кука [Джеймса]». Фото Фредерика Кука

Путь к горе

Маршрут доктора Кука 1903 года изображен на карте в его отчетной статье 1907 года. Открыватели горной Аляски продвигались вверх по рекам на северо-запад. Преодолев Аляскинский хребет и оставаясь «по ту сторону» этой большой подковы, они приблизились к Мак-Кинли и дважды штурмовали заоблачную вершину. После опасных альпинистских уроков движение по северным отрогам Аляскинского хребта возобновилось. Кук отыскал ранее неизвестный перевал, и путешественники, перейдя через него, по воде на плотах возвратились в залив Кука. Не будем педантично прослеживать их путь к Мак-Кинли, два вертикальных взлета и обратную дорогу. Задача совсем в другом – используя достоверные первоисточники, рассказать о взаимоотношениях людей во время трудных и опасных приключений, о Куке, о Данне, роль которого в судьбе Кука как его жесткого критика – повторим это еще раз – сильно преувеличена.

Статья Данна (в текст журналист вставляет свои дневниковые записи):

27 июня. Сегодня утром Доктор оставил меня ответственным за караван[16], взяв Миллера и половину снаряжения для подъема на лодке с помощью шестов и бечевы.

Доктор не курил, что заставляло меня чувствовать неудобство. До последнего момента никто не знал, кого отправят с лодкой, он принял решение экспромтом, ни с кем не посоветовавшись.

Реальность нас потрясла. Ноги по щиколотку проваливались в плотный желтый мох, а невысокие дрожащие перемычки разделяли маленькие озерца. То одна, то другая лошадь внезапно проваливались, беспомощно брыкаясь и ворча. Животные совершенно теряли голову. Казалось, они хотят выпрыгнуть из озерца. Мы тащили, тянули, пинали их, снимали с них тяжелые мешки и вытаскивали на берег, тянули веревками, привязанными за шею и хвост, лили в ноздри воду, пока они не начинали шипеть, как змеи. Одну вытаскивали, другая проваливалась. О, как мы ругались! Разгоряченные, голодные, сбитые с толку, обезумевшие от гнуса, мы сражались по грудь в желтом дерьме, распутывая скользкие подпруги, разгружая и нагружая дрожащих, выбившихся из сил животных. И так без конца. Это была пытка.

Кто-то сказал: «Привал». Фред посмотрел на меня. «Как скажешь, ты у нас доктор», – произнес он, растягивая слова. Ответственность сдерживает. Мы устроили лагерь. Корма для лошадей нет, вода мутная, и все же Фред, который ходит так тихо и так уверенно, когда все подавлены и потеряны, который, кажется, и не дотронется до сковородки, вызвался испечь хлеб.

28 июня. Вчера был только намек на сегодня. Кальвин, когда создавал свой ад, видимо, был на Аляске[17]… Но, черт возьми, мы это сделаем, а если нет, то не по нашей вине.

29 июня. Когда Буланая в третий раз провалилась в озерцо, а я последовал за ней, чтобы вытащить, я обрызгал Джека, и тот пять минут осыпал меня проклятьями. Он ирландец, поэтому ругань ничего не значит. Позже я извинился. Он сильно удивился. Он работает неистово и думает, что никто больше так не умеет. Хайрам [прозвище Шейнвальда] совершенно шокирован, у него настоящее аляскинское оцепенение, он не может двигаться, или думать, или слышать. Он даже не знает, как готовить пищу, и не видно, чтобы хотел научиться. Он совершенно лишен инициативы. Но я ему сочувствую. Девять человек из десяти, попавшие сюда из города, оказались бы вдвое хуже – вообще бы не выдержали. Однажды я услышал, как Хайрам пел песенку своего колледжа, а Джек, обругав Доктора, Хайрама, Принца и всех вместе, начал вдруг потрясающе насвистывать ирландскую балладу. У нас просто классная команда.

1 июля. Сегодня утром я чуть не обезумел от гнуса, пока готовил рис, встав, как обычно, на час раньше других. Хайрам совершил геройский поступок: увидел болотную курочку, подождал, пока лошади отойдут в сторонку, десять раз плюхнулся в лужу в десяти ярдах и попал точно в голову Большому Буланому. «Аляска не место для маленьких мальчиков с дамскими ружьями», – обронил Принц {27}.

