Свет утренней звезды

— Ты напугала птицу, — обиженно вздыхаю я.

— Эя, ты через две луны станешь женой правителя Арзарии и хозяйкой огромного мира, и вместо того, чтобы думать о муже, ты как малое дитя возишься с крылатыми.

— В том то и дело, что у меня больше не будет такой возможности, а ты лишила меня и этой.

Мирэ укоризненно качает головой, всем своим видом демонстрируя мою некомпетентность и безграмотность в вопросах предстоящей супружеской жизни. — Какая же ты, Эя, глупенькая еще. Ничего, надеюсь, Тайрон найдет для тебя более интересное занятие, чем носиться по лесу сломя голову, как сарна, или без толку сидеть на окне, разглядывая звезды в небе. Думаю, со временем, тебе даже понравится, — хихикает она, неприлично подмигивая мне, и я чувствую, как лицо заливается краской стыда.

Теперь я знаю о том, что происходит между супругами в брачную ночь, но отчего-то так и не могу представить Тая в одной постели рядом с собой, и его руки, жадно ползающие по моему телу.

— Ты специально злишь меня? — интересуюсь у сестры, уткнувшейся носом в зеркало, смешно выпячивающей губы, словно пытается поцеловать потустороннего духа.

— Я ведь говорю, глупая ты, Эя, и ничего не понимаешь в мужчинах. Тебе достался такой редкий экземпляр, а ты нос воротишь. Да Тай для тебя звезды с неба доставать готов. Красив, молод, знатен. Что тебе еще нужно?

— Забирай его себе, раз он тебе так приглянулся.

— И забрала бы, — ворчит Мирэ. — Ничего, после твоей свадьбы я тоже смогу найти себе красивого жениха. Нария войдет в Ррайд, и я стану выгодной партией для мужчин из знатных родов миров входящих в Альянс. Говорят, у правителя Халиккреи есть брат, и он ищет себе супругу. Я должна ему понравиться, — сестренка встает перед зеркалом боком, оглаживая свои упругие бедра, потом высоко поднимает руками грудь, и я захожусь веселым хохотом.

— Мирэ, ты невозможна! Думаю, в такой позе ты понравилась бы даже каменному истукану в долине духов, и он воспылал бы к тебе неземной страстью, а уж какой-то там брат правителя Халиккреи так и вовсе ползал бы за тобой следом, умоляя удостоить его одного только взгляда.

Мирэ недоуменно округляет глаза, а затем разглядывает свое отражение в зеркале и тоже начинает громко смеяться.

— Пойдем на площадь, — весело щебечет она. — Там уже столько народу собралось, скоро начнутся танцы!

Сегодня мой любимый праздник — Восход Нарии. Только в эту луну цветет удивительно красивый цветок, похожий на упавшую с небосклона звезду — наирелия, названный в честь моей родины. Его синие лепестки раскрываются ровно в полночь, загораясь искрящимся голубым светом. Легенда гласит, что его цветение дарует счастье и любовь всем тем, кто его видит, вот и собираются в эту ночь вокруг цветка все жители Нарии, чтобы согреться и искупаться в лучах его благодати. Весь город увешан благоухающими красочными гирляндами из эурезий, клоксов, урфиний, лоредронов, каменные мостовые усыпаны лепестками роз и гортензий, девушки и парни украшают свои головы душистыми венками, водят хороводы, поют песни, танцуют до самой зари, а потом пускают бутоны наирелии по реке, и ее воды превращаются в светящийся сияющий поток, несущийся в бесконечность.

— Да, сестренка, пойдем, не думаю, что мне еще когда-нибудь удастся поплясать с подругами до утра, вряд ли мой муж будет отпускать меня на такие праздники. Не знаю, когда в следующий раз я смогу попасть в Нарию.

Мирэ порывисто обняла меня, громко шморгнув носом. — Я буду скучать, сестренка.

— Я тоже, родная, — шепчу я, сглатывая горький комок. — Эй, хватит сырость разводить. Побежали веселиться, раз уж у меня на веселье осталось всего два оборота луны! Мы с Мирэ хватаемся за руки и несемся по белым каменным лестницам дворца, запуская под его своды звонкое эхо наших счастливых голосов.

Улицы заполнены людьми, на их лицах — радостные улыбки, отовсюду льются шутки песни, смех. В воздухе летают мыльные пузыри, и, словно снег, на наши головы сыплются мелкие, белые лепестки литории. Ближе к площади какофония голосов становится все сильнее, людей все больше, а музыка все громче. Нас с Мирэ подхватывает бурная людская река, вынося в круг хоровода. Мама с отцом, с бусами из цветов и венками на головах, выплясывают в самом центре. Папа подхватывает мать на руки и быстро кружит ее, запрокинув голову к небу, заливаясь смехом. Внезапно он останавливается, спуская маму с рук, напряженно всматриваясь в безоблачную высь. По его лицу ползет тень, сменяющаяся выражением ужаса, и я поднимаю глаза вверх пытаясь понять, что так испугало правителя Нарии.

По лазурному своду, усыпанному тысячами звезд, начинает расползаться багрово-карминная лужа, словно кто-то ранил небо и оно истекает кровью. Лужа становится все шире и больше, а потом из нее лохматыми клочьями начинают кучиться клубы красного тумана.

