Помоги проекту - поделись книгой:
— Старший батальонный комиссар Шаталов.
И тут же спросил, какой черт нас сюда занес.
— Я хочу взять интервью у командира бригады полковника Ротмистрова, — сказал я как можно увереннее, как и подобает правдисту.
— Интервью? — иронически сказал комиссар. — А оружие при вас есть? Нет? Ну, знаете ли… немедленно получить оружие. Немцы же рядом. Связи с армией нет!
Потом, сидя в темном углу церкви и от нечего делать протирая части стареньких винтовок, мы с нашим новым другом молча наблюдали, как командир бригады полковник П. А. Ротмистров, невысокий ростом, неширокий в плечах человек с серым от усталости, но чисто выбритым лицом, с коротко постриженными усиками, в очках, напоминавший скорее ученого, чем военного, выслушивал рапорты, резким тенорком отдавал отрывистые приказы, кого-то распекал по телефону, кого-то переспрашивал. Он делал все это спокойно, неторопливо, как будто бы сидел где-то в кабинете, а не в алтаре сотрясаемой разрывами церквушки. Он был так занят, что мы долго не решались к нему подойти.
Наконец выдалась свободная минута. Мы двинулись к командиру. Он сидел у стола один, наклонившись, будто близоруко изучая карту. Приблизившись, мы увидели: полковник спит. Под ногой хрупнул снег. Он сразу поднял красные от усталости глаза…
— Обстановку? Зачем вам рассказывать обстановку? Выходите за дверь и увидите. И к чему все это? Отсюда не только корреспонденции послать, но и выйти нельзя. Впрочем, если угодно, записывайте!
Он положил на руки клонившуюся от усталости голову, поднял брови, чтобы не дать закрыться слипавшимся глазам, и стал диктовать тихим голосом, с трудом выговаривая каждое слово:
— Третьи сутки веду тяжелый танковый бой на рубеже село Медное — Горбатый мост. Противник — авангардная танковая группа генерала Горта в составе шестидесяти средних и легких машин — рвется по шоссе в направлении города Торжка. Его предполагаемая цель: разорвать связь между нашим и Северо-Западным фронтом. Моя цель — срезать вражеский клин на шоссе, разгромить врага. Мои наличные рилы… впрочем, это не пишите. Это не для печати. — Он снизил голос. — У меня всего девять танков. По ночам гоняю по шоссе тракторы… Понятно? Мое решение? Сражаться до конца. Все!
Через мгновение Ротмистров уже спал, положив голову на стол, прямо на карту, а еще спустя мгновение сухой, подтянутый, спокойным голосом уже снова распекал какого-то командира, оставившего несколько домов на окраине деревни, и приказывал ему отбить эти дома.
Три дня провели мы в старой церквушке, отрезанные от штаба фронта, от редакции, слушая гром бушевавшего вокруг боя. Он то удалялся, то приближался настолько, что с потолка начинала сыпаться штукатурка. Дважды немцы пробивались к самой церкви, и штабники, собрав оружие и гранаты, занимали оборону среди могильных камней. Тем временем девять последних танков, находившихся под командой полковника Ротмистрова, ловко маневрируя по шоссе, постепенно разгромили шестьдесят неприятельских. Генерал Горт со своей группой был разбит. Он отполз за Волгу, преследуемый перешедшей в наступление пехотой. Неприятельский клин, нацеленный на стык фронтов, был подрезан под самое основание. Я послал тогда с фронта первую корреспонденцию, которая так и была озаглавлена: «Крушение генерала Горта». Эта корреспонденция не была напечатана, так как в то время на Калининском фронте готовился переход к большому наступлению, и нам, газетчикам, не следовало, естественно, привлекать к этому фронту внимание неприятельских штабов.
Вторая корреспонденция для «Правды» писалась уже в иных условиях. Потом были и третья, и десятая, и двадцатая…
Теперь, много лет спустя, литератору, путешествующему по западным странам, частенько задают вопрос:
— Какое из ваших произведений вам больше всего нравится? Каким вы особенно гордитесь?