В тот же день Шейнвальд, переходя вброд ручей, чуть не утонул, пока Джек, «который говорил, что хотел бы его убить, не прыгнул в воду и не вытащил его» {27}.

Что касается водной группы, то в книге о ее приключениях рассказывает Кук:

Я предпочел бы присоединиться к вьючному обозу, однако неясности, связанные с путешествием на лодке, были столь велики, что я взял на себя ответственность за это предприятие, а Миллера назвал моим помощником. На нашей небольшой плоскодонке, нагруженной по самый планширь, мы быстро сплавились по маслянистой бурой воде меж изрезанных берегов Белуги до дельты и дальше до приливной зыби залива Кука. Мы думали, что правильно рассчитали время прилива, поскольку в заливе он управляет всеми передвижениями. Нам нужен был прилив, чтобы по высокой воде добраться до устья Суситны. Эта река в своем устье имеет ширину около пяти миль, и есть только два или три судоходных русла, которые трудно отыскать. Во время поисков этих каналов неожиданно начался отлив, и мы остались на огромной илистой равнине. В течение нескольких минут наш баркас оказался приклеенным к вязкой глине в миле от берега и в трех милях от продолжавшей отступать воды. Это было как раз то, чего мы пытались избежать, потому что знали, что прилив приходит с высокой приливной волной, которая затопит наш баркас прежде, чем он оторвется от липкого глиняного дна.

Наступающая ночь заставила нас сильно поволноваться. Первой задачей было придумать способ оторвать баркас от дна. Вскоре задача была решена, и нам даже удалось найти немного дров для костра. Большая часть ночи прошла в приготовлении чая, бобов и хлеба; одновременно мы внимательно наблюдали за обстановкой. Шквальный ветер, сопровождающий прилив, мог оказаться для нас разрушительным. Поэтому мы установили очередь для наблюдения за приближением опасности.

Утром прилив поднял нас так же легко, как и посадил на мель, и мы отправились искать левый рукав Суситны. К полудню добрались до небольшого индейского поселка, где взяли в помощь индейского юношу по имени Стивен. Он оказался опытным лодочником {22}.

Статья Кука:

Утром 2 июля, после почти четырех дней тяжелейшего пути по реке в лодке, мы достигли Суситна-Стейшен (далее – Станция – Д. Ш.) – маленькой торговой фактории. Погода стояла неизменно плохая, что, впрочем, не мешало комарам и прочим кровососущим изводить нас. Эти неистребимые твари роями клубились над водой и настолько отвратительно жужжали и пищали, что едва не сводили нас с ума. Лица и руки у нас были покусаны так сильно, что это привело к серьезным формам воспалений, вызывавшим у нас боль, лихорадку и неописуемые страдания. И все это несмотря на то, что мы как будто основательно позаботились о защите от москитов с помощью накидок, перчаток и специального шелкового тента.

На Станции мы наняли еще одного проводника – Эвана, друга Стивена, тоже индейца. Также мы взяли другую лодку для продвижения по реке, получше прежней. Чтобы соединиться с основной группой нашей экспедиции, нам предстояло пройти 60 миль. Наши друзья-индейцы сказали: чтобы добраться до каравана, нам потребуется 20 дней.

Выйдя со Станции, мы продолжили движение вверх по течению реки Йентна. Шли на веслах, тащили лодку за собой, толкали ее перед собой, отталкивались ото дна шестами – как мы только ни старались, и в среднем нам удавалось проходить по 12 миль в день. Мы преодолели 15 миль вверх по Сквентне до каньона чуть больше чем за сутки, хотя нам и говорили, что этот отрезок пути отнимет у нас не меньше недели {17}.

Типично для Кука – делать нечто, не щадя себя и, разумеется, своих спутников, во много раз быстрее, чем другие, и гордиться этим. В будущем эта способность Кука не раз станет аргументом его критиков – такого не может быть.