Они появляются из воздуха, словно материализовавшиеся духи. Высокие, широкоплечие, свирепые, затянутые в черные одежды, перевитые кожаными ремнями, увешанными заточенными, как лезвия бритвы, танторами и кордами. Их так много — черная, безжалостная орда, расползающаяся непроницаемой тенью, заслоняющая собой солнце и звезды моего мира. И впереди всех, как вестник смерти, верхом на гигантском желтом змее возвышался с исполин с серебряными глазами — правитель оддегиров, Ярл Харр. Даже если очень захочу, я уже никогда не смогу вычеркнуть из памяти это лицо, покоренная властью его жестокой красоты. Он поднимает высоко вверх свой огромный меч, потом делает резкий взмах, указывая острием направление, и замершая за его спиной армия, подобно сорвавшейся с гор лавине, устремляется вперед, сметая на своем пути все живое.

Воздух наполняется липким запахом страха и ужаса, рваными криками и безотчетным человеческим отчаянием. Боль и смерть внезапно врываются в мой звездно-синий мир, вспарывая его каленой сталью, протыкая стрелами, растаптывая копытами боевых скакунов. Рядом со мной пронзенный тантором, падает мальчишка, широко раскрыв голубые глаза, устремив застывший в вечности взгляд в высокое небо. Кто-то сбоку истошно кричит, а потом замолкает, повалившись на землю, сраженный несколькими стрелами одновременно.

Я не могу пошевелиться, оцепенело взирая на жестокое безумие, происходящее вокруг — мне кажется, что возле меня бушует ураган, и я нахожусь в самом его эпицентре.

— Эя, беги! — лицо отца возникает передо мной так внезапно, что я испуганно дергаюсь. Он размыкает линии сумрака, с силой заталкивая меня в параллельный мир, и мы проваливаемся в его топкие объятья.

— Папа, что происходит? — я испуганно обнимаю его, сглатывая комок, и даже не пытаюсь, вытереть струящиеся по щекам слезы. Но отец внезапно выскальзывает из моих рук, тяжело оседая на колени. Почему на моих руках кровь!?

— Беги, моя девочка, — шепчет папа. — Беги к Озеру Жизни, там наибольшее сосредоточение силы, там ты сможешь продержаться в сумраке, пока они не уйдут.

— Папа, папочка! — мне хочется кричать, но вместо этого из меня вырывается жалкое бульканье и всхлипывание. Я опускаюсь рядом с отцом, дрожащими руками дотрагиваясь до торчащей из его спины корды. Рубаха на спине отца пропитывается кровью так стремительно, что вскоре под нами уже целая лужа — вязкая, липкая, бурая.

— Обещай мне, — папин хрип переходит в кровавый кашель, забрызгивая мое светлое платье рубиновыми пятнами. — Ты должна жить. Ради мамы, ради меня, ради Мирэ. Уходи детка, спасайся.

— Я не уйду без тебя, — шепчу, хватая его руки, прижимаясь к его слабеющему телу.

— Кольцо…Тайрона, — пытается что-то сказать мне отец. — Откроет портал…, - голова папы безвольно падает на мои колени и его стекленеющий взгляд вырывает из моей груди сумасшедший вопль.

— Нет, пожалуйста! Не умирай, папочка! — но он уже не слышит моих горестных стенаний, его душа обрела покой, растаяла легкой сизой дымкой в чистом небе, вместе с его яркой звездой. Еще немного, и сумрак заберет и его бренное тело, растворив в своем полотне.

Я закрываю глаза папы и целую их, орошая мертвое лицо горячими каплями своих слез. Мне надо бежать, я должна выжить. Я пообещала отцу. Мама…Мирэ…

Воспоминания о них приходят слишком поздно: я смотрю сквозь сумрак, силясь выловить их взглядом в творящемся вокруг меня хаосе и неразберихе. Волосы шевелятся на моей голове от осознания того, что я вижу. Площадь усеяна мертвыми телами, как свежевспаханное поле зернами пшеницы. Сквозь меня проносятся на бешеной скорости остервенелые всадники, преследуя тех, кто еще жив и пытается бежать. В нескольких метрах от меня лежит изломанная фигура матери в окружении груды тел вывернутых в неестественных позах, алые пятна на их одеждах не дают и шанса даже на иллюзорную надежду, что кто-то остался жив. Оборачиваюсь в след промчавшейся сквозь меня коннице, задыхаясь от ужаса… Там, посреди дороги, ведущей к дворцу, стоит Мирэ, похожая на тонкую былинку, качающуюся на ветру — бледная, заплаканная, с распущенным облаком белых волос, такая хрупкая и такая прекрасная. Вокруг нее, гарцуя на черном коне, словно коршун кружит оддегир — молодой, крепкий, сильный, с угольно темными кудрями и жесткой ухмылкой на лице. Внезапно он наклоняется, резко подхватывает сестру, усаживая на жеребца впереди себя.

— Тахар, — низкий, глубокий голос, как стрела пронизывает рваные звуки боя. Парень вздрагивает, пристально смотрит в перепуганное лицо Мирэ, впивается в ее губы грубым поцелуем, а затем неуловимым движением перерезает ей горло и выбрасывает на землю, как сломанную куклу.

— Не-е-ет!!! — я кричу, срывая голос, впиваясь ногтями в ладони до кровавых борозд.

— Я приказал пленников не брать, — все тот же низкий голос летит набатом над моей головой.

Медленно поворачиваюсь, утирая рукавом застилающие глаза слезы — я уже знаю, кого увижу за своей спиной. Он возвышается над всеми подобно истукану, такой же каменно-равнодушный, холодно и безразлично взирающий на безумие, творящееся у его ног.

Повелитель оддегиров не пошевелил и пальцем, оставшись сидеть все там же на возвышении, на своей огромной рептилии, спокойно наблюдая, как его войско, уничтожает нив чем не повинных людей, не щадя абсолютно никого. Я больше не могу на это смотреть, я задыхаюсь от ярости и бессилия — все, что я любила, все, в чем видела радость и смысл, стирается с лица земли безжалостной ордой. И я бегу, бегу что есть силы, по самому краю сумрака, стараясь отдавать сопротивлению как можно меньше силы, бегу прочь от запаха смерти и тех, кто его принес в мой мир.

Лес, всегда живой и веселый, сегодня будто чувствует надвигающуюся беду. Не слышно пения птиц, не видно белок, перепрыгивающих с ветки на ветку, даже ветер притих, испуганно затаившись в густых кронах эграпов. Я выбежала на поляну у озера и, шагнув к камням судьбы, обняла один из гладких валунов руками, умоляя Эглу о пощаде. Нет, я просила не за себя… О себе в этот миг я забыла совершенно. Сквозь радужные слои сумрака я смотрела, как небо Нарии плакало звездами, они гасли одна за другой, умирая вместе с теми, чей жизненный путь так ярко освещали. Но богиня судьбы, сегодня тоже была безучастна к моим мольбам: она подобно правителю оддегиров равнодушно следила за конвульсивной агонией моего умирающего мира.

Я даже не услышала — просто почувствовала спиной легкую вибрацию в воздухе и, обернувшись, увидела его — демона с серебряными глазами, жестокого монстра, медленно и спокойно идущего к Озеру Жизни. Все тот же могучий разворот плеч, необъятная мощь, сквозящая в каждом его движении, и холодная решимость во взгляде.

Он останавливается в полушаге от меня, и я интуитивно пячусь назад, хотя понимаю, что между нами расстояние в целый параллельный мир, преодолеть которое не под силу даже ему. Мужчина прямо у меня перед носом опускает на Камень Судьбы свой огромный меч, и он входит в него так легко, как нож, разрезающий кусок масла. Квадратный артефакт на эфесе вспыхивает ярким ослепляющим светом, а затем исполин опускается на одно колено, упираясь ладонями в землю. Я знаю, зачем он пришел, знаю, что произойдет дальше, но все равно вздрагиваю, когда силовые потоки, разливающимся морем, втягиваются в странный самоцвет и мощное тело Ярла Харра, разрисовывая его диковинными символами и рунами.

Воздух вокруг подергивается и темнеет, по земле ползут кривые трещины, вода в озере внезапно мелеет, а деревья начинают осыпаться серой пылью. Боги…он не собирается останавливаться, он и его жуткий клинок выпивают мой мир до дна, иссушая всю его жизненную энергию.

Это было глупо…моя отчаянная попытка остановить это безумие… но я не понимала, что делаю в этот момент. Разомкнув линии сумрака, я схватила обеими руками меч, торчащий из камня, и дернула его на себя со всей силы. Мои жалкие потуги смешны, наивны, нелепы. Умом я осознаю, что поднять такую тяжесть не смог бы даже мой отец, но глупое, неразумное, отчаявшееся сердце еще верит, верит, что может что-то исправить и изменить, и я снова дергаю проклятый меч, так, что срываю мышцы на руках.

Демон внезапно отрывает от земли ладони, вскидывает голову, и его глаза-убийцы вонзаются в меня серой сталью своего взгляда. Время замедляет бег, превращаясь в топкую трясину, втягивающую нас в вакуум остановившегося мгновения. Глаза в глаза, мы застываем друг напротив друга, затаив дыхание, не в состоянии разорвать скрещения нашего зрительного контакта. Он нарушает гармонию невесомости первым, медленно-медленно поднимаясь, разворачивая, как крылья, недюжинные плечи, теперь взирая на жалкую меня с высоты своего громадного роста. Я успеваю заметить, как напрягаются мышцы на его теле, словно у лура, приготовившегося к прыжку. И прежде, чем он совершает рывок, пытаясь поймать меня, разрываю материю сумрака, уходя в подпространство.

Оддегир замирает, встряхивает головой, и недоуменно пялится в пустоту перед собой, все еще не веря в реальность произошедшего. Озирается по сторонам, недоверчиво прислушивается к звукам, потом резко разворачивается, свирепо уставившись на свой меч.

Мне кажется, или это слепой страх играет со мной такую злую шутку? Эфес клинка пуст, камень, вытягивающий силу миров, исчез. Как такое возможно?

Как в ответ на мой вопрос, руку прошибает ледяным холодом. Я разжимаю кулак и потерянно смотрю на невесть откуда взявшийся в моей раскрытой ладони прозрачный сверкающий кубик, расцвечивающий все грани сумрака мягким сиянием всех оттенков синего, от индиго до ультрамарина. Неожиданно грани самоцвета начинают терять форму, оплавляясь, как льдинка над пламенем, и вот уже от него остается только васильковая лужица, впитывающаяся в мою кожу, подобно воде в заскорузлую от засухи землю.

Эгла, что происходит!?

