С удостоверением Правды (Из блокнота военкора)

— Ну, ничего. Вот победим, дадут нам для редакции хороший дом, увеличим формат, заведем сотрудников… — Этот усталый, невыспавшийся человек мечтал о будущем.

Гордое название

Это было в первые недели после освобождения Будапешта. Закопченные развалины еще преграждали улицы, превращая старинные кварталы нагорной Буды в гигантскую каменоломню. Иногда воздух вздрагивал — это рвались мины замедленного действия, заложенные противником при отступлении.

Но венгерский народ, с которого были сбиты цепи фашистского режима, уже расправлял плечи, столица начинала жить бурной политической жизнью, выходили десятки газет, все стены были заклеены плакатами и призывами… Самой оживленной частью города стала площадь перед зданием национальной партийной организации. Политуправление фронта открыло большую фотовыставку «Окно в Советский Союз». Посетить эту выставку оказалось столько желающих, что в первый день дело не обошлось без комендантских патрулей. И все же толпа ухитрилась подмять в дверях двух неудачников.

Вот на этой-то выставке, у стенда, посвященного большевистской печати, Бела Иллеш и познакомил меня со знаменитым венгерским ученым, лауреатом Нобелевской премии Сенджоржи. Этот маститый старец, открывший миру живительные свойства витамина С, жадно рассматривал фотографии и все спрашивал, спрашивал, не удовлетворяясь пояснениями, которые ему давали. Потом он поднял на нас свои ясные, по-детски озорные глаза и сказал:

— Вы знаете, господин Бела, и вы, господин подполковник, я достаточно поездил по свету и не очень впечатлителен по натуре, но вот теперь, смотря на эти фотографии, я никак не могу отделаться от мысли, что смотрю в будущее человечества. — Потом он снова приблизил лицо к стенду печати, в центре которого находился снимок здания «Правды».

— Вы здесь работаете? — спросил он меня через Белу Иллеша. — А скажите, что означает название вашей газеты, как переводится слово «Правда»?

Бела перевел. В близоруких глазах ученого отразилось удивление:

— Так просто?.. — Он задумался. — А ведь в этом названии глубочайший смысл. — Постоял перед стендом, вновь с интересом посмотрел на снимок нашего здания и потом заговорил быстро-быстро.

— Он говорит, что еще не вполне понял советскую государственную систему, но убежден, что только в Советской стране все подчинено заботам о благе народа, — начал переводить Бела. — Он говорит, что только Советское правительство говорит народу правду и советуется с ним по важнейшим вопросам, он говорит, что только при советской системе самая влиятельная и популярная газета может носить название «Правда».

Мы продолжали осматривать выставку. И через час старый ученый без всякого повода вдруг неожиданно спросил меня:

— А для настоящего журналиста, наверное, большое счастье работать в газете с таким гордым названием?

Незабываемое

За Дмитровом не пускают

Тоже ноябрь.

Тоже холодный, промозглый ветер, гуляющий по просторам московских улиц. Тоже тяжелый и липкий снег, кроющий всех и вся пухлой белой кристаллической пеленой.

Но Москва осени 1941-го была иная, необычная, такая, какой я ее не видел никогда. Неожиданно из снежного мрака возникают беспорядочные вороха огромных баррикад, пересекающих улицы. В переулках притушенные фары машин выхватывают из тьмы амбразуры импровизированных дотов. Липы на Ленинградском шоссе опутаны колючей проволокой. Озябший часовой в раскисшем от липкого снега полушубке спрашивает пропуск и долго ощупывает документы при свете вспыхивающих и тотчас же гаснущих спичек.

Я не был в Москве с начала войны и еду из окопов из-под Калинина. Но кажется, что с передовой попал на передовую. А тут еще воздушный налет. Нашу полуторку, набитую фронтовыми грузами и фронтовыми людьми, гонят куда-то в переулок. Лежа в кузове на ящике из-под мин, наблюдаю отражение налета немецких бомбардировщиков, буйство прожекторных огней, фехтующих в небе, беспокойные вспышки разрывов, слушаю рев, бухание, клохтание зениток всех калибров и леденящий душу визг падающей бомбы, тупой удар и плеск разбитых стекол.