— Нравится — это одно, а вот когда меня спрашивают, каким из моих произведений я наиболее горжусь, я называю не романы, не повести, а обычную военную корреспонденцию, напечатанную в «Правде» в мае 1945 года под простым, незатейливым заглавием «Освобождение Праги». Этот репортаж не блещет особыми литературными достоинствами. Он, может быть, даже рыхловат и сух. И тем не менее я по-настоящему горжусь этим моим последним военным репортажем.
Для этого есть свои основания.
В те дни в Москве, по всей советской земле, на всех зарубежных фронтах, где воевали советские воины, уже отгремели салюты победы. Земля, которую несколько лет уродовали разрывы снарядов, в первую ночь забылась в крепком весеннем сне, покоренная наступившей наконец тишиной. Прошел и тот шумный час, когда в парке баронского замка недалеко от Эльбы, где размещался первый эшелон штаба 1-го Украинского фронта, беспорядочно гремели выстрелы. По торжественному случаю обоймы личного оружия были опустошены. Все стихло и, как могло показаться, тоже спало.
Однако под брезентовым шатром еще по-военному затемненной военной рации остро попискивали сигналы морзянки. Усталый радист судорожно прижимал руками наушники. Он был взволнован.
— Опять шпарят открытым текстом, — шептали его губы, а карандаш, судорожно бегая по бумаге, записывал то, что он слышал.
Мы смотрели через плечо радиста на быстро рождавшиеся строчки и узнавали, что из тьмы ночи взволнованный голос, обращаясь к советским солдатам и офицерам, к командованию Советской Армии, зовет на помощь: «Мы истекаем кровью, наши силы слабеют с каждым часом. Помогите!»
Это звала повстанческая рация, работавшая где-то там, в Праге, население которой, как мы уже знали, восстало против немецких оккупантов и храбро сражалось на баррикадах в разных концах города. Когда рация замолчала, радист сорвал наушники и, требовательно глядя на офицера оперативного отдела, стоявшего у него за спиной, спросил:
— Неужели не удастся им помочь?
Прихмурив брови, полковник смотрел на карту, исчерченную синими и красными знаками. Он ничего не говорил, но чувствовалось, что этот опытный штабист, которого мы привыкли видеть неизменно спокойным даже в самых острых ситуациях, волнуется.
А ситуация была такова. После подписания капитуляции сильная группировка фашистских войск, состоявшая из свежих, отлично оснащенных и вооруженных эсэсовских моторизованных дивизий, находившихся в Саксонии, не сложила оружия и, прикрывшись сильными арьергардами, начала быстрый отход через горные хребты из Германии в Чехословакию по направлению к Праге. Командующий этой группой, видимо, был намерен пробиться в столицу Чехословакии и соединиться там с нацистским гарнизоном. Расчет был прост: русские пожалеют прекрасный город, и, прикрываясь сокровищами его древней архитектуры, можно будет отсидеться. А в самой Праге шли бои. Рабочие, служащие, люди интеллигентных профессий, сильные лишь своим свободолюбивым духом, захватили в городе ряд ключевых позиций и храбро бились против хорошо вооруженного врага. Голос их раций и разносился сейчас в ночи, призывая на помощь.
Этот призыв уже нашел отклик. По приказу ставки Верховного главнокомандующего танковые армии генералов Рыбалко и Лелюшенко, сражавшиеся в Германии, развернулись фронтом на юг, ринулись в новое наступление, чтобы настичь части неприятеля на горных дорогах, вклиниться в них, пробить бреши и, оставив непокорные вражеские дивизии в тылу, форсированным маршем продолжать путь на Прагу.
Много удивительного, не описанного и даже не предусмотренного военной наукой, довелось совершить Красной Армии в войне, которая только что окончилась. Но подобных маршей, ночью, по узким, неразведанным горным дорогам, каждый поворот которых мог быть легко превращен опытным и отчаянным противником в укрепленный район, даже таким полководцам, как Рыбалко и Лелюшенко, совершать не доводилось. И вот теперь, лежа на траве перед оперативной картой, мой старый друг полковник с надеждой смотрел на красные ромбики, которые, согласно последним радиодонесениям, уже довольно глубоко вонзились в серую штриховку гор.
— Если это удастся, будет чудо! — сказал он. — Не мистическое, разумеется, а чудо военного искусства. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Вот что вам стоит описать?
Описать! Дать последний репортаж о последней славной битве этой уже для всех окончившейся войны. Рассказать о небывалом прыжке советских танкистов через высокие горы. У меня просто дух захватило от такой мысли, и почти всю ночь я бродил от одного штабиста к другому, выпрашивая самолет. Старые боевые товарищи смеялись — зачем, война кончилась, лучше выпьем за победу — и тащили к столу. Только командующий фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев сумел понять до конца корреспондентскую душу. Он покачал седеющей головой, поворчал, но тут же один из лучших летчиков связной эскадрильи, получив приказ о максимальной осторожности, предусмотрительности и прочем таком, чего в военных условиях соблюдать никогда не удавалось, был откомандирован для полета в Прагу. По расчету штаба, туда к утру должна была подойти танковая разведка одной из армий, наступавших по разным маршрутам.
Ночь еще лишь начинала сдавать дела утру, когда маленький стрекозоподобный самолет оторвался от аэродрома, серого от росы. Он набрал максимальную для себя высоту и по прямой, которую еще на земле штурман эскадрильи начертил на карте, взял курс на Прагу. Вершины лохматых, поросших лесом гор уже золотели под нами, когда на серых жилках дорог стали видны первые машины, двигавшиеся в том же направлении. Кто это? Наши или враги? Суета, возникавшая при приближении самолета, ответила на этот вопрос: враги. Но по нам никто не стрелял.
Колонны продолжали движение. Они становились все гуще, и дороги напоминали сверху муравьиные тропы, по которым цепочками бежали насекомые.
Летчик сбросил высоту. Теперь можно было различить цвет мундиров отступавших: серые — мотопехотинцев, пестрые маскировочные халаты — альпийских стрелков. Неприятель! А где же наши? Когда горы стали мельчать, переходить в холмы, в равнину, дороги опустели. Где же наши?
Почувствовав полную безопасность, летчик перешел на бреющий, и на асфальте мы увидели рубцы, оставленные шпорами танковых гусениц. Но машин нигде не было, а ведь гусеницы неприятеля оставляли такие же следы. Так мы летели уже третий час, и когда солнце поднялось выше, вдали обозначились стрельчатые шпили башен большого города. Летчик взволнованно обернулся, и по шевелению его губ я понял — он говорит: «Прага!»
По карте мы знали, что аэродром находится далеко в стороне. Нам оставалось найти площадку поближе или опуститься в самом городе. И вот она уже плывет под нами, красавица Прага, которую мы узнали издали, ибо чудесная чешская литература еще до войны сумела привить нам любовь к этому удивительному городу. Сразу же можно было понять, что здесь еще идут бои. У реки то и дело красновато поблескивали орудийные выстрелы.
Пишу летчику: «Ищи посадку». Он кивает головой. Машина скользит чуть не по самым крышам, осторожно обходя места, где видны огни боя. От реки к ней потянулось несколько легких дымовых трасс. В стороне будто бы раскрылись хлопковые коробочки, выпустив сгустки белого дыма… А у окраины мы увидели танки, быстро двигавшиеся по улицам к предместьям. Чьи? Да наши, наши же, конечно! Вон как их приветствуют чехи, как доверчиво люди бегут им навстречу! «Садись же», — снова пишу летчику. Он кивает головой в сторону какого-то стадиона, что за рекой. Неужели он хочет сесть на стадионе? Разве кто-нибудь когда-нибудь сажал самолет на футбольное поле? Скверный холодок заползает в душу. Ведь война уже кончилась. Но думать об этом поздно, летчик убрал газ. Стало тихо. Машина, косо планируя, идет на посадку. Зеленое поле прыгает ей навстречу. Колеса уже бегут по траве, слава богу, и в эту минуту — трах! Ничего особенного не произошло, просто винт в последнее мгновение уперся в ограждающий барьер и сломался в щепки.
Но думать об этом не приходится. Множество людей бежит через стадион — мужчины в обычной одежде и без оружия, женщины, дети. Здесь, в районе Страгова стадиона, мы оказались первыми людьми в форме Красной Армии. И все чувства, которые накопили пражане, слушая по радио сводки о подвигах Красной Армии, все надежды, которые они возлагали на нее, посылая призывы о помощи, все нетерпение, с которым они ждали эту помощь, — все эти чувства излились на нас, на двух офицеров, в буквальном смысле свалившихся с неба. Рукопожатия, объятия, поцелуи, крики, слезы…
Мне и раньше в дни войны доводилось встречаться с гражданами этой чудесной страны. Я видел подвиг чехословацкого корпуса на Дукельском перевале, где в часы героической кровопролитной битвы советские солдаты еще раз убедились в храбрости и беззаветном патриотизме своих соратников — чехословацких воинов. Долгие трудные недели провел я среди повстанцев Словакии, наблюдая героическое развертывание восстания и его трагический конец. Но тут, в Праге, в то майское утро, пахнущее молодыми листьями распускающихся каштанов и гарью пожара, перед нами, советскими людьми, как бы открылась сама душа старого и вечно юного города — прекрасная, жизнерадостная, переживающая первые часы обретаемой свободы. И все тепло, скопившееся в этой душе, она теперь обратила к советским воинам, пробившимся через горы для спасения Праги, и даже вот на нас, простых и, в сущности, случайно оказавшихся здесь советских людей.
— Ать жие Руда Армада!.. Ать жие Советски Сваз! — гремело отовсюду.
Наши танки, мохнатые от пыли, уже вошли в город. Над ними поднималось студенистое марево, подобное тому, какое стоит над полями в погожий вешний день. Лица бойцов от пыли казались замшелыми. Лишь глаза да зубы белели на них. Но девушки, одетые в светлые национальные костюмы, бесстрашно целовали бойцов. Ребятишки смело карабкались на еще теплую броню машин. Помнится, один тяжелый танк, отстав от колонны, застрял на Вацлавской площади. Его стальные бока хранили вмятины и шрамы многих битв, но и на эту видавшую виды огромную машину люди изливали свою нежность. Гусеницы танка украсили ветками сирени. Кто-то ухитрился надеть венок из цветов на ствол грозной пушки. Женщины кормили бойцов пирогами и другой домашней снедью, покрыв броню салфеткой. Худенький, почтенного вида старичок, у которого карманы оказались набитыми хрустальными стаканчиками, наливал из большой бутыли домашнюю сливовицу и угощал экипаж. Дюжий механик, отводя огромной рукой соблазнительный стаканчик, басил:
— Та не можу, не можу ж я, папаша! Спасибо. Данке. Мерси. Понимаешь? А я не можу, потому при службе.
На Старомястской площади дымились развалины древней ратуши, подожженной оккупантами в бессильном и злобном бешенстве. Вереница апостолов, уже несколько столетий совершавшая свой путь по циферблату старинных часов, остановилась. Мстительная злоба фашистов уничтожила и уникальные часы. Нам сказали, что штаб восстания находится в подвале под сохранившимся крылом ратуши. Но там никого не было. Только россыпи пистолетных гильз да обрывки окровавленных бинтов на полу говорили о том, что и здесь было горячо.
Мне еще предстояло рассказать читателям «Правды» о ликующей, празднующей освобождение Праге. Как быть? Тогда один из чешских провожатых повел летчика и меня к зданию Пражского радио. В подвале под этим зданием, оказывается, и было место, откуда повстанцы открытым текстом посылали призывы о помощи. Усталые, небритые, едва державшиеся на ногах люди проверили наши документы, прослушали наши разъяснения, посовещались, и потом один из них, хромой человек с автоматом, оказавшийся сыном известного русского писателя-эмигранта, подошел к аппаратам и вошел в контакт с фронтовой рацией.
— Передавайте, — сказал он и почему-то добавил — И да поможет вам бог!..
В руках не было и клочка бумаги. За все путешествие по Праге я ни разу не вынул из кармана карандаша. Но впечатлений было столько, и это были такие впечатления, что я единым духом ухитрился продиктовать репортаж обо всем том великом, необычайном, радостном, свидетелем чего я стал в освобожденной Праге. Я говорил в пустой комнате, не очень веря, что где-то все это будет принято, записано, доставлено в редакцию. Но в тот день, когда советские танкисты совершили чудо спасения Праги, все казалось возможным. И действительно, корреспонденция была записана, доставлена в редакцию «Правды» и опубликована.
Так появился мой последний репортаж с фронтов Великой Отечественной войны, репортаж, которым я горжусь не меньше, чем любой из своих книг.
Самый памятный репортаж
Когда коллеги дома или за границей спрашивают меня, какое самое интересное редакционное задание привелось мне выполнить в дни войны как фронтовому корреспонденту, без колебаний называю совсем небольшой, торопливо написанный репортаж. Он был помещен в газете, когда война уже догорала и последние яростные бои шли уже в центре Берлина. В те дни редакция поручила мне написать к предпраздничному номеру корреспонденцию об этих боях в центре города.
Поехал, потом пешком по ходам сообщения, проложенным и пробитым через развалины, добрался до одной из берлинских передовых, где происходил бой с эсэсовским батальоном, окопавшимся возле дамбы городской железной дороги. Здесь наше наступление было задержано. Шла яростная борьба. Пристреляна была каждая точка, а между позицией проходила ничейная полоса — широкая улица с двумя аллеями старых буков и посредине ее — массивный, еще кайзеровской постройки, уличный туалет, кирпичный и уже разрушенный. Возле груды кирпичей лежало тело белокурой женщины, сраженной пулей, а рядом — живой ребенок, девочка лет 3—4-х со светлыми кудряшками. Плача, она ползала вокруг мертвой матери.
Не знаю уж, по каким акустическим законам, но в редкие мгновения, когда почти сплошная канонада в городе прерывалась, становился отчетливо слышен этот удивленный и жалобный детский плач.
В минуту, когда я добрался до передовой этой траншеи, вокруг кирпичного бруствера, устроенного в развалинах разрушенного дома, кучились солдаты. Слушали, вытянув шеи по направлению к звукам плача.
— Опять плачет.
— Заплачешь… Мать-то вон мертвая лежит.
— Вытянуть бы ее, а как вытянешь? Вон разведчик каску на прикладе над бруствером поднял — три пробоины, все у них тут пристреляно…
И тут я увидел почти невероятное — высокая фигура солдата прыжком перемахнула через кирпичный бруствер и на локтях поползла по асфальту. Захлопали выстрелы, заверещали пули, рикошетируя об асфальт, но солдат все полз и полз по направлению к девочке, дополз, потом поднял ее, залег с ней под прикрытием развалин, начал покачивать на руках. Выстрелы прекратились. Та и другая передовая замолчали. Солдат пополз назад. Теперь уж он не мог пластаться: ребенок мешал ему двигаться на локтях. И подстрелить его было не так уж трудно. Но не стреляли. И только когда он стал перелезать через кирпичный бруствер, неся девочку к своим, раздался один-единственный выстрел — снайперский выстрел. Солдат все же нашел в себе силы перевалить через бруствер, подал девочку в протянутые к нему руки, и слышно было, как он через силу сказал:
— Возьмите девчонку, а я, кажись, уж готов.
А кругом уже снова все трещало, гудело. Возобновилась стрельба. Снова начался бой.
Через час я и передал по телеграфу короткий репортаж об этом происшествии на берлинской передовой, озаглавив его «Передовая на Эйзенштрассе». В корреспонденции были только название части, имя и фамилия солдата. Репортаж на следующий день опубликовали, но еще раньше слух об этом необычном подвиге разошелся по корреспондентскому корпусу, и мой друг правдист Мартын Мержанов уговорил меня более подробно заняться этим случаем. Вместе мы пошли по следу эвакуированного солдата, и след этот привел нас в здание гимназии в районе Шпандау, где был развернут полевой госпиталь. Там нам сообщили: да, тяжело раненный Лукьянович здесь, но он в очень плохом состоянии. Беседовать с ним долго нельзя. На разговор нам отвели пять минут.
Что сделаешь за пять минут? Удалось получить самые короткие сведения: Лукьянович… Трифон Андреевич… Старший сержант. Житель Минска… До войны работал на радиозаводе слесарем… В Красную Армию ушел в первые дни войны… Сражался в Сталинграде. Там был ранен и получил свой первый орден Красной Звезды. При форсировании Вислы., на Сандомирском плацдарме, отличился и награжден орденом Славы. Недавно получил еще орден Красного Знамени. Вот и все, что нам удалось узнать об этом человеке. На вопрос о семейном положении тихо ответил уже синеющими губами:
— Нет у меня семьи.
— И не было?
— Была. Жена была, две дочки. Теща, старуха, с нами жила в Минске. Их всех вместе с нашим домиком в первые дни войны фашист бомбой накрыл.
Женщина-врач, торопившая нас кончать беседу, знаками показала: пять минут истекло.
— Может быть, что-нибудь передать от вас, если кто-нибудь из нас попадет в Минск?
— Случится в моем городе побывать, передайте рабочим радиозавода: мол, Тришка Лукьянович приказал долго жить, — и он устало закрыл глаза, а через несколько часов умер.
Вот все, что нам тогда удалось узнать о его судьбе.
Маленький репортаж, напечатанный тогда в газете, заинтересовал общественность. Скульптор Евгений Викторович Вучетич, обдумывая свой знаменитый теперь мемориал, долго выспрашивал у нас с Мержановым, каким он был, Трифон Лукьянович: рост? стать? черты лица? К сожалению, мы могли подсказать ему немногое. Но жизнь, как известно, очень талантливый соавтор для работников всех родов искусства. Оказалось, что в армии одного из героев Сталинградской битвы — В. И. Чуйкова произошел такой же случай и боец одного из полков этой армии Николай Масолов тоже спас немецкого ребенка уже в час штурма рейхстага. Командарм сказал об этом Вучетичу. Скульптор отыскал Масолова, познакомился с ним.
Я — свидетель подвига Лукьяновича, чувствуя себя в неоплатном долгу перед этим человеком, всякий раз, попадая в Берлин, пытался найти место, где произошло это столь волновавшее меня событие. Искал в Берлине восточном, искал в Берлине западном. Но оказывается, что улицы под названием Эйзенштрассе ни там, ни тут нет.
Но вот один популярный немецкий журнал стал выпусками печатать книгу моих записок «До Берлина — 896 километров». В одной из глав рассказывалось о том, что я видел когда-то на берлинской передовой. И тут же в редакцию пошла почта. Пожилые немцы, помнящие этот случай, писали, что он произошел не на Эйзенштрассе, как написано, а на Эльзенштрассе, и один вежливый читатель, учитель-пенсионер, высказывал даже предположение, что ошибка произошла, вероятно, из-за того, что на табличке пулей была отбита вершина буквы I и I превратилась в i. Так найдено было место подвига. И по решению Берлинского магистрата там был установлен скромный мемориал с медной доской, на которой высечено: «Трифон Лукьянович, старший сержант Советской Армии, спас на этом месте 25 апреля 1945 года немецкого ребенка от пуль СС. 5 дней спустя после этого героического поступка он умер в госпитале от тяжелых ранений. Вечная честь и слава его памяти!»
С тех пор у скромного этого мемориала не вянут букеты цветов. Туристские автобусы, следующие в Трептов-парк, останавливаются возле. Солдаты из советских гарнизонов, стоящих в Берлине, в Октябрьскую годовщину и 1 Мая отдают долг почтения Трифону Лукьяновичу. Я был свидетелем, как делегация советских ветеранов войны, прибывших на тридцатилетие республики во главе с маршалом В. И. Чуйковым, возлагала у скромного памятника цветы.
Жизнь продолжает эпопею советского солдата, совершившего свой необыкновенный подвиг. Народный поэт Белоруссии Петрусь Бровка посвятил ему стихотворение, а народный художник Заир Азгур, плененный этой темой, работает над мемориалом, который мечтает установить в Минске, на проспекте имени Ленина, у здания, где Лукьянович работал до войны. В цехах минских предприятий есть бригады имени Лукьяновича, а редкое в общем-то имя Трифон матери дают своим малышам.
Да, ничто не забывается.
Анатолий САФОНОВ. С удостоверением «Правды»
Велико и весомо творческое наследие Бориса Полевого. И сегодня, когда его нет среди нас, думаешь, как многое успел сделать этот жизнерадостный, вездесущий писатель и журналист, для которого творчество было главным делом всей жизни. До конца дней своих он оставался специальным корреспондентом «Правды», которую любил преданной сыновней любовью, отдавая ей свой щедрый талант. Правдисты помнят его выступления на партийных собраниях редакции, перед молодыми журналистами. Он охотно делился своими впечатлениями от увиденного и в устных беседах, и на страницах редакционной газеты «Правдист».