Исступленно трясу рукой, норовя сбросить с себя инородную массу. Но все тщетно, она проникла в мою кровь и потекла по венам. Мое тело так легко вобрало странную магию, быстро подстраиваясь под ее требовательные стандарты.

Грозное рычание выводит меня из состояния транса, и я, заворожено взираю на правителя оддегиров, гневно выдергивающего меч из Камня Судьбы. Он похож на дикого зверя — огромного, остервенелого, разъяренного, жадно втягивающего ноздрями воздух, словно пытается вычислить меня, спрятавшуюся в слоях сумрака, по запаху. Я слышу его взбешенный рык, и от накатившей на меня волны ужаса зажимаю ладонью рот, глядя на то, как он кружит по поляне, кромсая своим огромным клинком камни судьбы. Завораживающее зрелище: жестокий танец стали и полубезумного мужчины, двигающегося в пространстве с такой скоростью, что сетчатка глаза не успевает улавливать нюансы.

Меч просвистывает в сантиметре от моего лица, а затем перерезает меня пополам, проходя насквозь. Он не причиняет вреда, и его жуткий хозяин не может меня видеть, но я падаю на колени, ощущая всем сердцем его ярость, вложенную в удар. Оддегир останавливается, хрипло и тяжело дыша, бессильно опуская свое грозное оружие на землю, а затем, сложив на эфес руки, склоняет на них голову. Отчего-то теперь его поза кажется искореженной, сломанной, как будто все силы ушли на бой с тенью. Он стоит так несколько минут, устало сгорбив свои необъятные плечи, и кажется, что он уже не сможет разогнуться, придавленный суровой дланью судьбы, но это наивная иллюзия, потому что через мгновенье он гордо распрямляет свою спину, упрямо поднимает голову, и с вызовом бросает в потемневшие небеса:

— Я сам плету нить своей жизни, Эгла! У тебя нет власти надо мной. Ты уже не сможешь мне помешать. Я все равно услышу зов эктрали… — от его низкого, густого, властного голоса ледяной холод пробирает до самых костей.

Ужасный мужчина еще несколько минут зорко оглядывается по сторонам, потом прячет, свой жуткий клинок в ножны, и неспеша покидает священный чертог, но прежде чем исчезнуть за деревьями, он оборачивается снова, хищно всматриваясь в пустоту разгромленного им круга жизни.

Наверно в этот миг мне было так страшно, что это чувство вытеснило из меня все остальные. Я не думала, не плакала, не вспоминала… Я сидела в сумраке и боялась только одного: чтобы песчаный демон не вернулся, и не закончил делать то, что я ему так дерзновенно помешала.

Темнота стала надвигаться быстро, беспросветно, стремительно, словно расползающееся по бумаге чернильное пятно. Небо, даже днем расписанное вязью тысяч сияющих звезд, сейчас было черным и непроглядным. Боги, они уничтожили всех…не пощадили никого, стерли с карты неба все звезды жизни! Они разрушили мой мир до основания. Куда мне идти? Куда бежать? Как жить дальше?

Это было странно… Я находилась в тонком мире очень долго, и по всем законам он должен был уже тянуть из меня силы, засасывая в глубокие слои, но я не чувствовала ни боли, ни слабости, ни усталости, как будто я находилась не за гранью, а просто сидела на берегу Озера Жизни, и ждала наступления рассвета. Впервые в жизни я боялась восхода солнца, боялась, что в его ярких лучах ужас произошедшего навсегда запечатлеется в моей памяти уродливым клеймом, которое рано или поздно приведет меня к безумию.

Мой воспаленный мозг отчаянно искал выход, и я вспомнила последние слова отца о Тайроне. Обручальное кольцо правителя Арзаров было мощным артефактом, открывавшим портал в их мир, вот только оно осталось лежать у зеркала в моей комнате, и чтобы добраться до него, мне нужно было вернуться во дворец.

****

Край неба поцеловали тонкие губы рассвета, выпивая редеющий сумрак жадными, длинными глотками. Поверженный и опустошенный мир простирался у моих ног рваной скатертью полуистлевших лесов, обмелевших рек и иссушенных равнин. Последние отряды воинов покидали Нарию, подгоняя длинные караваны иганов, загруженные тюками с трофеями и едой. Навьюченные ящеры тяжело переставляли перепончатые лапы, нервничая от близкого соседства с пойманными хищниками, запертыми в клетки.

Привычка собирать диких животных, как и представителей иных рас, у оддегиров появилась с тех пор, как мы с Оддероном завоевали первый мир спектра. Как несложно было добиться, расположения и любви повелителя Оддегиры — просто дать ему то, что он так отчаянно жаждал: величия, золота и рабов. И я кормил тщеславие правителя долгие годы, ловко играя на струнах его алчной души, манипулируя его желаниями и прихотями, получая в итоге силу, что так была мне нужна. Вот и сейчас, исчезая в красных клочьях тумана, скрывающего открытый мною путь, оддегиры смотрят на меня восхищенно и торжественно, как на великого вождя, приведшего их к триумфальной победе, не понимая, что на самом деле они все игрушки в моих умелых руках. Захочу — дерну за ниточку, и они будут скакать послушными попрыгунчиками мне на утеху, захочу — оборву, и они повиснут изломанными деревяшками, так и не осознав, что же случилось.