Да, это не просто передовая, это передовая в момент наступления противника.

Вместе с налетом кончился и снег. Показались звезды. Кубические очертания правдистской громады вырисовываются на них черной глыбой. Здание кажется мертвым. Это впечатление усиливается, когда слышишь, как бухает отзвук твоих шагов в морозном воздухе пустого и темного вестибюля. И опять плывут тоскливые звуки воздушной тревоги.

Но в окошке диспетчерской теплится огонек. Показываю в окошко телеграфный вызов, подписанный ответственным секретарем Ильичевым. Прошу, если можно, провести прямо к редактору. Приходится кричать, так как кругом опять завязалась густая зенитная кутерьма. Девушка звонит в бомбоубежище. Редактора там не оказывается. Он наверху. Приглашает подняться к нему в кабинет. На холодной и темной, как старая шахта, лестничной клетке возникает Лева Толкунов. Ведет наверх. Стрельба такая, что ступеньки дрожат под ногами. Петр Николаевич Поспелов сидит в кабинете за столом у затененной газетой лампочки над ворохом гранок и свежей полосой.

— Ну, рассказывайте, рассказывайте, что там, как там у вас под Калинином?

Слова вырываются струйками пара. Рассказываю под аккомпанемент зениток, рев которых то удаляется, то приближается, и тогда Петр Николаевич, чтобы лучше слушать, перегибается через стол, приставив к уху согнутую раковиной ладонь.

Рев зениток становится невыносимым. Бухают они уже где-то на крыше. Стакан с остывшим чаем подпрыгивает на столе.

У стола торчит немецкая винтовка. На телефонном столике несколько гранат — «самоварчиков». Он только что вернулся от московских партизан, и это его трофеи. Хожу из кабинета в кабинет. Здесь люди живут, кушают, работают, спят. Впрочем, спят меньше всего. Никому не спалось в эти дни, и, когда сделан номер, все спускаются вниз, в подвал. Здесь крутили какие-то иностранные фильмы. Под неаполитанскими звездами поют о любви великолепные тенора. Живописные мошенники крадут девушку из хорошего дома, сажают ее в самолет, самолет бежит по полю, но его догоняет ватага ковбоев. Их выстрелы сливаются с грохотом зенитной канонады. Давид Заславский, тоже в традиционном партизанском ватнике, невозмутимо острит по поводу звуковых эффектов, несущихся сверху с улицы:

— Искусство и жизнь!

Приезжают военкоры. Привозят новости. Новости невеселые. Лидов рассказывает, что, по данным разведки, гитлеровцы устанавливают где-то под Москвой дальнобойные орудия, чтобы бить по Москве. Калашников сдал снимки: танки готовятся к атаке. Танки сняты на фоне подмосковных дач. Струнников поразил всех снимком — немец-разведчик лежит посреди снежной равнины. Он сделал его где-то уже у самой Москвы. На основе военкоровских рассказов на карту заносится передвижение линии фронта. Она изогнулась струной, и струна эта почти касается Москвы. Но «Правда» выходит регулярно. Полосы ее мощным голосом зовут отстоять Москву, отбросить врага от московских ворот. Голос этот могуч и уверен. Это голос партии.

Наконец, мои документы оформлены. Морозным утром с шофером Петровичем выезжаю из Москвы. Ехать нужно уже в объезд через Дмитров. Под Москвой строят новые и новые баррикады. Шоссе минируют в шахматном порядке. У Истры — гром пушек, знакомый свист снарядов, тугие взметы мерзлой земли. Комья земли барабанят по крыше машины, но после московских канонад это кажется не страшным. Когда снаряд разрывается невдалеке и машину встряхивает, мы с Петровичем испытующе смотрим друг на друга. Первый совместный боевой выезд. Кажется, остаемся друг другом довольны. Это важно. Ведь мы оба правдисты, и кто знает, сколько месяцев или лет нам придется вместе ездить по фронтовым дорогам.