Кук продолжает:

Утром 8 июля мы разбили лагерь в назначенном месте – на маленьком островке посреди Сквентны. Ближе к полудню того же дня мы увидели караван лошадей, движущийся по южной стороне реки. Сквентна в этом месте достигает в ширину примерно 500 ярдов и несет свои воды по руслу из гравия со скоростью 8 миль в час. Людей и снаряжение удалось переправить довольно быстро, а вот с лошадьми пришлось изрядно потрудиться. Одну лошадь унесло течением на пять миль, и спасти ее удалось лишь благодаря огромному опыту и сноровке Принца. Впрочем, животное оказалось настолько измучено, что так и не обрело своей прежней силы, хотя и шло с нами дальше до горы Мак-Кинли.

От реки Сквентна вьючный караван взял курс практически на север, направляясь к реке Кичатна в 20 милях. Туда же нужно было доставить и лодку {17}.

Соединение водной и наземной группы Роберт Данн сопроводил записью:

8 июля. Они все задыхались в накомарниках, которые я ненавижу, потому что они не дают нормально видеть и слышать, и если человек не может переносить комаров такими, как их создал Господь, ему тут не место {27}.

Перед тем как вновь разделиться, Данн попытался поменять в лодке Миллера на Шейнвальда. Однако Кук не согласился. «Вы так хорошо ладите, – улыбнулся он. – Мне кажется, нужно еще раз попробовать» {27}.

11–13 июля Кук в сопровождении Миллера и Стивена совершил первую альпинистскую вылазку – поднялся на гору Йенло к востоку от реки Йентна. На высоте 4200 футов они установили теодолит и другие приборы. Книга Кука:

Примерно посередине между горами Долл и Расселл, восточнее основного хребта, мы обнаружили группу остроконечных пиков со средней высотой около 8000 футов. Я назвал их пиками Брайант в честь моего друга и коллеги мистера Генри Брайанта, секретаря Клуба альпинистов {22}.

Несколько островов были открыты на реке Йентна. Подъем по Кичатне 13 июля продолжался дотемна:

Было исключительно приятно, когда примерно в 11 часов вечера мы услышали голоса и увидели блеск костра наших друзей на южном берегу в болотистом месте среди елей. На следующее утро все переправились через реку и нашли более подходящее место для лагеря. Было заметно, что и люди, и лошади очень устали. После суточного отдыха лошади с небольшой поклажей пошли вверх по течению вдоль берега и через многочисленные излучины реки к более высоким предгорьям. Нагруженная до предела лодка следовала за караваном {22}.

Летописец отряда рассказывает о трудностях:

13 июля. Лошадиные хвосты непрерывно со свистом рассекают воздух. Иду к лошадям распутать их веревки. Слепни приводят животных в неистовство. Принц говорит, что еще один такой день животные не вынесут. Половина шерсти на их шеях и ляжках выщипана. С их морд можно собирать насекомых горстями, и непрерывно капает кровь. На это нельзя смотреть без сострадания. Комар в ухе доводит меня до бешенства. Джек вдувает дым мне в ухо, а Ральф впрыскивает крепкий чай через мундштук от трубки.

Вчера подошел Джек и сказал, что он может вернуться домой на лодке с индейцами из Кичатны. По его словам, у нас запас продуктов на пятерых, но не на шестерых. «Чертова жратва, – сказал я, – у нас ее хватит». Но я думал, что, когда мы дойдем до Кичатны, Джека лучше бы заменить. А когда Ральф высказал сомнение относительно того, что Джек выдержит до конца, я сказал: «Выдержит, он же ирландец» {27}.

Из статьи Данна: «Еще один такой день животные не вынесут». Фото Фредерика Кука

Ближе к реке вся луговина была залита водой по пояс, и вновь пришлось идти на чрезвычайные меры:

«Если бы кто-то так обращался с лошадью на тропе в долине Коппер, – громко заявил Джек, пока мы вытаскивали и вырубали коряги из-под четырех лошадей, которых одновременно заклинило в трясине с гнилыми стволами и корнями, – его бы линчевали в Валдизе».

14 июля. Хайрам начинает «проявлять интерес» к приготовлению пищи и укладыванию вещей. Сегодня он перепутал все вьючные сумки, вывел меня из себя, а Миллер сухо заметил: «Я читал о подобных парнях, но никогда не думал, что мне такой попадется». А Джек сказал: «Я назвал его пятым колесом и сделал в дневнике отметку об этом». Фред с Джеком каждую ночь разводят огромные костры для просушки и окружают их попонами, а когда Хайрам, не способный развести костер даже для спасения своей шкуры, вешает на их веревки собственную мокрую одежду, Джек быстренько ее сбрасывает. Доктор все суетится и суетится вокруг приборов, которые он возит в двух больших ящиках, и я предвижу проблемы с их погрузкой. Все продукты ужасно мокрые, но никого кроме меня это, видимо, не беспокоит. Сахар превращается в сироп, а бекон плесневеет. Это первый день из семнадцати, когда мы отдыхаем.

15 июля. Джек потерял Светло-Серого. Я один вернулся и нашел его как раз посередине тропы, запутавшегося в корнях и по шею в грязи. Вытащил. Он вяз в трясине еще три или четыре раза, и в какой-то момент я даже подумал, что ему конец. В трудных местах Светло-Серый теряет голову и рвется как полоумный. Пугает, когда лошади закрывают глаза, кладут голову на грязь и не пытаются отогнать комаров, покрывающих всю шею.

Я советовал Доктору распределить обязанности и организовать какую-то систему разбивки лагеря и сборов. Экспедиция такого типа не может проходить сама по себе, если только начальник не подает примера, вставая первым, начиная готовить завтрак и без устали руководя любой работой. Доктор никогда не отдает распоряжения, он просто занимается своими приборами, которые я называю хламом, и, как большинство новичков, постоянно переобувается. Мне захотелось полежать в постели и посмотреть, что случится, если я не встану в 5:30 и не начну готовить завтрак. Возможно, я и упрямец, но все остальные в этом сборище абсолютно безответственны. Интересно, не осуждают ли меня другие в своих дневниках? Наверняка осуждают.

Хайрам сегодня вечером не хотел со мной говорить, а когда я заговорил первым, высокопарно заявил: «Я хочу, чтобы ты извинился за то, как ты меня сегодня назвал. Между прочим, я не то, что ты сказал». «Религия здесь не имеет значения, – ответил я, – это кровь. К тому же я не христианин, и если бы у меня была твоя кровь, я бы считал, что она лучшая на земле» {27}.

Из статьи Данна: «Теряет голову и рвется как полоумный». Фото Фредерика Кука

Статья Кука:

Вечером 15 июля мы отпустили наших индейцев домой. Они были хорошими и верными помощниками, и нам очень хотелось бы продолжить поход с ними, но им нужно было возвращаться к своему рыболовному промыслу, да к тому же у нас не хватило бы на них провианта.

Сейчас мы двигались на запад вдоль реки Кичатна, и во многих отношениях этот участок оказался самым тяжелым на всем пути. Постоянные дожди, густой подлесок, быстрые ручьи и речки, трудные для прохождения склоны, а также комары и оводы – все это вкупе замедляло наше продвижение вперед. Скоро лошади лишились сил и настолько ослабли, что мы могли использовать их только в течение трех часов в сутки, причем через день. Ноги у них были сильно избиты и исцарапаны растительностью, шкура искусана насекомыми так, что на ней живого места не осталось. Из-за этого у животных развилось воспаление и что-то вроде заражения крови. Я понимал, что причина в дряни, проникающей в их организмы через открытые раны {17}.

У Данна – еще более драматические подробности этих дней:

Ночью в лагере мы заметили, что лошади начали выдыхаться. Они похудели. Вместо того чтобы щипать траву, они вставали кругом около лагеря и, не отрываясь, смотрели на нас. Что еще хуже, их ноги распухли и стали вдвое толще, чем прежде.

«Слушай-ка, – сказал Джек так, чтобы Доктор его слышал. – Еще один день этих ям с грязью и корягами, и у нас не останется вьючных лошадей». Принц согласился, но так, чтобы Доктор не слышал: кивнул головой и заметил, что они выглядят просто ужасно. Я знал, что думал он об этом еще хуже. Он был самым великим дипломатом из всех известных мне людей. Для Принца казалось невозможным обидеть кого-то или даже не согласиться с кем-то, кроме Хайрама.

17 июля. В середине дня Миллер впереди меня вел по тундре караван. Я слышал, что он все покрикивал на тощего коня, которого мы звали Побитый-Молью-Гнедой – так много шерсти он потерял. Потом Миллер остановился, продолжая колотить животное. Бесполезно. Я подошел. Коняга обессилел. Вместе с Джеком и Принцем мы его разгрузили, взяли поклажу и привели в лагерь по краю болота.

Фред сказал, что теперь лошадям приходилось слишком тяжело на очень трудном маршруте. Я повторил все это Доктору, предложив сделать двух- или трехдневный отдых, поскольку Белолобая, Буланая и Бриджит были на грани полного упадка сил. Доктор сделал непонятный жест и пробормотал: «Хм».

Принц заявил, что если мы продолжим в том же духе, то никогда не дойдем до гор. Я спросил, как бы он поступил. «Отдохнуть здесь несколько дней и пойти потихоньку, часовыми переходами, добавляя каждый день по полчаса, если лошади придут в себя». Я предложил: «Скажи это Доктору». Он ответил: «Нет, если он сам не спросит. Я всего лишь наемный».

18 июля. Дождь идет шестой день. Я попросил Доктора выйти и осмотреть со мной лошадей, но он не захотел. Как вам это нравится? Его вьючные лошади на грани, а он не обращает ни малейшего внимания. Он только пакует и распаковывает свои приборы. Интересно, а умеет ли он пользоваться теодолитом? Принц накинулся на Доктора: «Да, сэр, нам бы хотелось дойти до перевала в любом случае». Мы все находились в подавленном состоянии и раздражали друг друга; возможно, я излишне придирался к Ральфу.

19 июля. Седьмой дождливый день. Скоро у нас вырастут перепонки на ногах. Доктор ничего не говорит о продолжении движения. На лошадей опять не хочет смотреть. Похоже, ему наплевать. Опухшие ноги животных приходят в норму. Все поправляются, кроме Побитого-Молью-Гнедого.

Тронемся ли завтра? Никто не знает. Доктор сказал, что надо попробовать и посмотреть, как пойдет дело. Дурацкий принцип. Мы собираемся придерживаться схемы, предложенной Принцем, или нам конец. Доктор не хочет сообщать, будем мы идти два часа или двадцать. Он не может принять решения. Он, кажется, не владеет ситуацией.

20 июля. Мы не прошли и 300 ярдов, как Бриджит упала на колени – не потому, что провалилась в болото, а от истощения. Я закричал и побежал вперед, предлагая вернуться. Доктор не хотел этого слышать. Они с Хайрамом пытались заставить Бриджит подняться с помощью палок. Я слышал, как Хайрам приговаривал «Вставай!» и дубасил лошадь по голове, чтобы покрасоваться перед Доктором. А Миллер обругал Хайрама на чем свет стоит за эти колотушки бедного животного. Наконец им, видимо, удалось ее поднять.

Мы двигались уже добрых три часа, когда подошли к обрыву, с которого наша белая кухонная лошадь (Бриджит носила кастрюли) отказалась спускаться. Миллер принялся ее колотить, а я швырял в нее сверху комья грязи. Кое-как мы переправили Бриджит через ручей. После этого она, обессилев, легла.

Я был рассержен, побежал вперед и, увидев Доктора, начал бурно высказываться. «Данн, нет ничего хорошего в том, чтобы говорить подобным образом», – ответил он спокойно. Я вернулся с Хайрамом, и мы батогами заставили Бриджит идти вперед. Но за следующей перемычкой лошадь скатилась в яму с грязью. Мы с Миллером сняли с нее груз, вытащили из грязи, снова нагрузили и вытянули наверх к Доктору. «Я сожалею, что иногда слишком бурно выражаю свои чувства», – сказал я. А он ответил: «Данн, ты все время говоришь слишком много и слишком громко».

Все равно, сегодня вечером я счастлив – если это может кого-то еще интересовать. Как ни странно, Хайрам сам вызвался помыть посуду. Джек пробивает отверстия в оловянной тарелке, чтобы просеивать комковатую заплесневелую муку. Наконец, после того как я сказал, что он должен больше нам доверять, Доктор согласился и объявил заранее (вы только подумайте), что мы будем проходить по три часа в день, пока лошади не поправятся.

Сильнейшее напряжение путешествия не спадало. Сопровождение лошадей поодиночке через мили дерьма, варка бобов, замешивание хлеба, обжигание потерявших чувствительность пальцев о раскаленный рефлектор, ни одного лишнего часа на отдых, сушка вещей, чтобы избежать пыток ревматизма, ремонт порванных в клочья одежды и обуви, невозможность забыть журчанье ледяной воды вокруг собственной талии и сводящие с ума тучи комаров. Хайрам терпеть не мог мочить ноги, очевидно, не заботясь ни о чем, кроме собственного комфорта. Он был упрям и энергичен, хотя безумно ленив и медлителен, как старуха. Но с такими, как мы, на Аляске все могло быть куда хуже, и этот потомок французских эмигрантов был частью нашей безнадежной и бесконечной жизни.

25 июля. Ледяная вода катит камни по дну и журчит в подмышках. Хайрам взобрался на Чалого, я за ним погнался и начал колотить палкой. Хайрам вышел из себя и посреди реки поклялся, что «сделает» меня, если я еще раз ударю его лошадь. Конечно, я ударил. Добравшись до берега, он бросился на меня. Через десять секунд он лежал лицом в грязи и выплевывал гравий. Я не хотел делать ему больно. Худшими его оскорблениями были «хам» и «хулиган». На губах у него появилась пена, в голосе – плаксивые нотки, чего он только не придумывал, пока я находился в расслабленном состоянии. Наконец я повалил его в шести дюймах от болотной жижи и сказал, что или он тут замерзнет, или пообещает не переправляться верхом через протоки. Он обиделся еще сильнее, когда проходивший мимо Миллер со смехом сфотографировал нас, пока Хайрам давал обещание. «Ты так себя ведешь, будто ты тут главный, – хныкал он, – что бы ты ни делал, все правильно, а если кто-то другой ошибется, ты начинаешь ругаться». Доктор остановил караван и спросил Миллера, что случилось. «Это всего лишь Данн и Хайрам улаживают небольшой вопрос», – ответил тот. Доктор ничего не ответил. Через десять минут лишенного лошадей Хайрама в мерзкой протоке сбило течением с ног. Я вытащил его с помощью шеста. Знай наших, мы зла не держим {30}.

В конце июля караван распрощался с Кичатной и оказался в широкой ледниковой долине, по которой стал передвигаться быстрее. 3 августа путешественники нашли перевал Симпсон – глубокое ущелье, которое привело их на северо-западную сторону Аляскинского хребта. Реки, текущие в Суситну, остались за спиной.

Книга Кука:

Мы дошли до реки Кускоквим, протекающей среди гор высотой до 6000 футов, называемых из-за их окраски Терракотовыми горами. Здесь удача нам вновь изменила. Лошади опять ослабели из-за отсутствия травы, но, что еще хуже, Джон Кэрролл, болевший уже несколько дней, понял, что не может больше двигаться с караваном, и повернул назад, взяв с собой одну из лошадей для перевозки припасов. Теперь наш отряд состоял из пяти человек и тринадцати лошадей; каждая лошадь несла около 100 фунтов груза {22}.

Данн историю с Кэрроллом рассказывает полнее:

С Джеком произошло странное изменение. Неделю назад он жаловался на боли в груди и однажды, как он сказал Фреду, чуть не лег на тропе, пропустив всех вперед. А как-то от страшной слабости его дважды сбивало с ног течением в одном и том же ледниковом ручье. Доктор сказал, что у него невралгия, дал ему белый порошок и улыбнулся. Никто кроме Принца не осмеливается справляться о здоровье Джека. Никто не осмеливается с ним не соглашаться, поскольку он набрасывается на тебя за самое невинное замечание. Доктор сказал мне, что дважды «беседовал» с Джеком по поводу этих вспышек гнева. Всю предыдущую ночь Джек не спал и стонал, прижав руки к груди. Сегодня утром он тяжело дышал, как человек, бежавший через перевал. Я пошел вперед, чтобы сказать о нем Доктору. Тот спросил, не заметил ли я, какие странные глаза были вчера у Джека. Будто он сходит с ума. «Я пришел к выводу, – закончил Доктор, – что у Джека плеврит, а не невралгия».