Жалел ли я в этот миг, сидя на заснеженной вершине и глядя на единственную сияющую на небосклоне звезду, что уничтожил целый мир с его говорящими и двигающимися куклами? Нет, я жалел, что не разрушил его до основания… Проклятая Нария стала костью в горле, оказавшись единственным слабым звеном в цепи моих четко выстроенных планов. В какие игры ты играешь со мной, Эгла? Куда исчезла эктраль? Почему именно здесь? И почему златокудрый фантом снова предстал моему взору, как карающий дух возмездия, в залитом кровью белоснежном платье? Или это плод моего больного воображения рисует мне таинственную незнакомку, чей образ преследует меня и днем, и ночью? Я не сошел с ума… я видел ее… видел так же реально, как сейчас вижу утреннюю звезду, одинокой слезой повисшую в рассветной пелене небес.

Странный мир…странная звезда…ее свет кажется таким знакомым и понятным, и я силюсь вспомнить, где я видел его раньше, но не могу…Я так много не могу вспомнить…запахов, желаний, вкусов, чувств… И с каждым айроном воспоминаний о прежнем Ярле становится все меньше и меньше. Его больше нет… Он затерялся где-то там, в прошлой жизни, где в Зале Вечности широко раскрыв голубые глаза, остались лежать мертвые тела моих матери и сестер, там, где замыкая линии пантагреона и запирая врата миров отдал жизнь мой отец, чтобы спасти меня — истинного наследника Тэона.

Знал ли отец, запуская эктраль по обратному циклу и выбрасывая меня с ней в пески Оддегиры, в кого превратится его плоть и кровь? Понимал ли, привязывая меня к сотворяющему камню, во что выльется наш тандем? И мог ли себе представить творец спектра миров Ррайд, что его сын станет хладнокровным монстром, безжалостным чудовищем, разрушающим, все, что он создавал с такой любовью? Наверное, нет…возможно тогда он просто сам прикончил бы меня, не дожидаясь, пока это сделают его братья. Иногда я и сам думаю, что так было бы правильнее.

Чем я лучше тех, кто предал безграничную веру Антариона Эллера? Я такой же беспощадный убийца, как и они, с той лишь разницей, что я стал таким благодаря им. Я — чудовищное порождение их подлости и коварства. И как только чудовище доберется до врат миров и взломает щит, его демиурги пожалеют, что не перерезали себе глотки в тот день, когда создали свое уродливое исчадие. Рано или поздно эктраль приведет меня к порогу моего дома, я услышу ее зов даже на другом конце бесконечной парадигмальной матрицы. И все же не могу понять, почему исчез камень? Вероятно, я нарушил заданную эктрали программу, вобрав энергию мира, стоящего на последующем витке спирали? Я ошибся…первый раз за столько айронов…Но эктраль исправит мой промах, устранив сбой в цикличности — отец предусмотрел и это, наполнив пантагреон своей кровью. Созидающий камень миров слушается только своего хозяина, как и я, связанный с ним неразрывными узами.

Надо убираться отсюда, этот мир с его единственной звездой наводит меня на странные мысли, заставляя оглядываться назад, сожалея о содеянном. А я не привык сожалеть о чем-то.

Свет утренней звезды становится все ярче с восходом солнца, и я вдруг понимаю, что он мне напоминает — синие глаза златокудрого призрака, навязчивой марью въевшегося в мой разум и медленно сводящего меня с ума. В прошлый раз она тоже появилась у Камней Судьбы. Надо будет вернуться в Арзарию. Почему у меня такое чувство, что ее правитель мне солгал?

Мне пора. Сжав рукоять меча миров, я развернул пространство, шагнув в открытый путь, и сияющая воронка мягко выпустила меня на белое покрывало песков, овеяв лицо привычным зноем. Длинные обозы, поднимающие пыльные вихри, жирными змеями вились между желтых скал, медленно приближаясь к Каддагару. В красных лучах солнца островерхие замки и храмы столицы, сложенные из белого камня, кажутся огромными окровавленными зубами гигантского песчаного червя вытянувшего к небу хищную раззявленную пасть прямо посреди живописного оазиса, укрытого от иссушающих ветров Оддегиры изломанными хребтами северных гор.

Геккон бесшумно подполз мне под ноги, услужливо распластавшись у них пятнистым ковром. Пустынный змей двадцать айронов назад подобрал меня, голодного и обессилевшего, в песках забвения, вытащив на своей чешуйчатой спине с острым как тантор шипастым гребнем, к водяным пещерам, где в тот момент находился правитель Оддерон. Гекконы священны, им подвластны сущности пустыни, и повелитель мира песков, увидав маленького мальчика верхом на огромной желтой рептилии, еще и в окружении духов, посчитал его посланником небес, избранным, даром богов, сыном, о котором он так долго мечтал. Тогда я думал, что это совпадение, воля провидения и счастливая улыбка судьбы, но сегодня знаю, что мой отец предусмотрел все до мелочей, выбрасывая меня из сказочно прекрасного Тэона в раскаленную землю Оддегиры.