За Дмитровом не пускают: враг рядом, проезд закрыт. Требуют свернуть на Рыбинск и давать трехсоткилометровый крюк. Пробуем уговаривать часовых — не удается. Никакие резоны не принимаются во внимание. Где-то впереди только что снарядом разнесло грузовик. Но Петрович нашелся. Он дал строгим часовым несколько свежих номеров «Правды». Улыбаются, благодарят, суровые сердца смягчились:

— Ну уж, поезжайте… Только смотрите, ухо востро! Вон за той водокачкой проскакивайте на полном ходу. Счастливого пути.

И тут же развертывают этот свежий, пахнущий краской номер, жадно просматривают его на холоде, на пронзительном ноябрьском ветру.

Сколько уж времени прошло с тех пор, сколько произошло в жизни больших и малых событий, сколько фронтовых пространств исхожено, изъезжено, облетано с правдистским удостоверением и блокнотом в планшете. Но никогда и никакие впечатления в жизни не смогут стереть и заслонить момент приобщения к «Правде», и навсегда она останется в памяти такой, какой она была в те тяжелые дни, когда свежий, пахнущий типографской краской номер «Правды» открыл нам путь по дороге, где ездить было уже строжайше запрещено.

Сильнее усталости

Глубокой ночью мне довелось приехать в одну из частей, боевую, активную, которая почти пять суток подряд вела напряженный бой, отстаивая важный рубеж на берегу Волги. Была полночь, и среди развалин дома вповалку, в странных позах спали люди, сломленные тяжелой усталостью. Они отсыпались сразу за пять бессонных боевых ночей, и, казалось, не было силы, которая могла бы их поднять.

У одной из более сохранившихся изб часовой окликнул меня:

— Кто идет?

— Корреспондент «Правды».

Пока часовой проверял документы и полномочия, с места, которое было когда-то полом хаты, поднялась голова, послышалась возня, и зажженная спичка осветила широкое лицо бойца с пышными украинскими усами. Он протянул спичку ко мне:

— Вы корреспондент «Правды»? Не будет ли у вас свежего номерка?

Получив вчерашний номер, он сел на пол, порылся в вещевом мешке, выудил оттуда немецкий аккумуляторный фонарь, засветил его и принялся читать газету. К нему присоединился сосед:

— Петро, читай вслух.

Скоро вокруг фонаря образовался тесный кружок. Люди поднимались, потягивались так, что хрустели кости, присоединялись к кружку и застывали. «Правду» слушали все. Бойцы не спали пять суток, но они пять суток и не читали «Правды». «Правда» оказалась сильнее смертельной усталости и дорогого сладкого сна после боя.

Случай маленький, но характерный. Без ложной скромности можно сказать, что «Правда» — самая любимая газета на фронте.

Еще один маленький, курьезный, но очень трогательный пример. 16 декабря 1941 года, когда город Калинин снова стал советским, на военном телеграфе образовался завал. Все корреспонденты ринулись к проводу, забросав телеграфистов статьями, очерками, зарисовками, беседами. Сюда же попал и мой материал о взятии Калинина. Я был очень огорчен, ибо завал был так велик, что не было никакой надежды на то, что материал попадет в номер. Какова же была радость, когда буквально через полчаса с телеграфа пришло известие о том, что материал доставлен и вручен адресату! Возле дежурного связи — пожилого капитана — развертывалась тяжелая сцена: корреспонденты дружественных изданий всячески упрекали его за то, что он «по блату» продвинул материал «Правды». Капитан слушал, слушал и ответил:

— Правильно, все газеты одинаковы. Но вот приходит целая пачка газет, все сразу читать нельзя, какую из них читаешь вперед? Да, конечно, «Правду». Стало быть, мы никаких нарушений и не допустили, продвинув правдинский материал вперед.

