Ярость валькирии

— Указывать вздумал? — взбеленилась Мария. — Не посмотрю, что взрослый! Кому сказала, выводи машину!

Племянник молча кивнул, Мария отметила краем глаза, как побледнели его щеки и сузились глаза, но не придала этому значения. Отходчив Ванюша, не умеет долго злиться. А в душе у нее все ликовало. Она уже знала, как уязвить коварную журналистку. И прежде чем выйти к машине, открыла бар и достала непочатую бутылку водки…

Глава 17

Владимир Кречинский пребывал в запое третий день и не собирался всплывать на поверхность бытия. Пить он начал еще дома с пятничного вечера, пока Вера не взъярилась и не выгнала его вон. И куда же пристало податься бедному художнику, как не в свою мастерскую? Вера переживала творческий кризис, поскольку переоценила свои силы. Здраво раскинув мозгами, она поняла, что компромат на Беликова, соразмерный с суммой гонорара, нарыть не получится, а значит, и рассчитаться с Марией Сотниковой не выйдет. И связи у Веры были уже не те, и репутация оставляла желать лучшего. Нашлись бы, конечно, люди, которые могли поделиться с ней нужной информацией, но они или опасались связываться с Гавриловой, или просили за услуги такие деньги, которых Вера не держала в руках даже в день зарплаты. Да и от пятидесяти тысяч остались жалкие крохи, потому что Вера не сдержалась и купила себе шубку из стриженого кролика, крашенного «под бобра».

Дни, когда супруга бесилась, были, по мнению Владимира, хуже критических. Лет пять назад врачи поставили ей диагноз «Истерическая психопатия», и этим все объяснялось — и приступы беспричинной ярости, и слезливость, и жажда всеобщего внимания, и чрезмерная обидчивость на то, что ее не ценят и не понимают. В моменты приступов Вера себя не сдерживала и никого не жалела. Если в младые лета снимала агрессию алкоголем, то, бросив пить, словно перекрыла клапан выхода злости, отчего ее иногда распирало, как кипящий котел. И коли его содержимое вылетало наружу, то ранило прежде всего самых близких людей. Воевать с ней было бесполезно, поэтому Владимир старался сбежать из дома, оставляя на растерзание беззащитную старуху — Верину мать.

И на этот раз он бежал от разгневанной супруги, не успев даже толком одеться. В пуховике, надетом на майку без свитера, было холодно, но, в конце концов, гулять по улицам он не собирался. Добравшись на такси до дома, где находилась мастерская, он забежал в магазинчик на первом этаже, купил бутылку водки, банку маринованных огурчиков, рыбные консервы, батон хлеба и килограммовую пачку пельменей. На пару дней хватит, а там, глядишь, и жена успокоится. А пока она беснуется, можно и поработать немного. Впрочем, о хлебе насущном он думал мало. Кончатся припасы, и ладно! Придет Лидочка, накормит и напоит!..

В мастерской было тепло и прибрано! На кухне не осталось ни следов, ни вони от пустых бутылок, пакетов мусора с консервными банками и объедками. Посуда была отмыта и составлена в шкафчик. Кисти и пепельницы тоже пребывали в чистоте, палитра избавилась от наслоений старых красок, а стол покрывала новая клеенка, взамен той, что он прожег сигаретами и заляпал льняным маслом.

Но самое главное, исчезли следы его недавнего буйства — разбитая в хлам табуретка, искалеченные подрамники, куски обшивки и поролона от старой развалюхи — кресла. Впрочем, деревянные останки корпуса тоже исчезли.

«Ну, Лидка! — подумал он с восхищением. — Бульдозер, а не девка!» Вдобавок в холодильнике обнаружилась кастрюлька с супчиком и пластиковый контейнер с котлетками и кусками жареной курицы! Лидочка оставалась верной себе во всем!