Никогда не забуду момента, когда мы с Оддероном въехали на гекконе в столицу. В восторженной мальчишеской памяти навсегда запечатлелись суровые воины, женщины, старики и дети, опускающиеся перед нами на колени, выкрикивающие звонкое: — «эндорр» — спаситель. В каком-то смысле я и стал для Оддегиры спасителем, открывшим им пути между гранями спектра. Раскаленный мир песков отчаянно нуждался в еде, воде и ресурсах. Сильная, могучая раса постепенно вымирала, зажатая со всех сторон в жаркие тиски пустыни. Цветущих оазисов с каждым айроном становилось все меньше, а песков все больше, даже Озеро Жизни в священном чертоге иссохло наполовину, и приближаться к нему разрешено было только правителю и членам его семьи.

Каково же было мое удивление, когда Оддерон, приведший меня к камню судьбы, показал мне торчащий из него меч Антариона, с впаянной в него эктралью, упавший с неба несколько лун назад. Еще большим было удивление повелителя Оддегиры, когда тощий мальчишка одной рукой вытянул неподъемный клинок и, выпустив магию эктрали, наполнил пересохшее озеро водой до краев. Сила сотворяющего камня дала Оддегире новую жизнь, и Оддерон объявил меч и артефакт даром Эглы и собственностью мира песков, а меня его хранителем.

Но эктраль не могла питать мир красного солнца вечно, заданная пантагреоном программа требовала собрать энергию всех созданных ею миров, а я, для того чтобы вернуть силу отца, должен был следовать ее зову. Спустя два айрона эктраль вышла на первый виток. В ту луну, мне пришлось показать повелителю Оддерону, как меч моего отца, разрывая пространство, прокладывает пути между мирами, в ту луну ринувшаяся за мной следом армия оддегиров, покорила первый из спектра Ррайд мир.

Кем я себя ощущал в тот момент? Победителем, вставшим на путь возмездия? Нет… Никто не знает, как сильно ненавидел себя маленький мальчик, глядя на то, как остервенелая, дикая орда уничтожает все, что создал его отец. С всеобъемлющей ненавистью к самому себе переполнявшей мою душу тогда, может сравниться только такая же холодная пустота, поселившаяся в ней сейчас. Жалость — слабость, жалость мешает идти вперед, не сворачивая с намеченного пути …Отец предусмотрел и это: чем больше я пил энергию миров, тем меньше мне было дела до тех, чьи жизни я забирал ради высокой цели вернуть себе трон Тэона. Чувства в обмен на силу — такова плата за право снова стать тем, кем мне предначертано быть по праву рождения.

Геккон поднял свою огромную морду, преданно вглядываясь в мои глаза. Я слишком много думаю не о том в последнее время… Прочь сомнения. Вскочив на спину рептилии, я ухватился за гребень, и змей рванул вперед со скоростью песчаной бури, догоняя идущих в самом начале каравана генералов армии. Хрог Саруса черной тенью пролетел над головой, а затем с тихим клекотом опустился на мое плечо. Меня о чем-то хотят предупредить…Интересно, чем могут быть недовольны мои подданные, возвращаясь домой, загруженные богатой добычей?

— Аххарр, притормози, — похлопал рукой по гладкой шее геккона и внимательно стал всматриваться в широкие спины впередиидущих воинов. Ледон и Атирэс беззаботно болтают, Дарг что-то произносит и в ответ на его реплику все его окружение начинает весело хохотать. Нет…не туда смотрю. Сарус поворачивает голову вправо — спина и шея напряжены, нет сомнений, что он внимательно прислушивается к чьему-то разговору. Кто там у нас по правую руку? Тахар… юные сопляки из его крыла согласно кивают, внемля каждому его слову. Что на этот раз задумал мерзкий щенок?

— Тахар, — мальчишка вздрагивает, услышав мой резкий окрик за своей спиной. Его шавки, завидев меня, исчезают так же быстро, как капля влаги на выжженной солнцем земле. Племянник Оддерона упирается в меня своим злым взглядом, и я пью его ненависть, как бокал старинного ллайра, наслаждаясь каждым глотком.

— Мне показалось, или ты снова пытаешься копать под меня яму?

— Я сказал лишь правду, повелитель Ярл. Ты не имеешь права обвинять меня за это в измене, — глаз Тахара нервно передергивается, и я расплываюсь в ехидной улыбке.

— И в чем же твоя правда, Тахар?

— Ты не вправе менять законы Оддегиры без согласия кварда.

— Какой же закон я нарушил, мой юный эорд? — мой откровенно издевательский тон выводит мальчишку из себя. Впрочем, сдержанностью он никогда не отличался, в этом и есть его главная ошибка — голова всегда должна быть холодной.

— Право воинов на добычу, — зло выплевывает Тахар, и я начинаю понимать, что так огорчило парня.

— Ты загрузил сотню иганов золотом, едой, оружием и животными, и смеешь упрекать меня в чем-то только потому, что тебе не разрешили взять с собой красивую игрушку?

— Оддегиры всегда брали рабов, таков обычай. Оддерон никогда не нарушал традиций.

— Я не Оддерон. Я Ярл Харр — твой повелитель, избранный Шаа. Ты сам захотел, чтобы я бросил камень в Чашу Жизни. Прорицатель дал мне знак, что нарийцы угроза для Оддегиры. Я устранил угрозу.

— Это ты так говоришь, — гаденыш прожигает меня яростным взглядом, подвергая сомнению правдивость моих слов. — Никто кроме тебя этого не слышал.

— Я предлагал пойти тебе в Сад Теней. Может, тогда бы ты услышал больше, чем я, — от моего ледяного тона мальчишка опускает глаза, ему нечем возразить. — Я избавил тебя от позора, сделав выбор. Более того, я не наказал тебя за открытое противостояние, и такова твоя благодарность? Как ты думаешь, Тахар, чью сторону примет квард? Мою, когда я расскажу, что внял пророчеству Шаа, или твою, если я поведаю высочайшему собранию, что все твои претензии ко мне — всего лишь из-за смазливой девки?

Тахар резко вскидывает голову, и я безжалостно добиваю его своими словами.

— Тебя засмеют, эорд. Те, кому ты только что нашептывал о их священном праве на рабов завоеванного мира, отвернутся от тебя первыми, узнав, насколько ты слаб на передок, и ноешь, как баба, из-за того, что у тебя отняли постельную утеху. Не позорься, сынок. В твоем караване столько золота и камней, что на Гаронне ты сможешь купить за них сотни красавиц.

Тахар ожесточенно ударяет ногами по крупу своего скакуна и, вздымая за собой облако пыли, мчится к столице на бешенной скорости, не желая больше вести со мной беседу. Мне понятна его злость, сам такой — не люблю расставаться с тем, что считаю своим. Странная мысль вдруг приходит мне в голову: а что если бы на месте той девушки стояла другая?… Позволил бы я убить ее так же хладнокровно? И все внутри меня превращается в вязкую льющуюся смолу, забивающую мои мышцы горячей яростью. Я убил бы любого, кто притронулся бы к ней хоть пальцем…вонючий драгг. Я болен и схожу с ума, мечтая о призраке, я ни чем не лучше Тахара, с той лишь разницей, что понравившаяся ему женщина по крайне мере хоть действительно существовала.

— Аххарр, домой, — змей совершает плавный рывок, и я устремляюсь к Каддагару, оставив позади сомнения, армию, обозы с награбленными трофеями, а вскоре и Тахара, неистово загоняющего лошадь в упрямой попытке оторваться от меня.

****

Солнце поднялось высоко в зенит, а я так и сидела в сумраке, не смея пошевелиться, и стряхнуть навалившееся на меня камнем оцепенение. Мои глаза безразлично смотрели на разрушенный чертог, и сердце больше не умирало от боли. Я выгорела за эту ночь дотла, превратилась в черную искореженную головешку, у меня не осталось ни слез, ни мыслей, ни сил — странно, что я вообще еще была жива, находясь так долго в сумраке. Хотя, по сути, я даже не знала, зачем мне жить дальше, и только данное отцу обещание удерживало меня на краю пропасти, не давая сорваться вниз.

На осколки Камня Судьбы села птица, и я вздрогнула, обнаружив рядом с собой живое существо. Мне казалось, что во всей Нарии не осталось никого, кроме меня, что демон с серебряными глазами выпил всю жизненную силу мира, не дав шанса на существование даже животным, но, хвала богам, я ошиблась. Разомкнув линии сумрака, я шагнула вперед, вдохнув полной грудью свежий воздух. Правитель оддегиров нанес Нарии сокрушительный удар, но к счастью не смертельный. Вокруг валялись поваленные, истлевшие деревья, трава местами выгорела и пожелтела, вода в озере высохла на треть, но, не смотря ни на что, мой мир продолжал жить. Все так же грело ласковое солнце, окрашивая своими синими лучами вершины неприступных гор, все так же ветер шевелил кроны уцелевших деревьев, все так же с тихим плеском в озере вскидывалась мелкая рыбешка и все так же ярко, бросая вызов злосчастной судьбе, сияла моя звезда.

Осознание того, что я уцелела не просто так, а для того чтобы отомстить, пришло позже, когда, пробираясь во дворец, я шла по трупам тех, кто еще вчера смеялся, танцевал и пел, глядя мне в глаза. Воздух был пронизан запахом земли, пропитанной кровью, смешанным с дымом от тлеющих пожарищ. То, что безжалостные воины не смогли забрать или разрушить, они предали огню. Я не знаю, как у меня хватило мужества найти Мирэ с мамой, и, затащив их в сумрак, отдать мертвые тела вечности, но хоронить остальных я не осилила бы физически, поэтому я просто переступала через них, стараясь не смотреть в застывшие лица. Я просто шла, шла, шла безжизненным, остекленевшим взглядом, глядя вперед. Мне нужно было найти кольцо Тайрона и попасть в Арзарию. Заключив брак с ее правителем, Нария и я станем неприкосновенными для оддегиров. Мой израненный, истекающий кровью мир все-таки войдет в Альянс, и возможно однажды здесь снова будут рождаться дети, загораться звезды, и слышаться счастливые голоса, ведь пока жива я — жива надежда, а значит и шанс на возрождение Нарии.

А еще …я заставлю заплатить тебя, Ярл Харр, за каждую потухшую звезду на карте неба. Я знаю твою тайну, жестокий правитель, знаю, что рано или поздно ты снова появишься у Озера Жизни. Я буду ждать…

Мои шаги в пронзительной тишине дворца, казались чудовищной насмешкой над духом смерти, живущим в его стенах. Я держалась за перила, боясь поскользнуться на липких от крови ступенях центральной лестницы. Слуги, дворцовая охрана, кухарки и прочая челядь лежали там, где их настигала безжалостная рука песчаных демонов. Дворец, всегда служивший им пристанищем, теперь стал для них погребальным склепом. Все вокруг было перевернуто вверх дном: груда мусора, осколков и мертвых тел — вот во что превратился мой родной дом. Наша с Мирэ комната выглядела не лучше: изломанная мебель, сорванные шторы, вспоротые кровати, вывернутые шкафы. Я надеялась, что тайник, в котором был спрятан перстень, мародерам все же не удалось найти, но мои надежды рухнули, как только, выдвинув потайную панель комода, я обнаружила там пустоту. Меня захлестнуло отчаяние. Куда бежать? Во дворце оставаться нельзя, оддегиры могут вернуться сюда в любой момент, да и неизвестно, все ли они покинули Нарию. Через две луны Тайрон придет за своей невестой, а до этого момента мне просто нужно где-то подождать его. Только вот где?