Неприкосновенный запас

Однажды летом 1942 года, в дни напряженных боев за Ржев, я ждал нашего военного почтаря с особым нетерпением: должен был прийти номер «Правды» с моим материалом. И вот почтарь постучал в наше окошко, но газет у него не было.

— Не пришли?

— Да нет. Получили утром. Но разрывать не велено. Их упаковали и посылают куда-то.

— Куда посылают, почему?

— Не знаю, говорят, член Военного совета распорядился… Только 5 номеров «Правды» хозяевам разнес. Остальные упаковали. Говорят, неприкосновенный запас…

Я немедленно принялся расследовать это странное дело, и вот что я узнал. На фронте ожидалось знаменательное событие. Крупная воинская часть, находившаяся более двух месяцев в тесном окружении, должна была вырваться из вражеского кольца. Два месяца часть эта провела в напряженных и непрерывных боях. Лес, в котором она оборонялась от обрушившихся на нее атак, простреливался с четырех сторон простым и минометным огнем. Снабжалась она с воздуха и снабжалась скудно, так как блокировавшие ее гитлеровцы стерегли и воздух.

Люди голодали, болели, но, считая каждый патрон, каждый снаряд, отбивали атаки и продолжали обороняться. И вот утром они должны были попытаться вырваться. К месту прорыва были подведены крупные артиллерийские части. Своим огнем они должны были разрубить окружающее кольцо. И туда, куда должны были выйти эти измученные, изголодавшиеся, обносившиеся воины, по распоряжению члена Военного совета корпусного комиссара Леонова были заблаговременно подвезены горы одежды, большие запасы всяческого продовольствия, свезены десятки кухонь. Туда же корпусной комиссар приказал привезти тюки с газетой «Правда» за последние дни… Вот для чего создавался этот самый «неприкосновенный запас».

Выход этой части из окружения, пожалуй, — один из самых волнующих эпизодов, какие мне довелось наблюдать в дни войны. Около получаса бушевал мощный артиллерийский вихрь, разбивая немецкое кольцо. Пушки еще погромыхивали, когда где-то вдали послышался крик «ура!». Он был сначала еле слышен, так как заглушался частой стрельбой, потом звучал яснее и яснее, и вот из соснового леса, что находился за широким полем, где полчаса тому назад были немцы, показались первые пробившиеся роты. Они бежали с криком «ура!», прыгая через еще теплые воронки. Они несли с собой раненых, тянули пулеметы, сами, заменив артиллерийскую упряжку, тащили руками пушки….

Вид у них был страшен. Все они шатались от голода, и многие из них, попав к своим, на эту поляну, затянутую дымком походных кухонь, пропахшую запахами баранины и жареного лука, бессильно садились и начинали плакать… Не обращая внимания на одежду, комплектами которой их обносили, не отвечая врачам и санитарам, искавшим среди вышедших больных и раненых, они склонились над котелками с жирными щами, обжигаясь, ели картошку с мясом. Уже дымили цигарки, и смертельно усталые люди начали засыпать тут же, на траве, возле пустых котелков… Казалось, нет силы, которая сможет поднять их с земли, пока все они всласть не выспятся.

Но вот кто-то крикнул:

— Ребята, газеты! — И поляна сразу ожила. Поднимались с земли отяжелевшие головы, раскрывались усталые веки. Около двух девушек с полевой почты, стоявших с номерами «Правды», сейчас же образовалась очередь. Над поляной, на которой за минуту до этого был слышен только стук ложек да храп сломленных сном людей, поднялись белые паруса газет. И кто-то уже читал вслух. И вокруг чтецов сбивались уже кружки слушателей. И я понял, как глубоко был прав корпусной комиссар Леонов, создав к этому дню «неприкосновенный запас» газет. Он знал душу советского солдата.

Коллеги

С фотокорреспондентом Яковом Рюмкиным однажды довелось побывать в командировке в Ленинграде. После длинного, очень яркого и содержательного дня, проведенного среди замечательных новаторов одного из интереснейших предприятий, сидели мы с ним в роскошном номере гостиницы «Астория» и, утопая в мягкой трясине кожаных кресел, препротивными, вероятно, голосами напевали солдатскую песенку с припевом «Давай закурим, товарищ, по одной…». За окном стояла серая, неуютная ленинградская ночь, в огромные стекла скребся сухой снег, в номере было тепло, и, как всегда это бывает с фронтовиками, мысль перекинулась к давно уже пережитому, и вдруг вспомнилось, что грубоватая и дружески теплая песенка эта когда-то согревала нам души в каменных норах великого непоколебимого Сталинграда в острые, жгучие ноябрьские дни.

Исчезал комфорт первоклассной гостиницы, мерк блеск кожи, бронзы и хрусталя, казалось, мы сидели в каменной норе, где воздух досиня прокурен так, что пламя коптилок меркло, задыхаясь, сидели над жестяными кружками со спиртом и под аккомпанемент непрерывной вражеской канонады и свист холодного ветра охрипшими голосами выкрикивали песню-мечту о том, что скоро ринемся отсюда, с Волги, на Днепр и Днестр в неудержимом наступательном походе, что добьемся победы и будет такой день, когда в родном кругу будем вспоминать эти нечеловечески тяжелые дни, где каждый прожитый и провоеванный час был счастливым выигрышем.

…Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать…

Мы сидели и вспоминали Сталинград, трудные бои на Курской дуге, вспоминали о том, как вместе на отчаянном «кукурузнике» летали вокруг охваченной советскими войсками Корсунь-Шевченковской группировки с тем, чтобы побывать у памятника Шевченко, вспоминали, как над не вполне еще освобожденной Уманью гонялся за нами вражеский «мессер», как устремлялись за Прут на первые километры вражеской земли, на которую вступили советские воины, как с разных концов одновременно вступали в Берлин и как фотографировались у рейхстага объединенными силами военных корреспондентов трех сопряженных фронтов.

Как это всегда бывает в компании людей повоевавших, мы вспоминали о друзьях-товарищах, с которыми летали в рискованные рейсы, толкали плечом «эмки» по калининским топям, набивали «волчки» в кавалерийских седлах, месили украинскую грязюку, ездили в грузовиках путем «открытого голосования» на перекрестках, шагали пешком с солдатским «сидором» за плечами, и все для того, чтобы «Правда» первой узнала и напечатала самые последние фронтовые новости.

В памяти, как живые и близкие, вставали образы наших товарищей, отдавших самое лучшее, что имели они, — жизнь за правое дело своей Родины: Михаил Калашников, Петр Лидов, Сергей Струнников, Евгений Петров, Владимир Ставский, Григорий Гринев, Иван Ерохин, Мендель Спивак, Николай Воробей…

«От нашего военного корреспондента»… Как дорога каждому из нас эта рубрика! Каждый, кто печатался под ней, хотя ты с ним, может быть, и вовсе незнаком, кажется больше чем просто товарищ по работе. И мы стали вспоминать друзей-товарищей, печатавшихся под этой рубрикой, тех, с кем нам в дни войны приходилось вместе нести военные тяготы, делиться последней банкой пайкового судака, последней канистрой бензина, работать, мечтать о победе и мире.

Эта беседа о мирной судьбе наших военных коллег напомнила любопытные, теперь уже полузабытые случаи.

…Когда-то, несясь во весь опор из Харькова, на южной окраине которого еще шли бои, мы с Рюмкиным увидели стоявшую в стороне от шоссе «эмочку», обшарпанную, запыленную, грустно прихромнувшую на спущенное колесо. Сеял мелкий дождь. По дороге на полной скорости неслись машины с пехотой, танки, самоходки. Они ехали торопливо и осторожно, соблюдая боевые дистанции, так как над шоссе все время барражировали вражеские штурмовики. Рядом с прихромнувшей «эмочкой» на обломке срезанного снарядом телеграфного столба сидел человек в нескладной шинели и что-то старательно отстукивал на машинке, стоявшей на столике из трех бензиновых банок.

Узнав коллегу, мы согласно фронтовому закону, круто тормознув, остановились у этой машины и спросили — не нужна ли помощь? Пишущий оторвался от клавишей и поднял свое лицо, плотно покрытое маской серой пыли.

— Чепуха, просто прокол, — сказал он, блестя, как негр, белыми зубами. Но, подумав, протянул пачку листочков и с корректностью для фронтовой дороги прямо-таки невероятной прибавил: — Вот если бы вы были так любезны и отвезли на телеграф начало моей корреспонденции, я был бы вам крайне признателен…

Отдав листки и больше не интересуясь ни нами, ни бесконечным потоком мчавшихся во весь опор фронтовых машин, ни «мессерами», которые рыскали над дорогами, он продолжал печатать. Это был Юрий Жуков. В тот момент, когда мы с Рюмкиным вспоминали о нем в Ленинграде, его не знающая устали пишущая машинка стучала уже в Париже, рассказывая советским людям о мирной, но не менее жестокой борьбе между демократией и реакцией, свидетелем которой является сейчас этот зоркий, неутомимый человек, чья работоспособность всегда служила предметом зависти у корреспондентов всех восьми фронтов того времени…

…Метельный день на Калининском фронте. Плевок мерзнет на лету. Острый язык, глубоко вклинившийся в глубь немецких позиций. Где-то у самой западной точки этого языка, в зоне, над которой с тихим курлыканьем пролетают и наши и немецкие тяжелые снаряды, в берегу безымянной речки выдолблена землянка. Маленькая железная печь, накалившаяся до вишневого цвета и вся гудящая от напряжения, не в силах побороть промозглого холода. На раскладном столе, на маленьких аккуратных листах что-то строчит человек в полушубке, строчит старательно, отрываясь только для того, чтобы подуть в коченеющие ладони, погреть под мышками руки, покусать кончик карандаша.

Потом, дописав, он аккуратно отодвигает в сторону стопку листов и поднимает на вас свои глаза, на первый взгляд кажущиеся бесцветными, но на поверку очень зоркие и даже, черт возьми, плутоватые.

Вот теперь вы можете спросить этого человека обо всем, что происходит здесь, на этом остром языке, занимаемом знаменитой панфиловской дивизией. И человек этот как-то сразу оживает от вашего вопроса, загорается, точно молодеет, и с жаром рассказывает вам о всем самом интересном, что произошло в этой дивизии, начиная от самой Москвы, о бойцах и командирах, об их биографиях, об их подвигах, даже об их привычках. Это редактор дивизионной газеты панфиловцев Павел Кузнецов.

В час, когда мы беседовали о нем в Ленинграде, этот неутомимый газетный скиталец где-то на Украине заканчивал серию ярких очерков о трудовых подвигах людей социалистической деревни, о героизме и пафосе мирного строительства. Он писал эти очерки с той же искренней бесхитростностью, с той подкупающей правдивостью, с какой, будучи военным корреспондентом «Правды», писал о делах и днях бойцов своего фронта.

…Где-то за Вислой наши части захватили крошечный кусочек земли в несколько сот метров и, зацепившись за него, держатся со стойкостью истых советских воинов, день и ночь обстреливаемые с земли и с воздуха. Пищу и боеприпасы им подвозят ночью на рыбачьих лодках и резиновых понтонных шлюпках. Но все мы понимаем, как дороги для победы эти первые завислянские болотные метры, захваченные возле старого городка Сандомира. Это желудь, из которого потом вырастет роскошный дуб победы в Верхней, Средней и Нижней Силезии. И все мы — военные журналисты — горим мечтой побывать на этом дьявольском пятачке, чтобы получить право написать первую корреспонденцию с места, откуда, возможно, будет начат прыжок в Германию. И вот в туманный день мы, спрятав за дамбы свои вездеходики и заворотив полы шинелей, бежим по заросшей тальником пойме к реке. В этот туманный день знакомый офицер обещал перебросить нас на пятачок на понтонной лодке.

У берега залезаем в земляные щели и, стоя по колено в воде, ждем, когда подойдет с того берега резиновая лодка. Она уже темным пятном вырисовывается в затянувшем реку тумане. Слышен плеск весел. Но в этот момент на переправу пикируют воздушные хищники. Мелкие бомбы с воем летят вниз. Стеклянные обелиски, пробив туман, взвивается над рекой. И все мы волнуемся — доплывет лодка или нет, и каждый, осторожно выглядывая из своей щели, мысленно торопит гребцов: скорее, скорее, скорее! Лодка доплыла. Несколько военных выскочили на берег, бегут к укрытиям. В нашу щель спрыгивает высокий синеглазый майор. Он тяжело дышит. Вся гимнастерка, руки, лицо — в глине. Над карманом лучится Золотая Звезда.

— Ух, и жара ж там, ребята, — говорит он, показывая на тот берег. — Но чертовски интересно. Дерутся как львы, эх, что там львы, как настоящие советские солдаты дерутся. Кругом все истыкано снарядами и почему-то много ромашек. Ромашки и кровь — белое и красное — цвет польского флага, как сказала мне там одна полька.

Этот майор — Сергей Борзенко. Он опередил всех нас и первым из журналистов побывал за Вислой.

…И еще мне вспомнились одни зимние фронтовые сутки. Просторная капитальная землянка, только что отбитая у противника. Она, как сказочный терем-теремок, набита разным военным людом. Я вповалку с другими лежу на самом кончике верхних нар. Лежать приходится боком, так как места мало. Внизу люди сидят на полу у стен, толпятся в дверях. По ходу подходят все новые и новые, загоняемые под землю лютым январским холодом и непрерывным обстрелом.

Землянка передо мной как на ладони. В дальнем углу виден поставленный на попа ящик из-под мин, на ящике коптят две картонные плошки. Стопка бумаги. Высокий седой человек с молодым лицом и озорными глазами, согнувшись в три погибели, что-то быстро пишет размашистым почерком в блокноте, пишет, с маху отрывает листки и прячет их в карман. Он весь увлечен этим делом и, кажется, не замечает ни тесноты, ни шума, ни даже толпящихся возле людей. Я засыпаю и просыпаюсь. Люди в землянке переменились, а высокий человек с серебряной головой все еще пишет, вырывает листки, прячет их в карман, бормочет, жестикулирует.

В это время откуда-то снаружи слышатся торопливые шаги, крик «воздух!», потом пронзительный свист и новый крик «ложись!». Глухой гром сотрясает землянку до основания. Человек на миг оторвался от бумаги, смотрит кругом удивленными, ничего не понимающими глазами. Досадливо морщится и принимается писать. И снова гром, теперь уже страшный, оглушительный. С потолка сыплются куски глины. Слышатся вопросы: куда ранило? Тяжелый стон. Человек в углу поднялся было с места, но сейчас же уселся снова и продолжает писать. Черные от тяжелого зимнего загара бойцы, толпящиеся вокруг, смотрят на него с удивлением и хорошим солдатским уважением. Это Александр Александрович Фадеев писал корреспонденцию в «Правду» о городе Великие Луки, где тогда бушевал бой…

…Долго перебирали мы с Яшей Рюмкиным имена тех, кто печатался под рубрикой «От военного корреспондента «Правды».

Фронтовую закалку, «военную косточку» можно узнать по стилю работы, хотя давно уже никто не пишет под рубрикой «От нашего военного…». Да, есть о чем поразмыслить, когда вот так, в тихий морозный вечер, «о боях-пожарищах, о друзьях-товарищах где-нибудь, когда-нибудь мы будем вспоминать».

Два задания

Мне хочется рассказать о двух наиболее запомнившихся заданиях «Правды», выполненных мною в дни Великой Отечественной войны.

Первое из них относится к ноябрю 1941 года. Я только что получил удостоверение специального военного корреспондента, потрепанную «эмку», наскоро выкрашенную в правдистском гараже в какой-то невероятно ядовито-зеленый цвет, кучу добрых напутствий от начальника военного отдела полковника И. Г. Лазарева и новых редакционных друзей и прибыл на Калининский фронт. Прибыл с естественным для начинающего правдиста желанием сейчас же, немедленно показать себя на работе.

В душе я еще оставался провинциалом, и красненькая книжечка — мандат «Правды», хранившаяся в кармане гимнастерки, казалось, все время излучала тепло.

Не дав себе труда переодеться в военное, я с решительностью неопытности заявил о желании выехать на самый горячий участок только что организованного фронта. В оперативном отделе к этому отнеслись иронически. Но красная книжечка правдиста действовала, и поэтому мне хотя и не особенно охотно, все же сказали, что самый интересный участок — это отрезок Ленинградского шоссе под Калинином у так называемого Горбатого моста — виадука, переброшенного через полотно Октябрьской железной дороги. Сказали, что там единственная находящаяся в составе фронта танковая бригада в неравном бою отбивает атаки мощной вражеской бронетанковой группировки, ставящей целью овладеть Ленинградским шоссе.

— А где найти командный пункт бригады? — спросил я.

— Вчера он был здесь, — усмехаясь, сказал офицер, подчеркивая слово «вчера». — Вот тут, в церкви, на погосте Никола-Малица. — И он карандашом отметил эту церковь на моей новенькой карте.

Потом мне сказали, что связи с командным пунктом бригады нет с утра, что попасть туда и с севера, и с запада, и с юга, а может быть, и с востока трудно. Предупредили, что последняя обходная дорога, связывавшая штаб с Большой землей, возможно, захлопнута. Сказано было: до восстановления проводной связи туда попасть и думать нечего.

Но красная книжечка, лежавшая в кармане гимнастерки, обязывала. Я решил, что именно здесь получу материал, достойный «Правды». Мы направились вдвоем: я и корреспондент Совинформбюро Александр Евнович, военный стаж которого был на несколько дней больше моего.

В картах я разбирался тогда плохо, но места были с детства знакомые, много раз исхоженные в поисках грибов и ягод. Это дало нам, двум простофилям, возможность обойти дороги, на которых уже сидели немецкие танковые засады, и по руслу узенькой речушки Межурки незаметно добраться до штаба, находившегося фактически в окружении.

Началось с того, что часовой, неожиданно возникший из-за завьюженных кустов, скомандовал:

— Ложись!

Команда была подана на русском языке, и мы, покорно ткнувшись носом в снег, стали ждать прихода караульного начальника. Небритый сержант в танкистском шлеме, наведя на нас автомат, разрешил подняться, принял пароль, дал отзыв, просмотрел документы.

— Нам в хозяйство Ротмистрова, — сказал я.

— Пошли!

Караульный начальник указал глазами на вытоптанную в снегу узенькую стежку. В церкви царила промозглая полутьма. Угол был пробит снарядом, на полу лежал снег. Старинные своды гудели от грома близких разрывов. В боковых притворах стонали раненые, которых некуда было выносить. Люди спали у стен, прямо на полу, в изломанных позах, в каких их валила усталость. В углу под разбитой иконой охрипшим голосом выкрикивал позывные радист. За золотым кружевом уцелевших «царских врат» виднелось несколько фигур в закопченных полушубках, склонившихся над картой, лежащей на полу. Нас подвели к невысокому круглолицему человеку, у которого в петлицах можно было разглядеть три шпалы. Он рассеянно козырнул моему спутнику, экипированному по форме, потом недоверчиво окинул мой, действительно в тех условиях вызывавший подозрения костюм: штатское пальто с шалевым воротником, лыжную каскетку, болотные сапоги.

Человек с тремя шпалами долго вертел в руках новенькое удостоверение, рассматривал печать, сверял фотографию с подлинником. Наконец, убедившись, что, несмотря на нелепость нашего появления, мы те самые, за кого себя выдаем, отрекомендовался: