Снегурочка и космополитизм

— Карамзин как-то заметил: «История, завет предков потомству, дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего». Насколько важно сегодня знание своего исторического прошлого?

— Убежден — движение вперед невозможно без знания прошлого. Надеяться на будущее, не понимая и не ощущая прошлого, — большая ошибка.

Прошлое всегда раскрыто не до конца. Знание истории помогает избежать многих негативных явлений быстротекущей современности. Что греха таить, мы часто забываем об уроках прошлого, оглядываемся на него с опаской. Как легко подчас мы предаем забвению события, имена, обстоятельства — то, что было когда-то частью нашей культуры, символом наших достижений? Мы не задумываемся о том, что любой из нас не случайный гость мироздания, а звено великой непрерывной цепи бытия. И в этом смысле все мы — творцы истории. Да, каждый по-своему, но — каждый! Всем нам, писателям или неписателям, надо обладать историческим взглядом. Мы должны понимать, что над нами — знак истории, что мы не только от нее в зависимости, но и ее творцы. «Вхождение в историю» — это не только знание конкретных событий и имен, но и умение «дела давно минувших дней» осмыслить, понять. Думаю, в этом нашему читателю помогут выход в свет долгожданные собрания сочинений Карамзина («История государства Российского»), Соловьева («История России с древнейших времен») и Ключевского («Курс русской истории»).

Мы должны учиться у прошлого, познавать его. И в этом отношении вы, дорогой Юрий Борисович, как руководитель и создатель всесоюзной комплексной экспедиции «Нево» по пути «из варяг в греки» вместе с единомышленниками и учеными сделали большое патриотическое дело, обратив взгляд многих молодых людей на нашу древнюю историю, на наши корни. Такие историко-патриотические походы надо всегда поощрять, приветствовать, знание истории нашей Родины необходимо каждому культурному человеку — гражданину и патриоту.

— Начиная с автобиографической трилогии «Освещенные окна» (позже — книг «Вечерний день» и «Письменный стол»), в вашем творчестве и в общественной деятельности одним из ключевых слов становится — память…

— Память — это ключ от былого. Иногда этот ключ тяжелее замка. Если прежде я пользовался ключом воображения, то теперь в моих руках другой ключ — память. Я прожил большую жизнь, многое видел, пережил, многих знал. Вспоминая в этих книгах детство и юность, разочарования и успех, друзей и врагов — прожитые годы, я ощущаю необходимость вглядеться в прошлое, понять, что сделано и чего не сделано в жизни. Для людей моего возраста стремительность потока истории особенно ощутима.

— Вениамин Александрович, во многих ваших книгах вы размышляете об ответственности, нравственности и, достоинстве ученого. Если я не ошибаюсь, в «Открытой книге» впервые в художественной литературе один из ваших героев — Дмитрий Львов — на научной конференции выступил с парадоксальной для того времени идеей о вирусной природе злокачественных опухолей…

— Люди науки, с которыми я в жизни много общался и дружил, стали героями многих моих книг по очень простой причине: они вынуждены говорить правду, так как их работа всегда может быть проверена другими исследователями.

В молодости, в Ленинграде, я был близок с Абрамом Федоровичем Иоффе, Николаем Николаевичем Семеновым и другими — они активно участвовали в нашем научно-литературном обществе, созданном в то время при Союзе писателей. Позже, живя в Москве, общался с физиком Петром Леонидовичем Капицей, геологом Александром Леонидовичем Яншиным. Это были не только выдающиеся ученые, но в высшей степени интеллигентные люди, прекрасно разбирающиеся в литературе и искусстве. Они не раз помогали мне — консультировали в сложных вопросах науки.

Прообразом ученого-медика Львова в романе «Открытая книга» стал мой старший брат Лев Александрович Зильбер, академик АМН СССР, известный микробиолог и иммунолог, один из создателей вирусной теории рака. В молодые годы он оказал на меня большое влияние своим целеустремленным характером, широким кругом интересов и друзей, среди которых был Юрий Тынянов, ставший впоследствии моим учителем в литературе и другом. Вообще профессиональная деятельность старшего брата и его коллег послужила материалом для многих моих произведений.

А вот прототипом моей героини Тани Власенковой была создательница первого советского пенициллина профессор Зинаида Виссарионовна Ермольева, с которой мы дружили много лет.

— Перечитывая эти книги, особо выделяешь те мысли и суждения, которые так созвучны сегодняшнему дню: обличающие косность и авантюризм, бюрократизм и приспособленчество в науке. В «Двойном портрете», создавая образ биолога Снегирева, вы имели в виду противоречивую фигуру академика Лысенко и его клан? Сейчас ваш роман во многом перекликается с произведением Владимира Дудинцева — романом «Белые одежды».

— В пору, когда я писал «Двойной портрет» — о деятельности, связанной с ложной теорией академика Лысенко, которая столь драматически преломилась в судьбах честных ученых и в немалой степени извратила развитие отечественной биологии, — рукопись попала к Ю. Тынянову. Он вернул ее мне, сказав, что к явлению, которое требует очень глубокого проникновения, я отнесся поверхностно, описав его так, что скрытым оказалось его главное противоречие.

Дело в том, что в то время мы плохо знали, как же на самом деле обстоят дела, не отдавали себе ясного отчета в подлинной сущности людей типа Лысенко. Не хватало воздуха гласности и демократии. Так незнание или полузнание правды сказалось на моей литературной работе, а это в конечном счете наносит урон профессиональному достоинству писателя. Однако в последнем варианте романа мне, кажется, удалось показать торжество правды над ложью и обманом, торжество доброты и мужества над трусостью и делячеством. Помню, после выхода романа в свет, в 1964 году, Корней Чуковский написал мне: «…Вы показываете на живых и необыкновенно убедительных примерах, какова была та атмосфера, в которой рождались Лепешинские, Лысенко, Презенты и другие…»

В романе «Белые одежды» Дудинцев смело и открыто, а главное убедительно показал, как в условиях трудной борьбы пробивается истина, побеждает сила человеческого духа, торжествует вера в правду и справедливость.

— В годы Великой Отечественной вы были военным корреспондентом. Какими фронтовыми впечатлениями особенно дорожите?

— Мне памятны бои осенью сорок первого года под Ленинградом. Я часто выезжал на фронт, особенно в дивизию ополченцев, державшую оборону под Славянкой. О тех фронтовых поездках написал эссе для журнала «Новый мир».

В те суровые годы подвиги совершались не только на фронте. Проявления героизма каждый день наблюдал и в блокадном Ленинграде. Видел детей, которые в свои двенадцать-четырнадцать лет, пережив гибель родителей, голод, холод, продолжали бороться против смерти, вносили свой вклад в Победу, наравне со взрослыми работали на станках, в госпиталях, находились на огневых позициях. Это об их мужестве я написал в 1942 году рассказ «Самое необходимое». По горячим следам создавались рассказы «Кнопка», «Русский мальчик», «Кукольный мастер» и другие. Всего за годы войны написал тридцать два рассказа, основанных на подлинных фактах.

В Ленинградском отделении ТАСС я пробыл не так долго, сказалась блокада, сильно пошатнулось здоровье, и меня перебросили на Большую землю. Получив месячный отпуск для отдыха, занялся розыском семьи, с которой в начале войны были потеряны всякие связи.

На Северный флот, в Полярный, я приехал военкором «Известий». Здесь я ближе познакомился, а потом и подружился с подводниками и летчиками-торпедоносцами. Эти мужественные, сильные люди и сегодня у меня перед глазами…

— Вероятно, на основе этих впечатлений создавались не только вторая часть «Двух капитанов», но и повесть «Семь пар нечистых», и роман «Наука расставания»?

— Знаете, я долго не писал о том, чему был свидетелем в те годы. Военная тема заняла огромное место в нашей литературе, и мне казалось, что я не сумею сказать свое слово. Прошли годы. Перебирая в памяти события той поры, я как-то вспомнил очень трогательную и трагическую историю любви одного из офицеров-подводников. Я был свидетелем, как встретился он в Полярном с невестой. Они провели вместе всего несколько дней. Потом моряк ушел в поход, по возвращении из которого они хотели расписаться. В Полярном загса не было, поэтому будущие супруги собирались в Мурманск. Но поездку неожиданно пришлось отложить: командование срочно направило командира подводной лодки в новый сложный поход, из которого он не вернулся. Девятнадцатилетняя девушка осталась одна, так и не став женой любимого человека… Эти острые воспоминания были побудительным мотивом для создания романа «Наука расставания».

— Вы прожили в Ленинграде двадцать пять лет. Это были годы студенчества, литературного дебюта, годы обретений и потерь, новаций, обостренного поиска своего слова, манеры выражения. В нашем городе вы сдружились с «Серапионовыми братьями»…

— Знаете… (пауза, писатель задумался) Ленинград всегда был мне дорог и останется как город моей молодости, первой любви и литературного дебюта. В те годы я жил на Греческом проспекте… В городе на Неве получил хорошее историко-литературное образование. В 1923 году, когда в издательстве «Круг» вышла моя первая книга («Мастера и подмастерья»), окончил Институт восточных языков, а годом позже — этнографо-лингвистский факультет университета. В те годы судьба свела меня с Юрием Тыняновым, Виктором Шкловским, Борисом Эйхенбаумом, которые поначалу были моими учителями, а впоследствии стали друзьями и единомышленниками. Не могу не вспомнить маленькую литературную группу «Серапионовы братья», с которой в 1921 году свел меня Шкловский. Ее горячо поддерживал Горький, которому я многим обязан как писатель. Он внимательно и, главное, участливо следил за нашим творческим развитием. Тогда мы собирались в Доме искусств. «Серапионы» — в группу входили Константин Федин, Всеволод Иванов, Николай Тихонов, Михаил Слонимский, Елена Полонская, Лев Лунц, Николай Никитин и Михаил Зощенко — были содружеством молодых литераторов, вернее братством. Это подчеркивалось и в шутливых прозвищах, у меня — «Брат алхимик», и в нашем приветствии: «Здравствуй, брат. Писать очень трудно». Наши братские узы сохранялись годами. О Михаиле Зощенко, своем близком друге, человеке горькой судьбы, преступно оклеветанном в те годы грубыми и несправедливыми выпадами, хочу сказать особо. Я считал и считаю его очень крупным писателем. В годы бессовестных нападок на нас я энергично поддерживал не только Зощенко, но также Даниила Хармса, исчезнувшего навсегда в тридцать седьмом, Николая Олейникова с его тоже трагической судьбой…

В начале тридцатых годов в Ленинграде состоялся мой дебют и как драматурга, мои пьесы «Чертова свадьба», «Актеры», «Большие надежды», «Дом на холме» и другие ставились в ленинградских и московских театрах, но… вскоре я понял, что моя драматургия слабее моей прозы.

— Что вы думаете о современной литературе, ее будущем, о молодых писателях? Не кажется ли вам, что само понятие «литератор» сегодня несколько потускнело?

— На мой взгляд, наша сегодняшняя литература порой оказывается весьма поверхностной по содержанию: она не всегда затрагивает глубокие нравственные проблемы жизни, часто глуха и слепа ко многому, о чем надо кричать, говорить вслух.

Многие писатели берутся за мелкие, легковесные, банальные темы. Многие, что греха таить, научились весьма ловко создавать произведения, в которых читателю преподносится этакая приглаженная полуправда. Профессиональные знания многих наших литераторов очень неглубоки: плохо знают нашу древнюю, а также необычайно богатую литературу XIX века, не говоря уже о зарубежной. Отсюда и недостаточность отражения всей панорамы, всей целостной картины нашей жизни. Сегодня фактов, заслуживающих пристального внимания писателя, очень много. Оставаться к ним равнодушным, безразличным — для литератора непростительная ошибка.

Волнует и то, что в последние годы в литературных кругах притворство, уклонение от правды стали, к сожалению, нередким явлением. Писатели двадцатых годов, к которым я принадлежу, относились друг к другу с любовью, уважением, интересом. Сейчас многие заботятся почему-то о себе, а не о литературе. Скажу больше — иные писатели, художники, музыканты предают свое искусство за положение и карьеру…

— Но ведь об этих негативных явлениях более пяти лет назад на съезде писателей говорил Федор Абрамов, который в открытую сказал тогда об истинном положении дел в Союзе писателей СССР и в стране в целом…

— Да, но к нему тогда не прислушались. Это был крик тонущего в океане равнодушия и беспринципности… А разве это нормально, что иные замечательные правдивые произведения годами оставались недоступными широкому читателю? Спрашивается, почему у нас издаются многотомные собрания второстепенных писателей, но нет до сих пор необходимых собраний Тынянова, Булгакова, Пастернака, Платонова, Ахматовой, Цветаевой… Не пора ли снять грубые, бессовестные, лживые обвинения с Мандельштама, Ахматовой, Зощенко, а с «Серапионовых братьев» — клеймо реакционной группы? Кто будет отрицать, что с «Мастером и Маргаритой» Булгакова свежий воздух ворвался в нашу литературу? Самое пагубное, что наблюдается сегодня в нашей литературе и культуре» — это поверхностность и разобщенность. Мы постепенно теряем те черты духовности, которые существовали в них исторически.

Обо всем этом — теневой стороне нашей литературы, о трудном мучительном ее пути через крутые десятилетия, загубленных судьбах, предательстве, обманутых надеждах я пишу в новой книге «Эпилог». Надеюсь, она будет опубликована. (Вопрос о ее публикации в настоящее время рассматривает журнал «Дружба народов». — Ю. Ж.)

По мере возможности следя за литературным процессом, особенно за молодыми авторами, сделал для себя вывод: многие торопятся писать. А ведь в писательском деле главное — не торопиться, не спешить. Почему же торопятся? Потому что жаждут славы, хотят быть знаменитыми, не задумываясь о том, что слава писателя оплачивается тяжелым постоянным трудом. Именно эта черта в литературе последних лет меня особенно огорчает. Ведь чем стремительнее молодой литератор хочет добиться признания, тем больше пройдет времени, прежде чем он его добьется.

А вообще талантов много. Ко мне часто обращаются начинающие литераторы за советом, и я с удовольствием занимаюсь ими. Никому не отказываю в помощи и горжусь этим. Есть и ученики — молодые прозаики, за творчеством которых внимательно слежу: Нина Катерли, Владимир Савченко, Елена Ованесян.

Сегодня писатель должен с особенной отчетливостью видеть преобразования в нашей жизни. Должен остро чувствовать, что, с его точки зрения, происходит в обществе. Должен пристальнее вглядеться в себя, на основе своего собственного опыта осмыслить выработанную человечеством шкалу нравственных ценностей. Должен ответить на вопросы, которые всегда волновали нашу литературу: как жить, как быть дальше, как найти мужество говорить правду, как бороться со злом и невежеством, как найти выход к добру и справедливости. Литература — зеркало общества, и оно всегда отражает картину жизни, полную размышлений о прошлом и настоящем.

Сегодня каждый человек, писатель или неписатель, должен спросить себя: что ты сделал для страны, общества, государства? Этот вопрос — граница между теми, кто живет и работает для себя, и теми, чья жизнь связана с интересами страны.

Литература и искусство не могут изменить жизнь, но изменить жизнь без их активного вмешательства невозможно. Каждая серьезная книга, обращенная к сердцу, разуму и совести читателя, должна быть активным участником нашей борьбы за лучшее в человеке, за утверждение высоких принципов нравственности, чести, справедливости и благородства. Путь к торжеству правды литературы труден, но мы должны его пройти.

Сегодня мы уже дышим нашим будущим, и мне думается, что есть все основания надеяться, что оно будет счастливым для нашей многострадальной литературы.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших пристрастиях и увлечениях, ведь вы, насколько я знаю, много лет занимались спортом?..

— Это верно! В молодости и в зрелом возрасте активно занимался большим теннисом, плаванием, туризмом — любил много путешествовать. Поездил по стране, были многочисленные зарубежные турпоездки… О своих путешествиях, как и вы, я всегда вспоминаю с удовлетворением. Теперь, в старости, занимаюсь только утренней гимнастикой и шахматами.

Очень люблю музыку, без нее не могу. Я сам из музыкальной семьи: отец был военным дирижером, мать окончила Московскую консерваторию. Слушаю в основном классические произведения, особенно люблю Баха. Музыка помогает отдохнуть после работы, помогает думать и размышлять.

У телевизора вечера заканчиваю редко: в старости не хочется бесцельно тратить драгоценное время. Но хорошие, интересные передачи смотрю обязательно. Иногда по вечерам принимаю кого-нибудь из друзей.

Много читаю. Читать я начал с восьмилетнего возраста и остался верен этому пристрастию всю свою жизнь. Чтение помогает в работе, учит многому — мышлению, наблюдательности, новизне взгляда. Не так давно меня поразила повесть Василия Быкова «Знак беды». У этого замечательного писателя, которого считаю одним из лучших сегодня, редкий талант рисовать подвиг как дело естественное для достойного человека. В последнее время запомнились произведения Валентина Распутина, Василия Белова, Даниила Гранина, Виктора Конецкого, Анатолия Рыбакова.

— Вы получаете большую почту. О чем пишут ваши корреспонденты?

— Письма разные: благодарности, исповеди, просьбы о помощи. Во многих из них содержатся отклики на мои произведения. Особенно много писем получил от молодых людей после публикации повестей «Загадка» и «Разгадка». По письмам сужу, как читатели восприняли ту или иную книгу. Было и так, что одна книга осталась вовсе без писем — повесть «Неизвестный друг». Это заставило меня задуматься над причинами неудачи и отказаться от некоторых литературных приемов.

Вообще с письмами у меня связано очень многое. Как-то, несколько лет назад, знакомый профессор принес мне письма малоизвестной талантливой художницы. Они послужили новым поводом для размышлений о живописи, подтолкнули создать образ Лизы Тураевой. Я написал тогда мой лучший, как считаю, роман — «Перед зеркалом».

Во многом на письмах друзей и читателей основаны книги «Вечерний день» («Письма, встречи, портреты»), «Письменный стол», одна из последних повестей «Заветная черта». Книга «Литератор», также основанная на письмах, скоро выходит в издательстве «Советский писатель».

— Думаю, не ошибусь, — с годами ваша проза по-прежнему полна оптимизма, стала более динамичной, молодой…

— Спасибо за комплимент, сударь!.. Меня всю жизнь дразнили, что я неисправимый оптимист. Так оно и есть. Мой друг Илья Эренбург говорил: мы вытащили с тобой счастливый билет в лотерее…

Мой любимый афоризм — слова Пикассо: «Надо потратить много времени, чтобы стать, наконец, молодым».

— Вениамин Александрович, что бы вы хотели пожелать читателям журнала «Аврора»?

Каверин берет ручку и пишет:

Молодым читателям журнала «Аврора». Желаю вам, дорогие друзья, оставаться верными себе в самых тяжелых и рискованных обстоятельствах жизни. Желаю вам научиться ставить себя на место другого — друга или врага — человека, которого вы любите или которого ненавидите. Желаю вам заслуженного, а не упавшего с неба счастья. Желаю вам прожить, смело отражая любые удары судьбы. Будьте мужественны — это поможет вам пережить потери, неизбежные для всех, кто не отступая, твердым шагом идет по намеченному пути.