Лес был единственным безопасным местом, которое я знала, как свои пять пальцев, и там не было мертвецов, поэтому я не придумала ничего лучше, чем вернутся к Озеру Жизни. Воды мне хватит, чтобы не свалиться от жажды, а в лесу полно ягод и орехов, значит, голод мне тоже не грозит.

К вечеру небо затянулось тучами, и мелкий моросящий дождь перешел в проливной ливень, от которого теперь не спасали и широкие листья лопса, под которыми я спряталась. Можно было уйти в сумрак, но мне было откровенно страшно. Это чудо, что меня не утянуло в глубокие слои ночью, и неизвестно, причиной тому было мое состояние шока, или магия странного синего камня, удивительным образом проникшая в мое тело. Я вымокла до нитки и замерзла так, что у меня зуб на зуб не попадал. А дождь все плакал и плакал, омывая слезами мою поруганную землю, и вместе с ним плакало мое разбитое сердце, напрасно взывая к небесам и Эгле, так и не пришедшей мне на помощь.

Утро следующего дня выдалось таким же серым и мрачным, дождь закончился, но солнце так и не выглянуло из-за туч — наверно ему тоже было страшно смотреть на усеянную убитыми жителями Нарии землю. Мокрое платье неприятно липло к телу, и я сняла его, разложив на треснувшем камне, в надежде, что оно хоть немного просохнет. Ужасно хотелось есть и пить, поэтому я спустилась к источнику, чтобы набрать чистой воды в свернутый кулечком листок эграпа. Что-то странное стало происходить, как только мои ступни коснулись песчаного берега. По поверхности озера побежали широкие круги, словно с его дна поднималось что-то огромное, будоражащее вечный покой священных вод своей чудовищной мощью. Воздух стал липким, влажным, горячим. Вокруг священного чертога поползли непроглядные клочья тумана, а потом что-то неотвратимо стало затягивать меня в разверзшуюся под моими ногами вращающуюся воронку. Моя бесполезная попытка уйти в сумрак тоже не увенчалась успехом: я падала в бездну, отчаянно цепляясь руками за вязкую субстанцию, окутавшую меня словно кокон. Громкий плеск нарушил гармонию тишины, и я не сразу поняла, что сижу в воде — настолько необычным выглядело то место, куда я попала. Чернично-фиолетовое небо, усыпанное мириадами звезд, простиралось над моей головой. За спиной, подобно гигантским ступеням, уходящим в ночь, возвышались наваленные каскадом плоские валуны, по которым откуда-то сверху лились светящиеся бирюзово-сиреневые струи. Водопад, берущий свои истоки где-то в теряющейся во мгле высоте, был таким теплым, что мое окоченевшее за ночь тело начало мгновенно отогреваться. Повсюду из воды торчали небольшие камни, и я, поднявшись на ноги, присела на один из них, разглядывая буйную зелень, растущую вдоль невысоких берегов вытекающей из озера речушки. Деревья, увешанные диковинными плодами, развесистыми ветвями нависали над водоемом, укрывая его от посторонних глаз. Не было сомнений, что это было Озеро Жизни, только мир, в котором оно находилось, мне был неведом, по крайне мере, я не слышала никогда ни о чем подобном. Рядом со мной, шумно плюхнувшись о светящуюся гладь, упал большой круглый плод. Вытянула его из воды и, немного покрутив в руках, понюхала. Пахло так вкусно, что рот мгновенно наполнился слюной, а пустой желудок издал жалобный урчащий звук, требуя прекратить его муки. Сомнения терзали меня не долго, терять-то все равно было нечего, и вгрызшись зубами в сочную мякоть я стала жадно поглощать свалившуюся мне на голову пищу. Все же лучше умереть сытой, отравившись вкусной едой, чем корчиться в судорогах, уморив себя голодом. Штуковина, которую я ела, оказалась безумно сладкой и сочной, так что я убила двух зайцев сразу: утолила и голод, и мучающую меня жажду. Правда при этом пострадала последняя оставшаяся на мне одежда: тонкая батистовая сорочка сплошь была заляпана фиолетовыми пятнами. И хотя она сейчас, намокнув и облепив меня, просвечивалась, как стекло, ни капельки не скрывая моего тела, снимать и стирать ее я не решилась. Непонятно, куда меня занесет в следующий раз, а появляться в незнакомом мире абсолютно голой было слишком даже для такой отчаявшейся особы, как я. Единственное, что пришло мне на ум, это попытаться отмыться, стоя под водопадом. Поэтому, поднявшись вверх по реке, я нырнула в образовавшуюся от падения воды чашу и, подплыв к льющимся сверху потокам, подставила им свои измазанные соком лицо и грудь.