30 июля. Доктор пришел посоветоваться. «Я думаю, Джеку лучше вернуться, – сказал он. – Это кажется жестоким, но как еще поступить? Ему не становится лучше, он слабеет, и сердце плохо работает. Если он отдохнет здесь день или два, ему, безусловно, полегчает – достаточно, чтобы преодолеть перевал и спуститься на плоту по Кичатне. У него нет ничего опасного, это не септический плеврит». Я подозревал, что Доктор просто хочет отделаться от Джека, поскольку как коновод он практически непригоден, а еды у нас не слишком много. Идея отправить больного человека в одиночку через этот мрачный перевал, чтобы затем неоднократно переплывать бешеную Кичатну и спускаться по ней на плоту 200 миль, представляется отвратительной и негуманной.

Но в палатке Джек явно оживился перед такой перспективой и предстал почти в прежнем виде. Он начал преувеличивать сложности обратного пути в своей жалостливой манере и предложил, чтобы ему дали Побитого-Молью-Гнедого, способного нести не более 40 фунтов.

Позже я серьезно поговорил с Доктором. Он этого не поймет, безжалостно подумал я, но нам нужен Побитый-Молью, чтобы другим лошадям было легче. Однако Побитый-Молью все равно не может много нести, и поскольку продукты расходуются, лошадей нужно меньше, но Гнедой почти наверняка погибнет от голода, спускаясь вдоль Кускоквима, где нет травы. «Хорошо, я узнаю, что думает Принц», – ушел от прямого ответа Доктор.

На следующее утро Доктор, зевая, поднялся до завтрака и отложил для Джека небольшой котелок, банку молока и оловянную кружку. Мы с Фредом начали пятимильную охоту на лошадей. Где-то посреди скучной тундры мы встретили Миллера, заявившего: «Джеку лучше, и сегодня он пойдет с нами». «Мне кажется, – затянул Фред, – Джек извлекает из своей болезни чуть больше положенного. По внешнему виду никогда не скажешь, сможет ли человек выдюжить в этих местах». А я вспомнил, как «старожилы» в Валдизе говорили, что по виду он единственный из нас, кто выдержит такое путешествие.

1 августа. Я предложил народу высказаться. Все хотели бы, чтобы Джек остался, хотя Доктор приводил доводы за его возвращение. Казалось, что Доктор намерен побыстрее отправить Джека, изображая при этом большую заботу. Миллер отказался голосовать, говоря, что Джек должен сам решить этот вопрос. Фред поставил условие, что если Джек останется, то кто-то должен постоянно находиться рядом с ним. Доктор передумал, разрешив ему забрать Побитого-Молью. Мы с Фредом были готовы всячески помогать, понимая, что на кону жизнь и смерть. Джек решил возвращаться после того, как два часа говорил, как он не хочет нас задерживать. Хайрам предлагал Джеку подписать заявление о том, что он покидает нас добровольно, но мы с Доктором это запретили. Это должна быть трудность, обычная для арктических условий {30}.

История, рассказанная Данном, заслуживает комментария. Внешний вид – бравый, бывалый, могучий – часто обманчив. Не раз к арктическим экспедициям автора присоединялись гиганты. Наши безумные рюкзаки в 50 с лишним килограммов казались им мелочью. Но на четвертый, если не на третий день пути с этими «легкими» рюкзаками навстречу ветру и морозу силачи – геркулесы и аполлоны – выходили из игры. Они страдали до слез, и это было видно.

Профессиональные психологи говорили, что надежность человека в экстремальных условиях главным образом связана с его внутренним согласием терпеть дискомфорт и страдания. Он должен быть согласен с этим, как с частью работы, и, возможно, должен даже получать от этого удовольствие.

В противном случае страдалец покидает строй. Он делает это открыто, заявляя, что не готов, не рассчитал силы, не знал, что будет именно так; либо держит марку, полагая, что неприлично сдаваться, или стесняясь, но в любом случае он заболевает, что в конечном итоге и избавляет его от навалившихся неприятностей. Такой «уход» из реальности можно назвать подсознательной симуляцией.

Поверить психологам нелегко, но именно так, раз за разом, случалось в трудных обстоятельствах.

Кэрролл говорил, что хотел бы вернуться вместе с индейцами. Момент был упущен, и, согласно теории (и если она верна), бедняге ничего не оставалось, как заболеть. Путешественники между тем приближались к цели. Кук рассказывает: