Помоги проекту - поделись книгой:
— А почему служащая?
— Поправим, если хотите. Домхоз?
— Нет уж, пускай служащая. А почему Лина?
— Это я виноват, — немного смутившись, сказал Туманов. — У меня дочка Лина. А отчество — евлаховское, как обычно, Николаевна. Они же, в сущности, все его дети. Другое нехорошо.
— А именно?
— Долго объяснять. Пошли к секретарю. Он — слепой, и, может быть, не заметит.
Но секретарь, даром что в снеговых очках, оказался не такой уж слепой, потому что, прочитав приказ, вернул его Туманову, свирепо сказав:
— Не выйдет.
— Почему? Ведь Николай Остапыч подписал?
— Да. Очевидно, забыл, что снежные деревья давно отцвели.
— Вы имеете в виду Снежную Красавицу? Симфориканус рацемозус?
— Да.
— Ничего не понимаю, объясните, — попросил Петя.
— Да что там, формалисты проклятые, — отведя его в сторону, проворчал Туманов. — Вы понимаете, к таким приказам вместо печати прикалывается веточка снежного дерева, а сейчас конец июля, и оно отцвело. Послушайте, а может быть, его можно нарисовать? — повернувшись к секретарю, сказал он. — У меня один парень рисует в Мастерской, что твой Репин. Как живое будет! Сам дьявол не отличит!
— Дьявол — может быть, а вот милиция отличит. Вы же на основании этого приказа будете паспорт хлопотать?
— Будем.
— Ну вот. — Секретарь снял очки, зажмурился от света и поманил Туманова пальцем. Без очков он не казался свирепым. — Попробуйте наведаться к Башлыкову, — тихо сказал он. — Он всю жизнь возится со Снежными Красавицами. Может быть, он вам поможет.
— Какой Башлыков?
— Из Отдела Узоров на Зеркальном Стекле.
— Он же на пенсии?
— Вот об этом с ним как раз говорить не следует. А то вы можете получить не снежное, а фиговое дерево, — смеясь, сказал секретарь.
— Понятно, — сказал Туманов. — Спасибо. Пошли.
Можно было ожидать, что в саду Башлыкова из Отдела Узоров снежные деревья стоят рядами, поднимая свои крупные белые чашечки среди вырезанных зубчатых листьев. Петя не удивился бы, увидев в этом саду снежных коз, гуляющих по дорожкам, усыпанным снежной крупой. Ничуть не бывало! В самом обыкновенном палисаднике их встретил старичок с сиреневой сливой-носом. Уже по этому носу видно было, что с ним лучше не говорить о пенсии. Он усадил их, разлил холодное пиво, достал телятину и стал рассказывать, как он превосходно живет. Времени сколько угодно, и он даже стал учиться на виолончели, потому что это инструмент, на котором можно, почти не умея играть, тем не менее играть очень прилично. Языки его тоже интересуют, особенно китайский, который, говорят, по упрощенному методу можно изучить в две недели.
Незаметно было, что он хотя бы в малой степени интересуется, зачем к нему зашли молодые люди, и Петя, ненавидевший неопределенные разговоры, послал Туманову тоскливо-вопросительный взгляд. Наконец, добрались до дела. Башлыков выслушал, но как бы невнимательно, с оттенком иронии, заметно усилившейся, когда Туманов упомянул, между прочим, что без него, Башлыкова, совершенно запутались среди снежных узоров на зеркальном стекле.
— Н-да. Для снежного дерева, конечно, поздновато, — сказал он. — Но, как говорится, будем посмотреть. — Он поднял вверх сухонький палец и повторил хвастливо: — Да-с, будем посмотреть.
И, выйдя в соседнюю комнату, он вернулся через несколько минут с веточкой снежного дерева. Это было самое обыкновенное симфориканус рацемозус, но ведь когда смотришь на снежное дерево, всегда кажется, что оно может расти только в сказках. Академик Глазенап, например, давно доказал, что оно как две капли воды похоже на невесту в подвенечном уборе. Но еще больше оно похоже на невесту, которая наклонилась, чтобы заколоть свой подвенечный убор, и выпрямилась, блестя глазами и раскрасневшись. Раскрывающиеся трубочки цветка осторожно откидываются назад, а розовые пестики покрыты одним из самых изящных узоров, вышитых Дедом Морозом в незапамятные времена.
— Вот-с, — сказал Башлыков с гордостью. — Какова?
Петя сказал, что красивее этой веточки он ничего в жизни не видел.
— Да-с, притом единственная. Вам повезло! И не только единственная. Последняя в Советском Союзе.
Это было впервые в жизни — перебежать улицу с сильно бьющимся сердцем и, ринувшись наискосок через пляж, радостно вздохнуть, увидев вдалеке крутящийся китайский зонтик.
Осторожно держа перед собой приказ с приколотой к нему веточкой, широко улыбаясь, Петя подошел к Снегурочке и…
И вот тут случилось то, о чем накануне сообщили по радио и что все равно случилось бы, даже если бы по радио ничего не сообщили: налетел шквал.
В пригородах он сорвал восемнадцать крыш, хотя на четырнадцать из них были предусмотрительно навалены кирпичи, старые железные кровати и прочая рухлядь. В Торфяном он забросил на колокольню двух козочек, которые очень удивились, увидев свой поселок с высоты, — им всегда казалось, что они живут в одном из самых красивых мест на земном шаре. Он сорвал вывеску с пивного зала на улице Гоголя и перенес ее на сберкассу, так что всем, идущим в пивной зал, захотелось положить свой сбережения на книжку, а всем, идущим в сберкассу, захотелось выпить.
Но, конечно, самое недопустимое заключалось в том, что он вырвал из Петиных рук приказ, а из рук Снегурочки китайский зонтик. Приказ он отправил в небо над шпилем Петропавловской крепости, а зонтик — тоже в небо, но над шпилем Адмиралтейства. Трудно сказать, что было страшнее для Снегурочки, а стало быть, и для Пети. Правда, веточка была теперь приколота к приказу, но ведь он еще не был вручен! Без зонтика она еще могла растаять!
Очевидно, не было другого выхода, как взлететь, и Петя взлетел — вот когда ему пригодились длинные ноги! Это был так называемый тройной прыжок. Но такому тройному прыжку позавидовал бы сам Олег Ряховский, который недавно в матче СССР — Америка побил мировой рекорд в этом виде легкой атлетики.
Прыжок был: пляж, крыша Эрмитажа, шпиль Адмиралтейства. Здесь был пойман за ручку зонтик. На обратном пути, действуя им, как управляемым парашютом, Петя подхватил приказ, чуть не угодивший в миску с окрошкой, которую ел какой-то голландец в ресторане на крыше «Европейской».
Взволнованный, поправляя сбившийся на сторону галстук, Петя вернулся к Снегурочке, она прочла приказ и заплакала — конечно, от радости. Как известно, у людей слезы соленые, а у снегурочек — пресные, вкуса талой весенней воды. Но она плакала, и слезы становились все солоней. Петя обнял ее — очевидно, прыжок придал ему смелости — и на своих губах почувствовал вкус этих слез. Он был талантлив, умен; его считали надеждой науки. Но даже если бы он не был надеждой науки, все равно он догадался бы, что если слезы становятся солонее, значит, Снегурочка постепенно превращается в самую обыкновенную гражданку женского пола, без особых примет.
На следующий день они отправились в Парголово, где у родителей невесты был свой маленький домик. Дети выросли, разъехались, и нет ничего удивительного в том, что старику пришла в голову счастливая мысль вылепить дочку из снега. Нехорошо было бы уехать в Москву, не простившись с ними! Но в Парголово необходимо было съездить и по другой причине. Без свидетельства о рождении трудно получить паспорт, а без паспорта невозможно прописаться, тем более в Москве. У Снегурочки не было этого свидетельства. Между тем в Парголове нашлись свидетели, которые могли удостоверить, что в таком-то году, такого-то числа, в таком-то дворе она была действительно вылеплена и действительно из снега. Это были мальчишки, игравшие в тот день в снежки во дворе.
…Нужно было еще поездить по магазинам лабораторного оборудования, а в Институте отметить командировку.
Наденькину маму нужно было встретить, а она вернулась с Брюссельской выставки и только о дамских платьях рассказывала минут сорок. К Туманову просто необходимо было заглянуть хоть на десять минут, поблагодарить и проститься. Башлыкову нужно было оставить что-нибудь на память, а ведь это очень трудно — купить подарок мужчине, изучающему китайский язык и прилично играющему на виолончели.
Словом, Петя был еле жив, когда в половине первого ночи он полез на верхнюю полку в «Стреле», стараясь не задеть длинными ногами соседей. На нижней, положив ладонь под щеку, спала Снегурочка, опустив нежные темные овалы ресниц.
В вагоне было жарко, и, свесив голову с полки, Петя время от времени посматривал на нее с беспокойством. Приказ приказом, а остерегаться все-таки не мешает. Не растаяла бы! Он не выдержал, слез и осторожно погладил ее тонкие руки. Но руки были теплые и даже — или Пете показалось — слабо пожали его широкие, здоровенные лапы.
«Может, все-таки на север податься? — подумал он, вернувшись, и натягивая на себя одеяло. — Отказался, дурак, когда меня в Новосибирск приглашали. Ну и что ж, а теперь соглашусь… Холодильник купим, — думал он, засыпая. — В город Снежное будем ездить, Снежнянского района. Летом на снежные вершины полезем. У меня второй разряд по туризму есть? Есть. Снегирей купим. Хотя снегири тут, кажется, ни при чем. Все равно, ей будет приятно».
Колеса стучали успокоительно, весело и тоже все про снегирей, снегопады, город Снежное, снежных коз, живущих на снежных вершинах…
Прочитав эту сказку, Эммануил Генрихович Казакевич неожиданно оценил ее в свете кампании против космополитизма.
— Отлично! — сказал он с веселым злорадством. — Пускай они узнают, что вам плевать на их вонючую кампанию.
— Но я не собираюсь ее печатать. Это ведь просто шутка.
— Напрасно. Я бы напечатал.
Я рассказал ему, что наш друг Николай Леонидович Степанов, возвращаясь домой с заседания в Институте мировой литературы, еще с порога кричит жене:
— В ванну! Скорее в ванну. Я весь в дерьме.
Он пользовался другим, более выразительным словом.
Прошло несколько лет, и я, взглянув на историю стекла Часовщикова с другой, реалистической точки зрения, написал рассказ «Кусок стекла». Фамилии я оставил, а фигурой оставшейся жить Снегурочки воспользовался для новой сказки «Легкие шаги».
«Новый мир» принял рассказ «Кусок стекла» к печати. И Твардовский, которому очень понравился рассказ, позвонил мне:
— Пишите больше, как говорят молодым.
Вениамин Каверин:
«Оставаться верным себе…»
Этот долгий диалог с известным советским писателем, лауреатом Государственной премии СССР Вениамином Александровичем Кавериным, начавшийся в Ленинграде во время проведения всесоюзной творческой конференции «Великий Октябрь: социалистический интернационализм, советский патриотизм и современная литература», завершился в подмосковном Переделкине, в городке писателей, где многие годы живет и работает писатель. Еще не так давно, несколько лет назад, на тихих улицах Переделкина можно было встретить Чуковского, Шагинян, Шкловского, казалось, вчера Катаева… Да, годы неумолимо бегут, и с каждым из них редеют ряды старейшин, замечательных мастеров советской литературы. Знакомый с юношеских лет по романам «Два капитана», «Открытая книга», «Перед зеркалом» и другим произведениям, Вениамин Каверин родился в 1902 году. Первая книга писателя «Мастера и подмастерья» вышла в Петрограде в 1923 году, когда автору исполнился двадцать один год. С тех пор, за более чем шестидесятилетнюю литературную жизнь Каверин опубликовал десятки романов, повестей, рассказов, новелл, эссе и пьес — широко известных читателям нашей страны и рубежом. В 1983 году вышло восьмитомное собрание его сочинений.
Каверин — живая история нашей литературы и сегодня много и плодотворно работает. Совсем недавно писатель завершил новую повесть «Силуэт на стекле», пишет роман и готовятся к выходу две новые книги «Литератор» и «Оглядываясь назад».
В те дни в Переделкине стояла настоящая зима. Реликтовый лес был занесен плотной шапкой чистого снега. Несколько часов мы беседовали с Вениамином Александровичем за чашкой чая, по традиции в его уютном кабинете. Говорили о многом: литературе, исторической памяти, прошлом и будущем, современной молодежи, о тех важных преобразованиях, которые происходят в нашей стране…
— Вениамин Александрович, ваши произведения не раз вторгались в реальную жизнь: многие читатели видели в их сюжетах отражение собственной судьбы, а иные сознательно строили свою биографию, ориентируясь на полюбившихся им героев. Ваше творчество всегда исполнено внутреннего оптимизма, равной веры в человека, в силу правды жизни и в силу правды литературы. Каких принципов вы придерживались в жизни?
— Всю мою долгую жизнь я придерживаюсь очень простых правил: быть честным, не притворяться, стараться говорить правду и оставаться самим собой в самых сложных обстоятельствах. Эти принципы я и пытался претворить в своих произведениях, в характерах моих героев. Истины эти просты, но сделать так, чтобы они тронули сердца современных читателей, — непростая задача.
— Как вы работаете? Расскажите о своем обычном дне.
— Встаю рано, в восемь утра принимаю холодный душ. После завтрака обычно работаю 3–4 часа, пишу всю жизнь от руки. Потом, после обязательной прогулки по лесу в Переделкине, обедаю и ложусь отдыхать, почти всегда с интересной книгой в руках. Без отдыха беспрерывно работать невозможно — устаю, тем более теперь. После отдыха снова ненадолго ухожу в лес, на воздух, а потом готовлюсь к следующему дню: вот тут начинается чтение, которое непосредственно связано с предстоящей работой.
Работа писателя длится беспрерывно, уйти от размышлений трудно, они возвращаются к тебе даже ночью, просыпаешься, вскакиваешь, чтобы записать пришедшую неожиданно фразу или какое-нибудь соображение, которое упустил в часы дневной работы. В этом смысле ночь продолжает день.
Оставаться наедине с самим собой трудно. Дело в том, что писатель почти никогда не остается наедине с собой — с ним всегда тот, кого Твардовский метко назвал «внутренним редактором».
— Однажды об одном из своих друзей-писателей вы сказали, что он всю жизнь страшился, что работает не в полную силу. Очевидно, и вам хорошо знакомо это чувство?
— Да, это так. Вот уже более шести десятилетий стараюсь работать в полную силу. Думаю, только тот, кто работает много, и может научиться работать в полную силу. Работая мало, многого не успеешь, многое упустишь из виду. Не узнаешь, на что способен.
Знаете, в молодости я был честолюбив и иногда корил себя за это. Но и в ту пору трезво взвешивал свои возможности, свои способности. Я не считал себя выдающимся талантом. Перед глазами был пример таких писателей, как Тынянов и Булгаков. Я никогда не смел и не смею равнять себя с ними. Это сказалось и в моей манере работать. Пишу всю жизнь трудно, медленно. Вероятно, под влиянием собственной практики у меня возникло убеждение: все, что пишется легко, почти всегда не удается.
Тынянов в течение полутора месяцев написал «Кюхлю», Стендаль за два месяца продиктовал «Пармский монастырь». Фантастика! Мои черновики занимают громадные полки, и это при том, что я переписываю свои работы не по восемь раз, как советовал Гоголь, а всего по три-четыре. Исправляю всю жизнь. «Два капитана» писались более пяти лет, а над «Открытой книгой» я работал без малого десятилетие… Правда, в то время мне очень мешали.
— Несколько лет назад в одном из своих писем Жорж Сименон писал мне, что старается как можно быстрее, в считанные недели, дописать роман, иначе его герои сведут его с ума. Как же вам удается долгое время уживаться с героями будущей книги?
— Я никогда не тороплюсь… Многолетний опыт помогает мне не спешить. Я даю моим героям пожить во мне, а себе даю пожить их жизнью. Думаю, что если не жить жизнью своих героев, характер не получится живым, близким реальному.
Виктор Шкловский как-то заметил, что в разгаре работы сама вещь начинает диктовать писателю, как ее писать. Это точно и умно. Каждый писатель, который по-настоящему трудится над книгой, всегда испытывает великое чувство художника — радость творчества и поиска. Литература — это дело всей жизни взявшегося за перо, а не дело его заработка или карьеры. Литература — это гражданский подвиг писателя.
— Вениамин Александрович, ваш роман «Два капитана» — любимая книга многих поколений, полна тайн и очарования. Еще в 1939 году только что напечатанная в журнале «Костер» первая часть романа была замечена читателями, удивила своим необычным сюжетом, сильными характерами, верой в справедливость добра, вызвала оживленную, порой догматическую полемику критиков. Девиз героя романа Сани Григорьева: «Бороться и искать, найти и не сдаваться» — всколыхнул тысячи молодых людей, побудил их энергичнее искать свое место в жизни и до сих пор вдохновляет многих и многих на поиск. Расскажите, пожалуйста, когда возникла идея романа?
— Роман «Два капитана» основан на рассказах известного генетика Михаила Ефимовича Лобашева. Я встретил его незадолго до войны. Шесть вечеров ученый рассказывал мне свою биографию. В первой части она мало чем отличалась от той, которую я воспроизвел в романе. Лобашев, как и мой Григорьев, рано остался сиротой, страдал немотой и считал, что его болезнь неизлечима, беспризорничал в детстве, также был влюблен в дочь педагога.
Но тогда меня увлекла даже не удивительная история жизни мальчика-беспризорника, ставшего доктором наук, а скорее та горячность и упорство, с которыми молодой ученый отстаивал научные убеждения. Ему пришлось выдержать тяжелейшую борьбу за свои открытия. В столкновениях с противниками и сформировался его девиз: «Бороться и искать, найти и не сдаваться»
Первую книгу романа я написал за три месяца и предложил одному из журналов. В ответ получил отказ! История молодого ученого оставалась в романе не более чем историей. Слишком скучной она получилась. Может, потому, что я не сумел основательно разобраться в профессиональных проблемах, которые волновали моего героя.
Тогда пришло решение выстроить сюжетные линии на другом фоне, более мне близком и понятном. Я выбрал Арктику, ведь тогда на глазах моего поколения развертывалось освоение этого региона. Меня интересовали подробности похода «Челюскина», легендарного дрейфа четверки папанинцев, сверхдальных перелетов Чкалова. Будучи военкором газеты «Известия» на Крайнем Севере, я ближе узнал нелегкую службу военных моряков и полярных летчиков и решил использовать этот материал для второй книги романа. Последние страницы «Двух капитанов» дописывались в госпиталях. Полностью роман был завершен в 1945 году.
— …И через год вам за роман была присуждена Государственная премия. А был ли у Сани Григорьева реальный прототип?
— Знаете, мне всегда нравились люди с твердым характером, с ясно поставленной жизненной целью. Такие люди у меня с детства были перед глазами.
Капитан Григорьев «начался» с моей встречи с одним горячим молодым человеком в санатории под Ленинградом, где я отдыхал в 1936 году. «Вы знаете, кем бы я стал, если бы не революция? Разбойником!» — мне часто вспоминались потом эти слова моего собеседника. Увидеть мир глазами юноши, потрясенного идеей справедливости, — эта задача представилась мне во всем ее значении. Я понял, что тихая жизнь провинциального городка тридцатых годов, озаренная светом арктических звезд, заключает в себе нечто большее, чем только сцены из частной жизни. Так родился главный герой «Двух капитанов».
В основу же фигуры Татаринова и истории его дрейфа были положены трагические судьбы двух реальных полярных исследователей. Для личности капитана я взял многое из образа Георгия Яковлевича Седова, а для рассказа о дрейфе «Св. Марии» — материалы дрейфа лейтенанта Георгия Львовича Брусилова на «Св. Анне».
— В своих книгах, статьях, письмах вы постоянно возвращаетесь к мыслям о достоинстве человека, порядочности, совестливости. Как вы формулируете эти понятия? Какие качества цените в людях?
— Мне кажется, что понятие «достоинство человека» неотделимо от таких нравственных ценностей, как порядочность, искренность, презрение к обману, верность слову. Человек, в котором развито чувство собственного достоинства, прежде всего живет по правде и правды требует. Поступки, из которых складывается его жизнь, честны и искренни. Сегодня, в характерном для нашего времени стремлении воздать должное достоинству человека, мы призваны прежде всего воздать должное правде.
В людях выше всего ценю мужество и доброту. Думаю, сочетание этих черт и делает человека порядочным. Эти два качества должны определять его нравственную гражданскую позицию.
Уверен — для человека совершенно незаменимо умение видеть себя со стороны, умение поставить себя в положение другого, научиться как бы отстраняться от себя с тем, чтобы в критических ситуациях жизни оказаться самому себе строгим и беспристрастным судьей своему делу, слову, поведению.
— Вениамин Александрович, некоторые ваши повести — «Школьный Спектакль», особенно последние — «Загадка» и «Разгадка» — посвящены проблемам воспитания молодежи. Какую роль в процессе формирования личности вы отводите семье?
— Я часто задумываюсь над тем, чем отличается современная молодежь от своих ровесников 20—30-х годов. И удивляюсь: откуда берется у иных подростков и юношей черствость и циничное равнодушие, высокомерие, а то и невежество и ханжество? На эти вопросы я попытался ответить в этих повестях.
На мой взгляд, не все подростки получают в наши дни в семье и школе должное нравственное воспитание. Беда начинается с детства. Родители много заняты на работе, на домашнее же воспитание часто не хватает времени, а ведь благоприятная семейная атмосфера для подрастающего человека бесценна. К сожалению, она часто отсутствует. Благополучная семья, которая чтит традиции своих предков, — залог нормального развития целого поколения. Не следует никогда забывать: хорошие дети — наша радость и гордость, плохие — это возмездие за наши ошибки воспитания. И школа именно в этом случае должна и обязана играть особую роль, но часто она ее не играет.
Знаете, старая гимназия, хотя и имела ряд серьезных недостатков, тем не менее давала образование несравненно более высокое, чем современная школа. Чем объяснить этот парадокс? Тем, что нас учили более подготовленные преподаватели, отлично знающие свое дело. Не было Академии педагогических наук, не было бесконечных, каждые пять лет, перемен в системе школьного преподавания, которые не дают возможности упрочить славные школьные традиции.
Хороший учитель, на мой взгляд, должен понимать ученика как человека прежде всего, потом уже как подчиненное ему лицо, судьба которого в определенном смысле зависит от него. Незнание учеников, непонимание их, психологическая глухота — это большое зло. Надо постараться, чтобы учителя были людьми не просто с высшим образованием, но и интеллигентами в истинном значении этого слова. Настоящий педагог, любящий и глубоко знающий свой предмет может дать школьнику то, что он не всегда получает в семье: научить широко мыслить, показать историческое значение прошлого, привить интерес и любовь к своему предмету, искусству, наконец любовь к Родине. Я знал таких учителей — ялтинских педагогов Саньковых.
Надеюсь, нынешняя школьная реформа в этом смысле должна изменить существующее положение. Ее цели совпадают с давнишними моими взглядами на необходимость воспитания у юношества долга, чести и мужества. Я однажды писал, что нужно ввести еще один предмет — «Совесть». Человек должен быть воспитан с детства на необходимости слышать и говорить правду. И школа должна играть первостепенную роль в этом деле. Я хотел бы, чтобы сегодняшние молодые люди, в которых мы верим и на которых надеемся, были самими собой, чтобы в них победили чувства доброты, совести и правды.
— …Как у вашего героя недавней повести «Летящий почерк»?
— Да, в этой повести я рассказал о юноше, который отказался поступать в институт и нашел свое призвание на производстве. Он по характеру близок своему деду, который во имя любви отказался от собственного благополучия, блестящей карьеры. Мой герой не выдуманный. Несколько лет назад он сам пришел ко мне за литературной консультацией и рассказал о своей судьбе. Сейчас ему тридцать восемь лет, работает слесарем-монтажником и пишет талантливую публицистику.
— Что вы вкладываете в понятие — культурный человек?
— На мой взгляд, бесспорными признаками подлинно культурного, интеллигентного человека являются: умение вести себя с достоинством в любых ситуациях жизни; самосознание, здоровая оценка своих возможностей и умение привести в соответствие с ними свои намерения; умение сохранить профессиональное отношение к делу, которому ты служишь; умение держаться своей нравственной позиции, верить своим нравственным принципам; умение поставить себя на место другого человека; умение поддерживать и сохранять дружбу,
К сожалению, за последние годы это понятие девальвировалось, а должно быть наоборот!
Поделиться книгой: