Снегурочка и космополитизм

Вениамин Каверин

Снегурочка и космополитизм

Рассказ

Задумывались ли вы когда-нибудь о том, какой сложный путь проходит в литературе замысел до его воплощения?

В 1949 году на советскую театральную критику свалилось с потолка грозное обвинение в космополитизме.

Идея могла возникнуть только в больном мозгу. Говорят, что за двадцать лет до возникновения этой идеи, знаменитый невропатолог и психиатр Бехтерев, осмотрев Сталина и найдя серьезные психические отклонения, на другое утро был найден в номере гостиницы мертвым.

Но, может быть, и не Сталин, а кто-нибудь другой из его окружения придумал эту опасную кампанию.

Согласно энциклопедии Брокгауза, космополитизм «вытекает из сознания единства человеческого рода, в силу чего интересы отдельных государств и народов подчиняются общему благу человечества, как целого… Преданность в человеческих интересах не исключает патриотизма». Такой точки зрения придерживался, например, Миклухо-Маклай, считавший себя космополитом.

Но БСЭ считала (в 1953 году), что космополитизм — «реакционная буржуазная идеология, отвергающая национальные традиции и национальный суверенитет».

Словом, время было, мягко говоря, невеселое. Но именно в это время я услышал любопытную историю, не имевшую ни малейшего отношения к этому высосанному из пальца позорному мероприятию.

Молодой физиолог, конструктор приборов, приехал в Ленинград, надеясь достать какое-то особенное стекло, обладающее свойствами, необходимыми для его последнего прибора. Это стекло создал несколько лет тому назад старый ученый (фамилию я забыл, скажем, Часовщиков). Оно никому не пригодилось, Часовщиков напечатал о нем несколько строк в научном журнале, и оно было забыто.

Но молодой физиолог приехал в Ленинград не только за этим стеклом. Он никогда не был в Ленинграде, а между тем нежно любил его. Он изучил его историю, он прочел о нем все, что было и не только по-русски.

И долгожданная командировка не сложилась. Чтобы получить это стекло Часовщикова, он должен был примирить двух его учеников, поссорившихся далеко не случайно — один предал другого. И, разумеется, примирить их не удалось. А увидеть Ленинград тоже не удалось — два дня он безотрывно занимался добыванием стекла, а на третий, последний, день Ленинград предстал перед ним как за толстым, запотевшим стеклом — в моросящем дожде и тумане.

Сначала я решил рассказать эту историю в форме небольшого рассказа. Но сквозь волшебное стекло Часовщикова мне почудились смутные, но соблазнительные очертания моего любимого жанра — сказки.

Я написал ее в два дня. Это была очень веселая работа, чем-то напомнившая, как это ни странно, новеллы «Декамерона» как известно, они рассказываются во время чумы.

Вот эта сказка.

1

Петя Углов, молодой ученый, приехавший в Ленинград, чтобы получить вечный лед, без которого, как это недавно выяснилось, он не мог закончить свой аппарат, целый час в ожидании директора бродил по Институту Вьюг и Метелей. Он узнавал много интересного. Вечный лед есть и никому не нужен, но выдать его нельзя, разве заимообразно. Впрочем, заимообразно тоже нельзя, потому что московский вечный лед на десять тысяч лет моложе ленинградского, и менять никто не захочет. Просить нужно не меньше килограмма, иначе не оформит бухгалтерия. Директор Института Евлахов — душа-человек, но со странностями: летом зол и меланхоличен, зимой свеж и болтлив, любит холод и всегда удивляется, что сотрудники предпочитают отдыхать летом.

Институт был прекрасный, недавно построенный, с просторными коридорами, переходящими в маленькие залы, где можно было посидеть, покурить. Залы особенно понравились Пете, у которого это занятие — думать и курить — всегда занимало в жизни немалое место. Из окон был виден пляж под Петропавловской крепостью, и, когда секретарша сказала: «Зайдите попозже», Петя решил искупаться. Это тоже было одно из любимых занятий.

2

После хлопот в Институте, где все были заняты делом, ему показалось странным увидеть сразу так много голых людей, лежавших или бродивших по пляжу. Петя разделся, нырнул чуть ли не до середины Невы, а потом долго лежал на спине, наслаждаясь прохладой. Наконец, он вылез на берег и сел, обхватив руками колени. Голенькая девочка лет четырех играла недалеко от него — сделала печку из песка и сажала в нее куличи. Он подсел к ней и тоже сделал большой красивый кулич.

— Как тебя зовут?

— Надя. А тебя?

— Петя. А где твоя мама?

По-видимому, маме было запрещено солнце, потому что она сидела под китайским зонтиком, с книгой на коленях, в светло-желтом платье, лежавшем ровным кругом на песке, точно она сперва покружилась, а потом села, как бы это сделала девочка, надевшая длинное платье.

Это и было первое впечатление: два светлых круга — зонтика и платья и тонкие руки с книгой, опустившиеся на колени. Потом он увидел ее лицо, задумавшееся, с нежным овалом, приятное, но обыкновенное, как ему показалось.

— Это не мама.

— А кто же?

Соседка. Она под зонтиком, но не потому что больна. Просто она Снегурочка и боится растаять. Она бы давно растаяла, но Наденьку не с кем оставить. Впрочем, мама приезжает на днях.

Больше они не стали печь куличи, а построили дом с настоящей дверью из спичечного коробка, которая открывалась и закрывалась. В таком доме мог жить кто угодно, даже мышка-норушка, но они поселили туда двух человечков, тоже из спичек, а третий, с длинным носом, устроился на крыше.

Снегурочка иногда отрывалась от книги и смотрела на них, и тогда Петя начинал говорить с Наденькой, волнуясь и слыша свой неестественный голос. Он бы давно подошел, но эти трусики! И главное, эти ноги — голенастые, как у страуса, с некрасиво отогнутыми большими пальцами и длинными — он носил сорок шестой номер — ступнями! Наконец, решился.

— Извините, мы не знакомы. Но Наденька сказала мне, что вы… Я прежде никогда не видел, только в театре. Она говорит… Не знаю, это очень странно… будто вы можете растаять…

— Да. А почему вам кажется это странным?

Она была беленькая, а ресницы черные, и каждый раз, когда она взмахивала ими, у Пети — ух! — куда-то с размаху ухало сердце.

— Но неужели ничего нельзя сделать?

— Едва ли. Вообще, если бы не Доброхотовы — это Наденькины родители — я бы давно растаяла. Они уехали, а Наденьку взять с собой почему-то было неудобно. Вот они и попросили. Но, знаете, как это было трудно!

— Кого же они попросили?

— Деда Мороза.

— Здравствуйте! — смеясь сказал Петя. — Это еще что за личность?

— А это очень почтенная личность. Он сейчас директор Института Вьюг и Метелей. Или, кажется, заместитель директора по научной части.

— Как его фамилия?

— Евлахов.

— Николай Остапыч?

— Да.

— Так это он разрешил?

— Да. Но только до августа.

— Как до августа? Значит, осталось только четыре дня?

— Разве? Ах да.

Она печально взглянула на него, и у Пети снова взлетело, а потом — ух! — с размаху ухнуло сердце.

3

Евлахов, плотный, с седеющей бородой, с крепким бесформенным носом между розовых щек, встретил его, бесцеремонно подняв навстречу руку с растопыренными короткими пальцами. Это значило — пять минут, больше он, к сожалению, уделить не может.

— Да, очень интересно, желаю успеха, — выслушав Петю, сказал он. — Но этими делами у нас занимается Отдел Ледников. Вы там были?

Петя ответил, что был и что оттуда его направили в Отдел Ледников и Льдинок, а там сообщили, что без директора нельзя выдать ни грамма.

Евлахов пожал плечами.

— Ладно, давайте ваше заявление сюда, — сказал он, быть может, почувствовав железную хватку в этом молодом человеке, уставившемся на него упрямыми детскими глазами. «Выдать» — написал он и вернул Пете заявление. — Честь имею.

Но Петя сделал вид, что не понимает этого старомодного выражения.

— Николай Остапыч, извините, у меня к вам еще одно дело. — Он рассказал о Снегурочке. — В сущности, речь идет только о продлении срока. Ну, скажем, до осени.

Евлахов усмехнулся:

— Знаем мы эти продления: сперва до осени, потом до зимы, а зимой… Не могу.

— Николай Остапыч!

— Послушайте, хотите вы выслушать совет старого человека? Не связывайтесь! У нее нет ни паспорта, ни свидетельства о рождении. Она числится давно растаявшей, и то, что она сидит где-то на пляже под солнцем — вообще бессмыслица, противоречащая всем законам природы. И потом, вы кто, кандидат?

— Да.

— Вот видите, — сказал Евлахов. — А она? Сейчас она Снегурочка и мила, пройдет полгода и она превратится в самую обыкновенную снежную бабу.

— Николай Остапыч! — Петя приготовился долго говорить.

— Не могу, — Евлахов позвонил, вошла секретарша. — Проводите товарища. Не могу.

4

Еще утром, до Института, он съездил на Васильевский, в Мастерскую Искусственных Снежных Обвалов, и там ему показали одну интересную штуку. Теперь, вернувшись в гостиницу, он принялся чертить ее на папиросной коробке. Что, если этой штукой в его аппарате можно заменить другую, более сложную штуку? В два часа ночи он скомкал чертежик: нельзя. И он вытянулся между простынями, убедившись с удовольствием, что кровать достаточно длинна, и его ноги, следовательно, не будут торчать между прутьями, как это нередко случалось.

Всегда он засыпал, очень быстро. Для этого нужно было только перестать думать и начать вспоминать. Но сейчас, когда он начал вспоминать, девушка под китайским зонтиком появилась перед ним, как будто только и дожидалась, когда Петя ляжет и закроет глаза. Она сидела, опустив книгу на колени, и солнце, от которого она заслонилась, все-таки золотило волосы, разделенные нежной полоской пробора.

Петя был холост, хотя и полагал, что жениться, по-видимому, необходимо. Но ему казалось, что жена изменит весь уклад его жизни. Уклада никакого не было, а была полупустая комната, а в ней горы разного происхождения и назначения: горы окурков, горы книг на полу, на окне, на диване, горы грязного белья, над которыми Петя скорбно задумывался раз в полгода. Уклад фактически заключался в том, что, придя с работы, Петя укладывался на диван, курил и думал. Но как раз это, быть может, и не понравилось бы жене, которая могла заговорить с ним или даже потащить куда-нибудь в гости. Думая о женитьбе, он всегда жалел себя, что вообще случалось с ним очень редко. Но на этот раз он пожалел не себя, а Снегурочку, которая, по-видимому, должна была все-таки растаять. Ему стало жарко от этой мысли; он взволновался и уснул, как всегда, когда начинал волноваться.

И вот тут случилось то, что все равно случилось бы, даже если бы он не уснул: по радио сообщили, что завтра над Ленинградом в таком-то часу пронесется шквал силой в столько-то баллов. О шквалах обычно не сообщают по радио, а тут не только сообщили, но даже посоветовали: птицам сидеть по гнездам, а ночным сторожам привязать к ногам что-нибудь тяжелое, потому что они, как известно, не могут уйти с поста даже в самую плохую погоду.

5

Выспавшись, он с утра поехал за вечным льдом и заодно — в Мастерскую Снежных Обвалов — поговорить о своем аппарате. Заведующий был занят на производственном совещании, но Петя не потерял времени даром. Чертежик был разглажен на колене, и оказалось, что он все-таки может пригодиться, но не Пете, а как раз заведующему, довольно мрачному парню, тоже строившему прибор, причем, кажется, без благословения начальства. Фамилия его была Туманов. Он долго слушал Петю с недоверием и вдруг просиял, оказавшись очень симпатичным со своей, слегка скошенной, квадратной физиономией.

— Вот это да! — сказал он с восхищением и сразу же стал совать в чертежик какие-то кривули, которые должны были довести до конца Петину мысль. — Спасибо. Послушайте, а с чего это вы?

— Да просто так, — сказал Петя, — Я подумал, что вам пригодится.

— Пригодится! Да ведь вы же, как дважды два, доказали, что мы запутались в ерунде. Теперь все решено! И как просто! Главное, старик — вот кто будет в восторге!

— Какой старик?

— Евлахов. Это его работа. То есть моя, но все равно как бы его. Он мой научный руководитель.

— Дед Мороз?

— Ну да. Что с вами? Вы побледнели.

— Это потому, что мне захотелось спать. Мне всегда хочется спать, когда я волнуюсь.

— Почему вы волнуетесь?

— Потому что…

И Петя рассказал о Снегурочке,

— Подпишет, — решительно скосив челюсть, заявил Туманов.

— Вы думаете?

— Уверен. Он же не знает, что вы гений.

— Ну вот еще!

— Без шуток. Черт побери, какая красота! — сказал он, снова уткнувшись в чертежик. — Поехали!

— Куда?

— К деду. Беру на себя! Подпишет!

6

Он не дал Пете зайти к Евлахову и действительно через несколько минут вернулся от него с подписанным приказом. Вот он:

«Пункт 1. Приказываю с 26 сего июля 1958 г., — было напечатано большими красивыми буквами, чем-то напоминавшими снежные кристаллы, — считать Снегурочку, сидящую под китайским зонтиком на пляже у Петропавловской крепости, самой обыкновенной гражданкой женского пола, без особых примет.

Пункт 2. Анкетные данные: имя, отчество, фамилия — Снежкова Лина Николаевна. Время и место рождения неизвестно. Социальное положение — служащая. Отношение к воинской повинности — не подлежит».

Подписи и М. П. — место печати.

— А почему Снежкова?

— Их всех выписывают Снежковыми. Ну, как еще? Снегурочкина? Если вам не нравится, переделаем. Но ведь она все равно за вас выйдет замуж. Будет Углова.

— А если не выйдет?

— Разве еще не согласовано?

Петя покраснел.

— Не совсем.

— Какая разница? Останется Снежковой.