В годы Великой Отечественной войны Б. Н. Полевой был военным корреспондентом «Правды». С первых дней войны и до дня Победы он находился в действующей армии. Его яркие публицистические статьи, очерки, репортажи, рассказы запечатлели суровую реальность войны, раскрывали истоки героизма наших солдат, командиров, политработников, тружеников тыла, вселяли веру в победу над фашизмом. Читателям всего мира известна его «Повесть о настоящем человеке». Для миллионов людей герои этой повести стали замечательным примером беззаветной стойкости, мужества и идейной убежденности.
Вся молодость Бориса Полевого прошла на войне. В это время он рос и мужал как писатель и журналист. В ноябре 1941 года Б. Полевой был назначен военным корреспондентом газеты «Правда». Памятным стало первое редакционное задание. Получив удостоверение «Правды», он прибыл на только что организованный Калининский фронт. Хорошо знакомой была ему тверская земля: до прихода в «Правду» он работал в калининской молодежной газете «Смена», затем в областной газете «Пролетарская правда».
Три дня, полных напряжения и впечатлений, проведенных в войсках полковника, а впоследствии главного маршала бронетанковых войск Павла Алексеевича Ротмистрова, стали первым его боевым крещением, первым шагом, сделанным в качестве военного корреспондента «Правды».
Три дня — а дальше была вся война. Вплоть до присутствия на церемонии подписания акта о капитуляции фашистской Германии.
Это и про него тоже написал Константин Симонов строки, ставшие сегодня общеизвестными, а в то время говорившие так много только тем, кто мог сказать о себе:
«А то и с пулеметом» — это точно про Бориса Полевого. Вот что писал он в своем репортаже «Бомбы идут вниз», опубликованном в «Правде» 6 января 1942 года:
«…Я ложусь к хвостовому пулемету, плотно сжимаю ручки. В крестике прицела стремительно несется дорога. Вот показался еще уцелевший конец немецкой автоколонны. Жму на гашетку. Пулемет вздрагивает и ревет. Серые нити трассирующих пуль стремительно пронзают пространство и тянутся к сгрудившимся машинам. Грузовики стоят так густо, что промахнуться невозможно. Жму гашетку еще и еще, пуская короткие очереди. Только теперь прекрасно понимаешь высокое волнение снайпера, стреляющего по врагу, — волнение, о котором столько раз приходилось слышать…» Под этими строчками подпись — от специального военного корреспондента «Правды» и место событий — действующая армия.
За подписью Б. Полевого в «Правде» печатались оперативные сообщения с боевых, решающих участков фронта, сообщения о мужестве и героизме. Читатели старшего поколения помнят его корреспонденцию «Подвиг Матвея Кузьмина» — о том, как 80-летний великолукский колхозник Матвей Кузьмин повторил подвиг Ивана Сусанина. Дед Матвей, знавший все лесные тропы, вывел батальон фашистских лыжников на засаду советских воинов, и на снегу остались более 250 фашистских трупов. После публикации материалов Б. Полевого пригласил к себе главный редактор «Правды» Петр Николаевич Поспелов. Состоялся памятный разговор-напутствие:
— Я и вам и всем военным корреспондентам советую: записывайте, самым подробным образом записывайте все выдающиеся события, свидетелями которых вы становитесь. Записывайте имена, адреса, даты. Сейчас это, может быть, даже и не пригодится, но потом, после войны, приобретет огромную ценность. Это ваш долг, если хотите, ваша обязанность, как коммуниста. Вот Матвей Кузьмин, о котором вы написали эту заметку, — о нем, может быть, песни петь будут, его именем, может быть, улицы назовут.
Так оно и стало. В двадцатилетие Победы старому русскому крестьянину посмертно присвоили звание Героя Советского Союза, его именем названа улица в городе Великие Луки.
«Для меня же, — писал Б. Полевой, — этот разговор стал одним из добрых уроков, полученных в «Правде». С тех пор я стал вести что-то вроде дневников. Когда было время, вел записи в хронологическом порядке. Но чаще времени не было. Делал беглые зарисовки для памяти, записывал сценки, разговоры, выдающиеся случаи героизма и отваги. Писать дневники вошло в привычку, и к концу войны скопилось уже несколько тетрадей, из которых и вышли реальные герои моих книг».
Старые номера «Правдиста» военных лет сохранили первые дневниковые записи журналиста. Вот выдержки из написанного Полевым газетного «подвала» для нашей многотиражки, — он был назван «Петрович».
«Военной корреспондент, которому довелось за свою работу проехать немало тысяч километров по неприветливым и суровым дорогам войны, отлично знает, какую роль в его скитальческой жизни и нелегкой работе играет шофер. Это не только водитель его машины и постоянный спутник — это настоящий боевой друг, от которого зависит порой не только оперативность, но часто, и очень часто, сама жизнь военного корреспондента.
Таким моим боевым другом, в полном и лучшем смысле этого слова, вот уже почти в течение 30 месяцев моей корреспондентской работы (зарисовка о водителе была опубликована в «Правдисте» 8 марта 1944 года. — А. С.) является Петр Петрович Савельев, или Петрович, как единодушно величает его журналистский мир на четырех фронтах, где нам с ним приходилось работать. Скажу без преувеличений, что от него по меньшей мере наполовину зависят моя оперативность и в значительной степени качество корреспонденций. Фактор времени, пожалуй, самый решающий фактор в работе военного журналиста.
Петрович — отличный знаток машины, постоянный шеф и консультант всего корреспондентского гаража на фронте, неистовый и довольно умелый фотограф, снабжающий фронтовые и армейские газеты снимками, хороший повар — мастер походных обедов; он умеет чудесно поладить с хозяйками на постоях, растопить самые жестокие сердца деятелей АХО.
На войне трудно строить планы и гадать о будущем. Не знаю, сколько месяцев пространствуем мы с Петровичем еще по военным дорогам и откуда — из Бухареста или из-под Берлина — вернется наша обшарпанная, но живучая «эмочка» из последнего рейса в родной правдинский гараж, но я уверен, что солдатская дружба, связавшая нас с Петровичем на фронтовых дорогах, не пройдет и после того, как мы оба наденем галстуки и пиджаки».
Через несколько номеров в «Правдисте» была опубликована статья Елены Кононенко «У военных корреспондентов». По заданию редакции она побывала на 2-м Украинском фронте и встречалась там с Борисом Полевым.
Приведем отрывки из этих воспоминаний, которые, как нам кажется, заинтересуют сегодняшних читателей.
«До сих пор я знала военных корреспондентов только по их статьям, о которых мы всяко говорим на летучках, и по мимолетным встречам в редакции. И вот встреча на переднем крае, избушка, где жили военные корреспонденты.
Полевой явился с задания ночью. Он ввалился в избу смертельно усталый (это было видно по его бледному лицу, по движениям), но бодрый, шумный.
— Вот и дома! — сказал он весело. — Ох, и засну же я, три ночи не спал. Горячо было…
И, не раздеваясь, он принялся оживленно рассказывать об опасной поездке. От него так и дышало какими-то огромными внутренними силами жизни, задором, чувствовалось, что этот человек работает с увлечением, с жаром души. Глаза его лихорадочно блестели, он энергично жестикулировал. Вместе с тем его почти шатало от усталости.
— Вот ерунда, — сказал он, — ведь так хотел спать, а заснуть не могу. И так всегда после поездки. Однако заставлю себя заснуть. Утром раненько я сяду смолить…
«Смолить» — это на их корреспондентском языке — писать».
О том, как работал Борис Полевой военным корреспондентом «Правды», рассказывают и документы военных лет.
Вот постановление редколлегии «Правды», датированное 28 июня 1942 года.
«Признать работу тов. Полевого, как военного корреспондента, вполне удовлетворительной. Редколлегия особо отмечает, что тов. Полевой наряду с собственными очерками и статьями своевременно, полно и хорошо информирующими о боевых операциях, сумел организовать ряд отличных статей актива — командиров и политработников фронта.
Поделиться книгой: