Правильное дыхание [Книга 1]

— Такое! Которое судят! Там где — как Питер — су… судитель?

— Судья? И он не судья, он адвокат. Кажется. Так что судим–то, что случилось?

— (загробным голосом) Я посмотрела в сети. Завуча.

— А-а. Неплохо, да? Не директор, конечно, но и не какой–нибудь там вчерашний студент.

— Мам, но ведь кошмар же!

— Кошмар — не кошмар, а срок давности у него истек уже не буду говорить сколько лет назад, поскольку не знаю. Вон, у Питера спроси или у папы. И не тащи меня заочно на скамью подсудимых или куда там, в виктимный департамент, лучше домой приезжай побыстрее, а то индюшка протухнет.

* * *

Дома. Дочка, мама, Маня — вытянула ножищи на весь диван. Неподалеку дочкина англоязычная девочка — потеряна для общества, увязнув в двух ноутбуках, планшетах и наушниках — что–то там настраивает. Папа, видимо, на работе.

— Но он, конечно, был, как это, платонический, да?

Смешок с дивана. Маня:

— Все время забываю, платонические отношения — это в смысле, у двух мужиков, да? Не, в этом плане все было чисто…

— Фу на тебя, Маня, прекрасно ты знаешь, что такое платонические отношения.

— Тогда что ли без сексу? Тоже нигде не подходит, кука, извиняй.

— А ты откуда знаешь, вы ведь не в одной школе учились?

— Ну я, я ж вроде как… — Маня вдруг прикусывает губу и таинственно смотрит на маму. Та продолжает запаковывать подарки, как будто вообще ничего не слышала.

— Или это у тебя была такая травма, что ты не хочешь об этом говорить? Тогда так и скажи.

Мама только вздыхает и тихо ворчит «Ага, травма–шмавма…»

Маня:

— Еще бы не травма! Ха! Чуть концы не отдала!

— Фу на тебя, Маня (Маня: «Шо–то я сегодня все как оплеванная…») — она совсем не ту травму имеет в виду. — Не отрывается от подарков, рассеянно: — Все было честь по чести — я влюбилась, а он -

— Он этим воспользовался?

— Если кто этим и воспользовался, то тоже только я сама. Он просто… просто… — ленточка никак не завязывается, — поддержал меня в трудную минуту. Не мог, видимо, не пойти у меня на поводу. Ну, то есть он меня тоже любил, но твердо намеревался унести это чувство с собой в могилу и унес бы, но вот, обстоятельства так сложились, что пришлось… пришлось… черт, порвалась — если бы он меня меньше любил, то, конечно, не поддался бы, а тут, видимо, так беспокоился, что у меня крыша совсем поедет, если… — уходит в воспоминания и начинает им улыбаться, но тут же откашливается, — да.

— Что–то мне это как–то… пахнет рыбкой.

— Понимаю, но тем не менее. Ну и, разумеется, мы прекрасно осознавали, что втравили себя в нехорошую, да что там, ужасную ситуацию, нарушение всех норм, полнейшее безобразие — так что выбор оставался один: или всю жизнь страдать из–за содеянного и в конце–концов наглотаться иголок, или тихонько любить друг друга и не дергаться. А поскольку мы оба были люди рациональные, то выбрали наиболее приемлемый для психического — и вообще — здоровья вариант. Меня аморальная составляющая всего этого вообще меньше занимала, то есть, скорее веселила, чем ужасала, он мучался куда больше — но тоже не слишком продолжительное время. — Довольно осматривает две одинаково красиво запакованные коробки и вдруг замирает:

— И вот в какой из них теперь что?! Фу на вас на всех! — раздраженно начинает расковыривать одну коробку.

— А что за травма? Маня говорит, была!

— Ты ж сама сказала — о травме не хочешь — не говори. Вот я и не хочу.

Маня, поучительно:

— А кроме того это будет хро–но–ло–гисски неправильно. Сильно опередит события.

У дочки разыгрывается фантазия:

— Неужели он тебя бросил?

Мама взирает на нее с картинным укором.

— Нет, я тоже не в состоянии представить себя мужчину, который мог тебя бросить (Маня певуче: «И женщину…»), но мало ли, я вон раньше и представить себя не могла, чтобы у тебя могло бы с учителем быть… — запуталась в «бы».

— Да я и позже себЕ такого никогда не могла представить. Вот сколько сама ни преподавала — причем и в институте! — и подумать–то о таком противоестественно. Что школьники, что студенты (хоть и глазки строили, бывало) — все одно — твои дети. Может, это дело в силе родительского инстинкта — он проецируется. А может, и нет. И тем не менее. Но у нас был редкий случай, так вот все сошлось, и обстоятельства, и характеры, наверное… И да, никто никого не бросал, — подписывает ярлычки на подарках, чтобы точно не перепутать. — Так, сворачиваем вечер воспоминаний, тем более это утро и у нас еще куча дел.

— А вечером дорасскажешь?

— До? Там если уж рассказывать, то затянется до не знаю скольких. И ничего я рассказывать не собираюсь, сама не понимаю, какого мы вообще начали это все обсуждать.

— Нам просто интересно, Ооль, — Манино урчание сродни тяжелой артиллерии.

— А тебе–то чего интересно? Ты и так всё знаешь.

— И не всё! Хотя ладно, так и быть, из тебя пока вытянешь, а я уж расскажу ребенку, как смогу, вот слушай, кука…

— Маня! Только попробуй! — насупившись. — Шантажистка, тоже мне.

— Гони–гони все по порядку, Ольга, со всеми душедральными подробностями.

— Вот как раз душедральные подробности — это точно не по моей части, то есть не то чтобы я ими до сих пор была сильно травмирована, но вспоминать противно. А раз они часть подоплеки, то никуда не денешься. Поэтому–то я никогда и не собиралась тебе это все рассказывать, вот кому оно надо… — явно тянет резину.

— Мне надо, надо, давай!

— И потом это все предыстория, пока до сути доберемся, индюшка стухнет…

— А мы с перерывами. Валяй предысторию, Оль.

— Ну ладно, — все равно тянет, — не знаю, с чего начинать… Ну вот вызывает как–то наша классная мою маму в школу… Нет, тоже не то… Надо бы, конечно, наподольше это растянуть, с саспенсом там, со слезодавлением, но не хочу–не буду.

Дочка:

— Как с чего начинать, ну вот, была ты до 7-ого класса такая вся тихая и застенчивая, а к 7‑ому зацвела физично и… и?

— Стоп–стоп, а кто сказал про «застенчивая»? Застенчивая — это у нас ты была. Тихая — еще может быть, не трепушка, но рот открою — и, как мама говорила: «лучше бы ты и дальше молчала». Со временем пообтесалась, стала подипломатичнее, но скорее просчитывая, чем от страха что–то там не то сказануть. И сутулости этой типичной не было стеснительной — что, наверное, тоже подвело, наравне с голоском и… физишностью, да. Хотя ничего там особенно ого–го не было, просто у первой это все обнаружилось и вкупе с осанкой и не знаю уж там чем произвело какое–то совершенно неадекватное впечатление на пацанов — причем старших, наши–то были в этом плане еще совсем маленькие. Своих у них что ли не было… А тут еще надо учитывать, что школа у нас была частично блатная, то есть были и генеральские там всякие детки, и партийные, и был наоборот какой–то процент шпаны из ближайших дворов — небольшой, так как школа была спец–английская. Поначалу со шпаной было больше неприятностей — они после школы подкарауливали, но тут я подстраховывалась, ходила с солидной компанией, как–то проносило. Один раз как–то, помню, дежурила в классе одна после уроков — это значит, полы мыла — Светка заболела, а где Светка, там была и компания, начиная с Вади и заканчивая кучей подружек, — так что подстерегли, когда одна выходила. Но тут мне дичайше повезло — потому что у нас в школе имелся такой фольклорный практически персонаж как Петровна со шваброй — уборщица, клининг леди, то есть, которая, ура–ура, оказалась поблизости и огрела их — нет, не шваброй, но такими матюгами, что я сразу заодно и выучила много всего полезного. Привела меня к себе в подсобку, дала водички попить и говорит в том плане, что вот сегодня тебе свезло, а дальше хто его знаить. Я подумала, действительно, надо что–то радикально предпринимать, чтобы не искать все время охрану. Поспрашивала людей — а тогда, в конце 80‑ых, как раз началимного было всяких полулегальных клубов — Вадькин старший брат карате занимался, например, но каратЕ (карАти — это у вас так) меня не очень вдохновляло, так как пока этой ногой размахнешься, да еще и издали… А вот что делать, если уже схватили и держат? На ушу еще многие ходили, но его позиционировали как гимнастику, мне этого было мало. Дзюдо поблизости не было, и тут мне кто–то посоветовал одного чувака, который тоже под видом китайской гимнастики преподавал «вот то самое, чем в Шао — Лине всех фигачат». Я про Шао — Линь имела смутное понятие, но почему–то решила попробовать — и хорошо пошло. Маме сказала, что хочу ходить на аэробику, чтоб возмещать отсутствие физ–ры, так что она радостно заплатила за полгода вперед, что потом оказалось очень удачным — но она вообще приветствовала мое пребывание вне дома, это с Никитой как–то было связано, насколько я понимаю, боялась, что малый тоже говорить не захочет под моим влиянием, хотя он–то…

— А почему ты маме с папом не нажаловалась, что пристают?

— Не знаю. В голову не пришло. Очень зря не нажаловалась, конечно, но так далеко тогда просчитать было невозможно. А чисто спонтанно и привычки не было. Папа вечно занят, у мамы сердце слабое, ее нельзя нервировать, как–то у меня это с раннего детства засело. У бабушки тем более слабое, уже тогда болела… В общем, балда. Возможно, это бы меня неплохо подстраховало, хотя кто его знает.

— От чего подстраховало?

— Ну-у, потом началась следующая серия, тут уже, насколько я после поняла, блатные мальчики постарались, которых я игнорировала, или — как вариант — их же девочки, кого–то из которых стали досадно игнорировать уже они, как бы то ни было, до конца это все так и осталось непроясненным, но получилось так, что… — замолкает и морщит нос — от лука, который в данный момент режет — разговор успел перебазироваться на кухню. — Такая фигня получилась… фигня такая… — опять явно тянет резину, так что Маня не выдерживает:

— Они ей писали записки адского содержания! И почерк подделывали. — Довольна, что внесла лепту.

— Фу ты, вот только путаешь все. Не мне писали записки, а я им! То есть не я — моим почерком кто–то постарался — а почерк был настолько куриный — то есть он и сейчас куриный, когда правой пишу, но хотя бы однообразно куриный, а тогда был полнейший разнобой вкривь и вкось — напиши чего, лучше в пьяном виде, подпишись моим именем — сразу поверят, что мои каракули. Ну и написали, не знаю уж, сколько, но не два и не три послания, и рассовали по сумкам всяких там пацанов — логика там явно была, но какая–то своя, мне из перспективы 7-ого недоступная. То есть поначалу–то я вообще ни о чем не подозревала — только стала замечать, что свист вслед участился и подваливать всякие придурки начали чаще — а в чем дело, сказать стесняются. Пока некоторые жертвы псевдо–моей корреспонденции не выяснили, что каждый из них не один такой счастливец, и не обиделись. Так что набрались смелости и подошли разбираться конкретно — мол, писала нам каждому, что по нему сохнешь, да еще и с физиологическими подробностями — теперь колись, кого в виду имела — и одну из записок мне суют. Я глазами пробежала и мысленно так и села. Ну, думаю, а вдруг тот, кто все это затеял, сейчас высматривает, как я буду — а я уже приготовилась — отбиваться и пищать, что мол, не виноватая я, отстаньте… — предсказуемый вариант, нехорошо. Который Светка в это время — она со мной была — немедленно начала развивать: Идиоты, мол, не могла она такого написать. Пацаны: — Ты писала или нет? Я им, своим басом: — Ну я, а что. Тут уже Светка чуть не села. Писала, говорю, только уж, разумеется, не вам. К вам случайно попало, вы за кого себя принимаете ваще. В общем, навешала им лапши на уши, в итоге они еще больше обиделись, но отстали. А по школе, разумеется, пошли слухи про несусветную гулящую гражданку из 7-ого «Б» — но я рассудила, что мне самой от этого ни холодно, ни жарко, так как приставали и пристают по–любому, зато, может, уважительнее будут относиться — по их понятиям. Миф как прикрытие: те, кто его изобрел, будут в недоумении, б- я, пардон, или нет, а остальные, которым я уже с вышины — или нижины — своего нового статуса буду давать от ворот поворот, подумают: О. Разборчивая. Может, есть уже, кто покруче, или вообще валютная какая–нибудь — хотя наши пацаны в этом плане разбирались плохо — а тут я со своим кувшинным рылом. К обычной девочке любой осмелится прицепиться, а тут вроде как накося выкуси. И таки да — в целом, все получилось, как я и предполагала, так что прожила я себе спокойно до — до почти конца 9-ого класса, да. А сельдерей вообще кто–то нарезал? Ну вот так и рассказывай вам всякую ерунду.

— Режем–режем, только ты вперед–то не забегай. Прожила она спокойно, ага. Сплошное вранье. Или мне рассказать? А то я ж могу.

— Знаю я, как ты могешь. Да-с, все было бы ничего, если бы а) у одного из пацанов мамаша не имела привычки периодически рыться в его вещах и бэ) другой пацан не был в таком восторге от содержания записки, что чуть ли над кроватью ее не повесил — буквально на всеобщее обозрение. Мамашки как назло обе попались доминантные, учинили отпрыскам допрос и пошли жаловаться соответствующим классным, а те — завучу, то есть, пардон, заведующей воспитательной работой, которая к тому же была нашей собственной классной, — историчке Любовриске. Та была тетка малоприятная, изначально с прохладцей относилась ко мне — то за почерк, то за уклонение от любой внеклассной работы, не важно, а вот с мамой моей у них всегда контакт был хороший, та и председателем родительского комитета успела побывать, и отец опять же был из контингента — то есть птицей сравнительно блатного полета. Так что до разговора с мамой Любовриска решила скандала не раздувать, вот и вызвала ее на конфиденциальную беседу в школу. Так мол и так, дочка, похоже, у вас загуляла, вещественные доказательства и свидетельства потерпевших имеются.

— Погоди, ты говоришь, завуч — это что же получается- Маня, не смейся!

— Мву–ха–ха, да нет, не волнуйся, с Любоврисой у меня романа так и не случилось. Ее даже я не смогла бы соблазнить — такой синий чулок совковой закалки, единственная любовь всей жизни — Пуня, вреднющее лысеющее существо — я сама–то не видела, расссказывали наши примерные девочки–мальчики, которых классная приглашала изредка на чай — без покусанных щиколоток никто не уходил, да. Вот Пуню она обожала, пол–урока могла на нее убить, чем всякие подлизы с первой парты и пользовались: (приторным голосом) — А я, Любовь Бориссна, вчера на улице видела пекинесика и сразу подумала, ну прямо как Пуня, только Пунечка красивее… — (еще более противным голосом) — Ой, девочки, не напоминайте мне про Пуню, она вчера такое отчебучила, просто уму не постижимо… — И пошло–поехало, но оно было, конечно, и к лучшему, так как после того случая с записками мне от Любоврисы на уроках доставалось порядочно, так что пусть уж лучше Пуня, тем более пристойного уровня истории от нее все равно было не дождаться, все по параграфам, ответили параграфы, конспектируем призраков коммунизма — и не спрашивай.

— А с мамой–то чем кончилось?

— С какой еще мамой?

— Оль, не придуривайся, вертай назад, к вызову в школу родительницы. Ривайнд, — Маня жмет на воображаемую кнопку на индюшке, которую как раз помогает фаршировать.

— Ну, не знаю я, что там конкретно происходило, но исходя из последующей реакции мамы, уже дома, можно было понять, что она решила винить во всем недостаточный школьный надзор, поскольку ребенок уже считай взрослый, большую часть времени проводит в школе, родители заняты, у самой еще и дите на руках, а с ней всегда были трудности, но она–то надеялась, что уж школа ее научит уму–разуму, а у них там, оказывается, царит сказать стыдно что, и она в этом во всем, нет, не то чтобы ее это удивляло, при такой наследственности в первую очередь, ну и тихий омут этот вечный опять же, ясно, кто там водится… Из чего было — ну, или потом стало — ясно, что она дала Любоврисе карт–бланш, то есть, воспитывайте ее теперь получше, с ней мы дома поговорим, разумеется, будем следить–блюсти, но вообще–то это ваше дело, а мы тут не при чем. То есть сам факт она сомнению не подвергала, и вот это меня, конечно… выбило из колеи. И отец туда же — стоит, не знает, куда глаза девать. Что как раз не удивительно, для него мама всегда была божеством — тоже, кстати, у нас наследственное. Так что надо, надо было с самого начала ябедничать, а сейчас, возможно, сработал бы вариант, похожий на тот школьный с пацанами — какая–то неожиданная реакция, чтобы выбить их, пардон, из дискурса, но как–то у меня на этот раз не вышло — дышала, видать, неправильно, так что попыталась чего–то там напрямую доказывать, чем только больше ее рассердила, ну и пошло–поехало, до чего ты маму довела, ремня на тебя нет, туда–сюда, что уж там теперь вспоминать. Иди в комнату и не выходи до морковкиного заговенья. Пошла я, вся в расстройстве и в обиде, которая тут же плавно перетекла в разочарование — все–таки их ребенок, а они про него думают черте–что, замахиваются… И как–то меня это все настолько прошибло, что не раздумывая взяла пионерлагерный чемодан, сложила туда все самое необходимое, набила сумку книгами — впервые порадовалась, что их немного, детские Никите перешли, а себе брала в библиотеке, — быстро оделась и ушла…

— Куда глаза глядят?

— Разумеется.

— За эти самые, тридцать девять земель?

— За две остановки. То есть к бабушке. Да, всего–то, они даже шуметь потом сильно не стали, ну, наговорили всякого друг другу по телефону — мама и бабушка то есть — но это у них была обычная манера переговоров. Хотя мой переезд все–таки стал в каком–то смысле последней каплей — общение у них после этого сократилось до минимума. Некоторое время бабушка Никиту еще навещала — иногда надо было с ним посидеть — но потом и это сошло на нет.

— Но ты вернулась?

— Не-а. Заходила уже намного позднее, было дело, но по–настоящему нет. Такая классическая ситуация, да: ребенок лишается родителей, и тут–то с ним начинает происходить всякое такое — то мир спасает, то… — в зависимости от жанра. Но хочу заявить официально: не случись всей этой заварушки и будь у меня полная совместимость и гармония с родителями, я бы все равно- или хотя бы попыталась. Слушайте, а на таймер–то мы поставили? Обормотки.

— Дык, термометром твоим наворотистым потом померяем.

— Это само собой, но без таймера все равно нельзя, — начинает трепыхаться, — ну вот, фу на вас, раз в году такая операция, а мы таймер забыли. — Втроем пытаются, сверяя часы, высчитать, когда поставили индюшку, у каждой получается по–разному, положение спасает дочкина девочка, которая, оказывается, случайно запомнила точное время запихивания индюшки по часам на мониторе. Оторвалась от компьютера, обратив внимание на панику вокруг духовки; как только покой восстанавливается, дочка на минуту отходит к ней, посмотреть на процесс — видимо, что–то там записывается или монтируется.

Мама, одобрительно:

— Хорошая, сразу мне понравилась. (скорее себе) Говорок немного… долинный, но, видимо, это теперь повсеместно…

Маня, в пику:

— А тот пацан ейный последний тоже вроде был ничего…

— Ничего? Кошмарный тип, а все почему? Потому что глютена не жрал. Вот ты когда–нибудь пробовала макароны без глютена?

— Погоди, так это ж как раз хорошо. Ты хренотень ту имеешь в виду, которую в готовую пищу подмешивают? От нее еще, говорят, лысеют. Или нервные клетки дохнут, вот подзабыла. А вот, с другой стороны, чего они все причепились к этим нервным клеткам, не восстанавливаются, мол, ах–ах, а нафиг они нужны, пусть себе помирают, так и нервничать будем меньше.

— Маня. Это глютамат. И можно подумать, ты у нас такая нервная, что клетки девать некуда.

— Ты, матушка, меня по себе–то не ровняй. Из самой гвозди делать запростяк, а у меня зато с тобой, вон, всю жизнь сплошная нервотрепка.

— Совершенно верно. Только ты местоимения перепутала.

— Чиво я перепутала?

— Вы что там, дальше без меня вспоминаете? — вернулась дочка, начинает резать очередные витамины.

— Да куда уж мы без тебя, кука. А кстати, насчет того, что «замахивались» — это ты тогда отцу наваляла или в другой раз?

— Скажешь тоже, наваляла. И откуда ты об этом вообще знаешь?

— Откуда–откуда…

— А что такое «наваляла»?

— Отлупила? Отмутузила? Морду начистила?

— Своему папу?!

— Так, всё. Никому я ничего не наваляла.

— А по моим источникам…

— Да по каким таким источникам… — задумывается, — разве что через бабушку… А бабушка могла, конечно, приукрасить, опять же, ей мама тоже могла понарасказывать… Ну да. На самом деле, правда, ничего, превышающего пределы необходимой обороны. Но и ничего приятного. Ну, замахнулась на меня мама в процессе, у меня реакция уже автоматическая — отражать, мама сразу, ах, она на меня руку поднимает, папа тут же на меня, я папу… осадила слегка. И всё! Никакой морды никто никому ничего.

— Шо–то я все равно смутно помню насчет членовредительства…

— Возможно, это ты о другом сейчас думаешь, вот о нем твой… источник знал практически из первых рук. Но это было уже позже, а пока что вот, разошлись с родителями, не слишком мирно, и все дела.

— Дальше давай рассказывай, по порядку.

— Да не знаю я, что там дальше рассказывать. Ну, жила я себе у бабушки, вполне себе чудесно. Никто не приставал, с бабушкой у нас сразу установились паритетные отношения, без всяких там режимов или сюсю–мусю. То есть это скорее мне за ней приходилось следить, чем наоборот. Ухаживать сначала не слишком требовалось, по–настоящему болеть она начала где–то через год, но всякое там курение тайком, посиделки до утра с друзьями–подругами за водочкой — тут я ей спуску не давала. В разумных пределах, конечно. Готовить от нее как следует научилась, по принципу «Сотня блюд из одной манки» — с продуктами тогда было плоховато, но мы с бабушкой не взирали, обе были аскетичны в этом плане. Шить–вязать она меня пыталась учить первое время, но быстро забросили — ни таланта у меня не было, ни ручек, вот шуруп ввернуть, проводку починить — это да. Так что мы с бабушкой хорошо друг друга дополняли — она меня обшивала, костюмером была когда–то, любую фигню могла переделать в конфетку, а я — больше по хозяйству с готовкой. Это когда не пропадала в очередной библиотеке или у Сан Саныча — в смысле, на борьбе. С Сан Санычем тоже все неплохо утряслось в итоге — ах да, это уже немного позже было, когда деньги кончились, которые мама заплатила за курс. У нас с бабушкой каждая копейка из ее пенсии была на счету, лишних нет, уроков я тогда не давала, не освоила еще это поприще, так что уже думала, что придется бросать, но очень не хотелось. Поговорила с Сан Санычем, он все понял — нормальный был дядька — и предложил бартер — им как раз уборщица была нужна. Так что стала я мыть там полы и за это заниматься бесплатно. С тех пор так и не посчитала, кто из нас на этом выиграл, но подозреваю, что при тогдашней зарплате уборщицы Сан Саныч занимался благотворительностью. Или наоборот? Не важно, и вообще это меня занесло в сторону, так как к тогдашним несчастиям никакого отношения и имеет. Ну, и несчастий тоже больше особых не было, кое–как доучилась в седьмом, с трояками в последних четвертях, и ладно.

— Ты же говорила, что была зоологом?.. Ну, нердом. Это тогда учиться стала плохо? А из школы когда выгнали?

— Не выгнали, а только выгоняли. Погоди, это было потом. И ничего я не плохо училась, не то что некоторые (Манин ответный презрительный хмык). Просто Любовриска науськала некоторых училок, вот и стали меня валить по–всякому. То придирки, к тому же почерку или там «неправильно оформлена шапка контрольной», то разборы моего безобразного поведения вместо опроса — все в рамках проводимой со мной воспитательной работы, чтобы мама была довольна, я так понимаю. А поскольку сама я из роли выходить уже не собиралась, то воспитательная работа со временем только набирала обороты. Мне было, конечно, противно, но уперлась и доказывать ничего не хотела — тем более, это было бы бесполезно. Да, тупая, да, ничего не выучила, да, хочу — молчу. Нет, ничего уж прямо такого моббингово–травматического я не ощущала — потому что были и приличные учителя, та же литература с русским — тихая славная старушка, а что перед ними за меня не заступалась, так это понятно, боялась их до чертиков, что на пенсию отправят, и вообще — жизнь научила. И география, например, была нормальная, и англичанка опять же — а, нет, англичанка пришла уже в 8-ом, но не важно, в 8-ой вся эта проблематика и так плавно перетекла, и я думала, ну и пусть себе, забыв про один немаловажный фактор… (перескакивая) Да, учителя имелись неплохие, это с одной стороны, а потом и класс у нас был тоже ничего, а при отсутствии травли со стороны одноклассников какие–то там учительские придирки — это полная ерунда на самом деле. Ко мне в классе могли относиться крайне по–разному и переменчиво: кто с презрением, кто с уважением, кто с легким испугом, но подлянки ждать было не от кого, а все почему?

— Ну не из–за слатного же статуса?

— Пфу, конечно нет. Потому что списывать давала — всем, кто просил, без исключения. А проруха бывает даже у записных отличниц и подлиз. У нас со Светкой в этом плане все было схвачено, системы разработаны на любой случай: и на контрольную с несколькими вариантами, и на устный опрос: так подсказывали — никто не замечал. Ну, почти никто. До поры до времени. Так что в классе ко мне относились в худшем случае нейтрально, и училась бы я себе спокойно на троечки до конца школы, если бы не очередные Любоврискины воспитательные козни. А дело все в том — и вот про этот нюанс я сначала не подумала — что после восьмого за неуспеваемость могли отчислить из школы в ПТУ — то есть в какое–то профессиональное училище, где готовят рабочих там всяких, нет, среди них были и интересные, техникумы там художественные, например, но ты ж понимаешь, при моей склонности к ручной работе… Да еще и публика там, по рассказам, собиралась малопривлекательная — в общем, ПТУ в спец–школах вроде нашей только стращали как чем–то запредельно позорным с перспективой жизни на помойке. Не то чтобы я очень в это верила, просто была вполне довольна и школьной программой — в перспективе желательно с каким–нибудь факультетом университета, куда берут по способностям, а не по блату — понимая всю идеалистичность этого плана, но надеясь на авось. Так что всю первую половину восьмого класса философски игнорировала нарастающий учительский террор и постепенную смену троек двойками — пока не прозрела, вернее пока сама Любовриса не стала слишком часто продвигать идею, что мол, некоторым в нашей школе после восьмого класса делать нечего, и как очистится и получшает класс, когда в 9-ом его избавят от аморального балласта. И вот тут–то я, честно говоря, слегка струхнула и запечалилась, даже бабушка заметила. Бабушка, надо сказать, была в курсе и моей ролевой игры, и учительских бяк — но постольку–поскольку, подробности из меня вытянуть всегда было трудно. На этот раз с трудом отговорила ее в школу идти, пообещала, что сама разберусь, хотя как разбираться — понятия не имела. Но тут помог случай, а вернее, пресловутое несчастье. Когда–то у них там полагалось конкретно прикидывать, кого отчислять, так что моя фамилия выплыла на очередном педсовете — такое учительское совещание. Так, и вот тут начинается — нет, не самое интересное, но — хоть что–то вообще начинается. (Внезапно застывает) О. Я же где–то это даже когда–то записывала. Сейчас. Следите за мясом, пошла искать.

* * *