Владимир открыл контейнер, втянул носом запахи. Ох, как кстати Лидочкино угощение! Он давно подозревал, что у нее есть второй ключ от мастерской, но ничего предосудительного в том не видел. Впрочем, и задумываться о том, как ключ попал к ученице, не собирался. Все это мелочно и недостойно художника! Кроме того, имелась определенная польза от ее тайных визитов и приятных сюрпризов, как сегодня к примеру!

Он торопливо сорвал пробку с бутылки, плеснул в стакан водки, выудил из контейнера самый большой кусок курицы и испытал неподдельное счастье! Свобода! Какая прелесть! Несколько дней Верка в мастерской не появится, а телефоны он отключит. Пусть знает, что в ней не нуждаются!

Владимир залпом осушил стакан и впился зубами в холодный, но сочный кусок мяса, пахнувший пряностями и чесноком. И в этот момент зазвонил телефон…

Кречинский чертыхнулся! Кому он понадобился так поздно? Неужто Вера пришла в себя? Но голос в трубке был ему незнаком! И когда он понял, кто разговаривает с ним на другом конце провода, неподдельно обрадовался.

Сотникова положила трубку, но пообещала приехать. Радостное предчувствие овладело Владимиром! Было в интонациях ее голоса нечто большее, чем просто желание позировать для его картины. Разумеется, он тотчас забыл, с чего Мария начала разговор и зачем разыскивала Веру. Главное, она вот-вот должна была появиться в мастерской! Королева! Царица! Владычица его души!

Кречинский метался по мастерской, теряя равновесие, хватаясь за стены и мебель. Прикрыл диванчик свежей простыней, поставил на стол вазочку с сухими соцветиями камыша, переоделся в чистую блузу, вовремя выстиранную Лидочкой, стянул волосы в конский хвост, напялил берет на голову. Взглянул в старое зеркало, расчесал пальцами бороду и усмехнулся: «Портрет художника в интерьере!»

Затем специально оставил входную дверь приоткрытой, а сам прислонился к косяку и застыл в картинной позе, ну точь-в-точь Рембрандт ван Рейн в ожидании Саскии.

Мария приехала быстро. Без стука возникла на пороге. Высокая, статная, в распахнутой на груди шубке. В одной руке она держала пакет, в другой — белый павловопосадский платок с ярким узором, которым то и дело вытирала лицо — раскрасневшееся, с капельками пота на лбу. При этом она не сводила взгляда с Владимира и нервно облизывала губы.

«Волчица! Как есть волчица!» — с восхищением подумал Владимир и шагнул навстречу гостье.

— Как добрались? — спросил он и протянул руку, чтобы поздороваться.

Но в этот миг Сотникова покачнулась и стала оседать на пол. Кречинский подхватил ее под руки, помог подняться и понял, что гостья пьянее пьяного и едва держится на ногах.

Он выругался про себя. Этого еще не хватало! Но Мария вдруг резво облапила его, толкнула к стене и впилась в рот горячими губами. Владимир едва не потерял равновесие, обнял гостью за талию… И понял, что пропал! В руках у него трепетало, пульсировало и дрожало упругое, горячее женское тело. Что-то твердое впилось в спину и звякнуло, когда Кречинский попытался сменить положение. Оказывается, Сотникова не выпустила из рук пакет с его содержимым. И не рассталась с ним даже тогда, когда свободной рукой задрала блузу и попыталась расстегнуть джинсы Владимира.

Сердце Кречинского замерло на мгновение, а затем забилось, как у загнанного в ловушку зверя. Что делать? Он знал о кое-каких особенностях своего организма, которые усугублялись по мере увеличения принятого алкоголя, но сейчас он не мог ударить в грязь лицом! Никоим образом!

Молнию, к счастью, заело, но Сотникова от задуманного не отказалась. Жарко дыша, с остекленевшим взглядом, она сцапала Кречинского за грудки и буквально внесла его в комнату.

— Мария! — простонал он. — Проказница! Пощадите! Сначала сеанс позирования, а после к вашим услугам…

Но Сотникова словно не расслышала. Оттолкнув художника, она принялась срывать с себя одежду. Ни одна из натурщиц не была столь бесстыдной и откровенной в своей наготе. Мария не удосужилась даже прикрыться стыдливо ладонью. Владимир наблюдал за ней с нараставшей паникой в душе.

— Куда встать? — Мария смерила его угрюмым взглядом.

— Сюда! Сюда! — ответил Владимир дребезжавшим от волнения голосом и подал гостье руку.

А она и впрямь как царица взошла на невысокий помост, с которого ему позировали для картин натурщицы, а бывало, и натурщики.

Руки Владимира неприкрыто дрожали, когда он делал первые наброски. Натура была потрясающей. Мария с каменным лицом сидела на стуле в весьма вольготной позе. Ее не смущали взгляды художника, а он распалялся все больше, созерцая высокую грудь, по всей вероятности, нерожавшей женщины, длинные стройные ноги, и все еще узкие, не поплывшие, как у Веры, бедра…

Наконец Мария сменила позу, потянулась лениво, как кошка, беззастенчиво выставив острые груди, и капризно произнесла:

— Есть хочу и выпить! Посмотри в пакете, что там?

* * *

Мария и не подумала одеться, лишь накинула на плечи платок. Они сидели рядом на диванчике и с жадностью пили и ели. Не размеренно и с тостами за счастье и любовь или хотя бы за знакомство, как это бывает у любовников, а точно давние собутыльники. Владимир поднимал стакан, кивал: «Будем!» Мария кивала в ответ и так же лихо выпивала водку, ни в чем не уступая хозяину. Владимир чувствовал рядом ее бедро, которое обжигало сквозь джинсы. Женская рука бесстыдно поглаживала его между ног, а платок без конца сползал и открывал то плечи, то грудь. Наконец Мария рассердилась и отбросила его в сторону.

Ее совсем развезло. Взгляд становился мрачнее и мрачнее, а рука — упорнее и даже злее. Шатаясь, она вскочила на ноги, схватила Кречинского за плечи, и, бормоча под нос ругательства, неловко перекинула ногу и уселась на колени к нему лицом, чуть не уронив при этом стол с бутылками и закусками.

Подробности того, что было дальше, Владимир едва ли вспомнил наутро. Но на уровне подсознания уразумел, что никогда прежде не встречал в своей жизни по-настоящему страстных женщин. Сотникова не знала усталости, но и он вдруг в ее умелых и настойчивых руках преобразился, словно и не было за плечами почти пятидесяти лет жизни, и два десятка из них — стойкого злоупотребления алкоголем. Мария под ним визжала, кусалась, расцарапала ему в кровь спину, выгибалась, колотила кулаком по спинке дивана и исступленно умоляла: «Еще! Еще! Еще!»

Ее телефон несколько раз взрывался тревожными звонками, верещал и телефон Владимира, но они точно не слышали, будучи не в состоянии оторваться друг от друга. Не расслышали они и того, как открылась входная дверь и кто-то осторожно миновал прихожую. На пороге показалась женщина. К счастью, это была Лидочка, а не Вера. Естественно, то, что явилось ее взору, женщину не обрадовало. Вернее, привело в откровенное бешенство.

— Ах ты, паскуда! — заорала не своим голосом Лидочка, подскочила к дивану, схватила Марию за волосы и стащила ее с Кречинского, изнемогавшего от бурных ласк. И, не давая опомниться, принялась лупить сумкой по голой спине, по голове, по плечам…

Мария едва держалась на ногах, но одной рукой защищалась от ударов, а второй пыталась подобрать с пола одежду. А фурия в невероятно розовых одеждах, абсолютно диких в убогом антураже мастерской, носилась следом за ней по комнате и продолжала охаживать сумкой.

Владимир заметил несколько ссадин и царапин на спине Марии, но то ли он их оставил в пароксизме страсти, то ли обладательница сумки с металлическими пряжками в припадке гнева. Сейчас это было неважно. Натянув на себя простыню, он переводил туманный взгляд с одной женщины на другую и откровенно не успевал следить за их перемещениями по комнате. Наконец Мария, должно быть, слегка пришла в себя, отпихнула Лидочку и принялась быстро одеваться. Лидочка снова бросилась в атаку. Она уже не орала, но лицо ее перекосилось от ненависти. Мария отвесила противнице звонкую оплеуху, отчего та отлетела к стене, и выскочила за дверь. Лидочка кинулась следом…

Владимир громко икнул от изумления. Надо же! Какие таланты пропадают! А ведь он считал Лидочку некой инертной субстанцией, пустоголовой инфузорией, способной лишь преданно смотреть в рот. А тут, оказывается, стихия! Вулкан! Цунами! Обвал в горах!

Звякая горлышком бутылки о стакан, он вылил в него остатки водки и залпом опорожнил. Но этот глоток оказался последней пулей, сразившей наповал его изможденный сексом организм.

Владимир вновь рухнул на продавленный диван, и, то ли во сне, то ли наяву, прекрасные валькирии, как голуби, закружились над ним в хороводе, призывно поглаживая себя по крутым бедрам и белым пышным грудям. Они плотоядно облизывались и планировали все ниже, ниже… А он абсолютно голый стоял посреди лесной лужайки, прикрывался руками и униженно молил о пощаде…

Глава 18

Лидочка вернулась минут через двадцать несолоно хлебавши. Бесстыдная шлюха успела скрыться в машине, которая поджидала ее возле подъезда. Мало того, Лидочка застряла в сугробе, а эта паршивка захохотала и показала из окна средний палец, прежде чем автомобиль рванулся с места.

Ее колотило от злости, но пока поднималась в лифте, немного успокоилась, а когда вошла в мастерскую, окончательно пришла в себя. Что, ей впервой выпроваживать потаскух из этой обители творчества? Володя при любом раскладе оставался с ней. Она была его хозяйкой и госпожой, хотя ни законная супруга, ни сам художник об этом не догадывались.

Она заботливо набросила старенькое одеяло на храпевшего мужчину и, стараясь не шуметь, принялась прибирать в мастерской. Громовые раскаты храпа сотрясали комнату. Иногда храп прерывался, тогда Владимир чмокал губами и что-то бормотал во сне. Умиротворенная Лидочка в это время мыла на кухне посуду, протирала клеенку и выбрасывала пустые бутылки. Все правильно! Гений должен отдыхать, а его муза — трудиться! И от ночной оргии и следа не должно остаться, чтобы поутру Володе и в голову не пришло вспоминать, чем он занимался накануне.

* * *

Лидию Павину никто не называл полным именем. Даже на работе. Только Лидочкой. Слишком много было в ней пухлости, кудряшек и буклей, прищуров и смеха, призванного считаться заразительным. Одевалась Лидочка броско, ярко, предпочитала розовые, красные и кирпичные тона. Несмотря на то что фигура потеряла былое изящество, Лидочка оставалась высокой и ладной женщиной, и щедро украшала одежду рюшами, бантиками, стразами и пайетками. Белокурые локоны укладывала по моде сороковых годов.

Ей очень шла прическа с двумя пышными валиками над невысоким, но чистым лбом. Оставшиеся волосы Лида завивала в локоны, которые волнами ниспадали на плечи, что делало ее похожей на героиню американских плакатов времен войны «We can do it!» или на популярную в те же годы актрису Веронику Лейк. Вдобавок ко всему Лида связала сетку из красных нитей, тоже горячо любимую модницами сороковых годов, украсила маком из кумачовой ткани и иногда забирала в нее локоны со спины, что придавало ей невероятно стильный вид. С подобной прической хорошо сочетались бледный цвет лица, пунцовая помада и черные стрелки на глазах. Этот образ сложился к тридцати годам, и Лидочка с ним не расставалась.

С детства мать обряжала дочь в персиковые, розовые и малиновые наряды, и со временем это вошло в привычку. И, что удивительно, обилие розовых и красных расцветок в одежде, вплоть до обуви и украшений, в ином случае гляделось бы дико, но на Лидочке смотрелось великолепно.

— Ты же моя красавица! — восклицала мама. — Самая талантливая! Самая умная!

Быть самой-самой Лида желала всеми фибрами юной души, правда, не всегда это получалось. Вернее, не получалось совсем!

В четыре года мама отдала Лиду в балет, откуда девочку выпроводили через пару месяцев, невзирая на мольбы и подарки балетмейстеру. Для балерины она оказалась слишком неуклюжей и широкой в кости. Затем мама утрамбовала ее в музыкальную школу, откуда зареванную дочь пришлось забрать через год, поскольку для того, чтобы стать пианисткой или, на худой конец, певицей, одного музыкального слуха оказалось недостаточно. Пианистам требовалось учить гаммы и бесконечно отрабатывать их на инструменте, а Лидочка предпочитала прыгать во дворе в резиночку и смотреть мультфильмы. Что до певческого таланта, то голосок у Лиды оказался слабым, камерным, он терялся на фоне богато окрашенных тембров ее ровесников. Кроме того, Лидочка частенько прогуливала занятия и репетиции, ссылаясь на головную боль.

— Вы ничего не понимаете! — кричала мама, когда Лидочке опять не досталась сольная партия. — Нельзя затирать ребенка, который часто недомогает! Моя дочь будет великой, дайте только время!

— Может, и будет, — невозмутимо ответила преподаватель по вокалу, — только не на музыкальном поприще. А если ваша дочь то и дело болеет, подержите ее дома, здоровее станет. Или свозите на лето в деревню. Сами понимаете, такие занятия не для ее нервов.

Лидочка действительно была нервной и впечатлительной девочкой, частенько закатывала истерики, жаловалась на головную боль и странные ощущения в области сердца и живота. Встревоженная мать таскала дочь по больницам, но тщательные обследования показали: ребенок здоров.

— Да симулянтка она! — бросил как-то злой от усталости доктор. — Вы же видите, ее болезнь обостряется накануне важных контрольных и экзаменов. Похоже, она просто не хочет учиться!

— Моя дочь — очень чувствительный ребенок! — отрезала мать. — Она просто родилась не в то время. Этот жестокий мир не готов ее принять!

Врач спорить не стал, но посоветовал поить девочку пустырником и занять чем-нибудь другим, что не требует больших нервных затрат. Плаванием, например, или рисованием.

От плавания на семейном совете отказались сразу, потому что до единственного городского бассейна Лидочке пришлось бы добираться на автобусе с двумя пересадками. А вот идея с рисованием пришлась матери по душе. Лидочку быстренько определили в художественную школу рядом с домом, и там ей, как ни странно, понравилось, и занятия она уже не пропускала. Правда, и в живописи особых успехов не добилась. Педагоги хвалили девочку за усердие, отмечали искру таланта, но из этой искры пламя так и не возгорелось. Поначалу Лидочка расстраивалась, что мечты стать лучшей не сбылись, но со временем успокоилась, потому что все поняла.

Дело было не в ней. Она как была лучшей, так ею и осталась. Просто педагоги попались бездарные. Или завистливые, которые не могли простить ученице ее незаурядный талант.

Она наверняка пребывала бы в приятном заблуждении еще очень долго, если бы не услышала случайно телефонный разговор матери с подругой. Мать думала, что дочь давно спит, поэтому особенно не стеснялась.

— Даже не знаю, где я так просчиталась, — сетовала она. — Понимаешь, у нее все — недо… Недопевица, недопианистка, недобалерина, а сейчас вот — недохудожница. Как несправедливо, что Бог взял жменьку всего и отмерил ей по пылиночке. Она все умеет, но — серединка на половинку, заурядно, как большинство, как ты или я, если захотим. А ведь я на Лидочку возлагала большие надежды! Думала: у меня не получилось, так хоть она человеком станет. Но напрасно! И беда в том, что ей скоро восемнадцать, а она до сих пор никто, не пристроена, не определена…

Даже родная мать больше не верила в ее исключительность, и Лидочка впала в депрессию. Она днями напролет валялась в постели, ела все подряд и растолстела до безобразия. В конце концов родители устроили скандал, и Лидочка решительно и бесповоротно поставила крест на живописи. На радость маме она окончила институт, устроилась на работу в крупную компанию и неожиданно доросла до старшего бухгалтера. И все было бы хорошо, но с личной жизнью не заладилось. Конечно же, на нее заглядывались мужчины, но лет на двадцать, а то и тридцать старше — семейные, обремененные детьми и внуками. Женитьба на Лидочке в планы старых повес, бесспорно, не вписывалась. А сверстники предпочитали более молодых, спортивных, легких на подъем. Ежедневно она возвращалась домой усталой, издерганной, злой, набрасывалась на пирожки и булочки, быстро набирала вес и тихо ненавидела тех самых молодых и стройных, удачливых, перспективных, талантливых женщин, которых в компании было хоть пруд пруди.

Когда ей исполнилось тридцать семь, судьба неожиданно улыбнулась: свела на художественной выставке с гением. Взглянув на его полотна, Лидочка вновь воспрянула духом. Забытое чувство «самой-самой» подняло змеиную голову и с наслаждением плюнуло в душу ядом.

Боже мой! Лидочка поняла, что была права, тогда, много лет назад, когда считала, что ее провалы не от недостатка таланта, а от наличия завидующих бездарей, ее окружавших. Мастер одним движением кисти открыл ей истину, и она тотчас смекнула, что нужно делать и как.

Лидочка вновь ощутила жажду творчества. Она, как губка, впитывала каждое слово учителя, а еще у нее открылись глаза на свое новое предназначение — быть Музой и озарять Мастеру путь. Господи, да она была готова ради него на все: служить верой и правдой, ограждать от неприятностей и, если потребуется, пить воду с его ног! Ну и, конечно же, делить с ним постель.

Осторожно ступая, Лидочка подошла к дивану…

Во сне валькирии продолжали реять над головой Владимира, сужая круги и спускаясь все ниже и ниже. Он тянулся к ним, касался обнаженных тел и ничуть не удивился, когда одна из валькирий спикировала прямо на него, обхватила не по-женски сильными руками, а затем повалила на траву и оседлала, как боевого коня. Вес у нее был нешуточным, ласки — бесстыдными, а блаженство — фантастическим. Во сне Владимир рычал, ругался и старался удержать белокурую бестию, но она таки слезла с него и прошлепала босыми ногами в неухоженную, забрызганную краской ванную. Под шум воды Кречинский быстро затих и заснул еще крепче, но в этот раз ему ничего не снилось.

Лидочка стояла под душем и блаженно улыбалась…

Вне скотского состояния Владимир ее отвергал, хотя Лидочка много раз недвусмысленно предлагала себя, намекала и даже напрашивалась, ненароком расстегивая на груди халатик, надетый на голое тело.

Что скажете, Мастер? Неужто я не гожусь позировать для ваших шедевров?

Мастер потел, хмурился и отводил взгляд, скорее всего, до смерти боялся жену-психопатку. На самом деле Вера относилась к ней равнодушно. Видно, и в голову не приходило, что нелепая, вся в розовом блондинка с кукольным лицом способна покуситься на святая святых.

Но Лидочка тоже не воспринимала Веру серьезно, тем более не считала любимой женщиной Мастера. И с удовольствием отмечала, что, будучи на пару лет моложе законной жены, выглядела не в пример лучше, умудрившись сохранить статную фигуру и нежную кожу лица без складок и морщин, а выщипанные в ниточку брови до сих пор не потеряли удивленную приподнятость. Вот только Владимир эту неземную красоту упорно не замечал и не хотел Лидочку как женщину, пока не напивался до положения риз. И тогда она завладевала им на всю ночь. Но, проснувшись утром, Мастер ничего не помнил или делал вид, что не помнил. А мудрая Лидочка никогда не акцентировала на этом внимание и не признавалась, что уходила от него на рассвете, не дожидаясь, когда божество проснется и обнаружит ее рядом с собой.

Иногда Лидочка навещала его вечерами вне расписания, приносила продукты, готовила ужин и ждала, пока Кречинский опохмелится, насытится и будет готов поговорить об искусстве. Он жадно поглощал котлеты, жареную картошку или просто яичницу с помидорами, а Лидочка не сводила с него нежного взгляда и гадала: помнит ли он неистовый секс, во время которого называл ее разными именами, но ни разу Лидочкой или Верой.

Все разговоры об искусстве вертелись вокруг да около будущего гениального полотна. В легком подпитии Владимир любил потолковать о возвышенном, неземном и потустороннем. Раскладывал перед нею, как пасьянс, пантеоны древних богов, утверждал, что скандинавские мифы являлись парадигмой для славянских былин, взволнованно вещал, что у его полотна определенно появится свой эгрегор — ментальный конденсат, который будет порожден его мыслями и эмоциями и со временем обретет самостоятельное бытие.

Лидочке страсть как надоедала его болтовня. Она пропускала высокопарные рацеи мимо ушей, но страстно желала увидеть себя в образе прекрасной воительницы. Ей не давал покоя рекламный щит с изображением черноволосой девицы в блестящих латах, в которые было упаковано сильное гибкое тело, а кожаные штаны выгодно подчеркивали красивые изгибы бедер. Пронзительный взгляд, пышные округлости в вырезе рубахи и блестящий меч в руках. Именно такой видела себя Лидочка: шикарной и безумно сексуальной, в доспехах, которые едва скрывали бы ее прелести. Только Кречинский эти фантазии не разделял и оставался непреклонным, несмотря на долгие уговоры.

— Ты не вписываешься, понимаешь? — мягко говорил он. — Это не твой образ. Ты — девочка на шаре, повзрослевшая Алиса, но никак не валькирия. И лицо, Лида, лицо… Ты — нечто непорочное и чистое с полотен Жана Энгра. Ребенок, готовый улыбаться всегда и всюду. Свет, который ты несешь, слишком ярок для древних мифов…

Его доводы были пусты и равнодушны, как и взгляд, который все время скользил в сторону. Лидочка с трудом сдерживала себя, чтобы не взорваться, как вулкан. Как он мог уплетать приготовленную ею яичницу с салом и зеленым луком и рассуждать, что она не вписывается, не подходит, не гармонирует? Это и есть благодарность за все, что она делала для него? За те жертвы, на которые она шла, чтобы создать ему условия для творчества? За потраченные силы, эмоции, деньги, наконец? Но Кречинский как ни в чем не бывало поглощал с аппетитом ужин и не догадывался о ее тайных мыслях, не обращал внимания на перекошенное от злости лицо, и только морщился, когда выпивал очередную рюмку водки.

Лидочка снова брала себя в руки и пыталась в очередной раз его переубедить.

— Я сильная! — упорно твердила она. — А улыбку можно убрать. Хочешь, я нахмурюсь? Рожу зверскую скорчу?

— Не хочу! Пойми, это полотно не для тебя. Вот в следующий раз я, конечно…

И однажды она не выдержала:

— Правильно, все твои шлюхи подходят, а я нет? Ты таскаешь их сюда пачками! Тощих и толстых, страшных, как моя жизнь. И они все вписываются! Все, кроме меня!

Губы Лидочки затряслись, лицо перекосилось, и она закрыла его ладонями.

Кречинский недовольно поморщился, отставил рюмку с водкой, которую опять же купила она, его терпеливая Муза, и схватился за голову, которая раскалывалась от боли.

— Лида, мне Вера постоянно мозг выносит, теперь еще твои истерики! Может, хватит?

Он схватил рюмку, как спасательный круг, привычным движением запрокинул в рот, скривился и, нацепив на вилку огурец, с жадностью захрустел им.

Взгляд его стал более расплывчатым и меланхоличным. Владимир развалился на стуле, закинул ногу на ногу и мечтательно произнес:

— Иногда я думаю, что мог бы жениться на ком-то поспокойнее, милее… На более ласковой и внимательной женщине.

Лидочка мигом пришла в себя, шмыгнула носом и тихо спросила:

— А на мне мог бы жениться?

Владимир засуетился, нахмурился и принялся молоть привычный вздор: о новом полотне как революционном явлении в живописи, способном взорвать мировое искусство, о Вере с ее неутолимой жаждой денег, о собственном желании покоя и тишины — той вожделенной нирваны, которой ему никак не удавалось достичь. Ее вопрос он как будто не расслышал.

Но Лида хорошо запомнила тот разговор. Он состоялся еще по осени, в самый разгар листопада, в пору яркого неба, летучих паутинок и сиреневого взрыва хризантем в городских скверах и палисадниках, в момент зарождения планов, замыслов и появления первых сюжетных набросков будущего шедевра. Лидочка слушала Кречинского и чувствовала, как в животе просыпается плотоядный червь и начинает пожирать ее изнутри. Она ощутила его появление года три назад, когда главным бухгалтером компании назначили не ее, а молоденькую любовницу генерального директора — девицу бестолковую и наглую.

С той поры червь не давал ей покоя, изводил и глодал-глодал внутренности всякий раз, когда у Лидочки что-то не получалось, не выходило, не срасталось, а в сознании тотчас возникал голос матери: «Недопевица, недопианистка, недобалерина, недохудожница!..» Он звучал мерно и гулко, как удары бубна, этот голос. Он взрывал ушные перепонки, звенел погребальным колоколом, отдавался эхом в темном подъезде, где из углов тянули кривые лапы мерзкие тени и бурчали в такт: «Недо! Ты — сплошное недо! Недо! Недо! Недочеловек!» Бесспорно, она пережила бы любые страдания, любые муки, будь рядом с нею все понимающий, заботливый и любящий человек. Но, как оказалось, такого человека никогда не было в помине и в перспективе не намечалось.

В тот вечер она не дослушала Кречинского. Обида переполняла, рвалась наружу. Лида выскочила из-за стола, накинула плащ и выбежала за дверь, но, пока не подошел лифт, надеялась, что ее позовут обратно.

Кречинский не позвал. Лифт застрял на нижних этажах. Лидочка, как оглашенная, мчалась вниз по бетонным ступеням и прижимала руки к груди, где жадный червь подбирался к истерзанному любовью и ненавистью сердцу, толкавшему по сосудам отравленную гневом кровь.

Но к ночи она вернулась. Пьяный в стельку Кречинский валялся на полу, и большая зеленая муха, ожившая в тепле, закладывала виражи над его приоткрытым ртом. Муху Лидочка прихлопнула и снова воспользовалась бесчувственным состоянием Гения, тем самым укротив ненадолго голодного червя.

Глава 19

В субботу Миронов и его опера вкалывали до позднего вечера. Но утром маньяк и нападение на Чупилову отошли на второй план. В ночь на воскресенье зверски зарезали и ограбили двух держателей наркопритона. Вычислить убийцу не составило труда. Криминалист откатал многочисленные «пальчики» на квартире убитых, как оказалось, они принадлежали соседу — Геннадию Золотареву, вору-рецидивисту. Все было бы проще некуда, но Золотарев помимо денег прихватил на хате еще и «ПМ», принадлежавший одному из убитых, и скрылся в неизвестном направлении.