Моя чудная жена!

– Вот орёт-то! – заметила Гонория весело. – У него лёгкие, должно быть, из прочной кожи! Та-та!

И, сделав лёгкое движение рукой, она оставила меня с моими мыслями, которые были далеко неутешительны. Странно было моё положение! В Гонории не было ничего низкого, ничего фальшивого. Честность и верность её были как сталь. Но я с грустью убеждался, что близко то время, когда я буду более не в силах выносить её общества!

Глава 5

На следующий день, будучи занят делами вне дома, я зашёл позавтракать в ресторан. Только что я принялся за свою скромную котлету с картофелем, как вошли два джентльмена и заняли столик как раз позади меня. Оглянувшись случайно, я узнал в одном из них графа Ричмура. Он был красивый молодой человек, с задумчивым, но приятным выражением лица, и привлекательной улыбкой. Я только раз встречался с ним на большом вечере, который давала мать Гонории, и едва ли он хорошо запомнил меня. Я больше не оборачивался, не желая напрашиваться на то, чтобы он меня заметил. Внезапно то, о чём он говорил со своим другом, привлекло моё внимание. Держа нож и вилку в воздухе, я стал прислушиваться.

– Очень, очень жаль, – заметил он. – Она красивая женщина, исключительно умная и с характером. Было время, когда я сам почти готов был влюбиться в неё. Право! Но мне нужна женщина, знаете ли, а не полумужчина в юбке!

– Я думаю, она недолго будет носить юбки, – заметил, смеясь, его собеседник. – Если верно то, что рассказывают о ней, пройдёт немного времени, и она будет ходить в панталонах.

– Боже сохрани! – воскликнул Ричмур. (Я слышал, как он наливал вино в стакан.) – Если она подумает сделать это, я её не пущу к себе, хоть она и сестра Джорджи!

Вилка и нож выпали у меня из рук; я выпил большой глоток воды, чтобы успокоить своё волнение. Они говорили о моей жене! Уши у меня горели от стыда и негодования. Моя жена! Моя Гонория!

– Она, знаете ли, хорошая женщина, – продолжал Ричмур. – Никогда не ведёт двойной игры, она не могла бы сфальшивить, если бы и захотела. Единственный недостаток – это её мужские замашки; к несчастью, она думает, что это очень хорошо, что мужчины этим восхищаются! Бедная! Если бы она только знала! Конечно, есть несколько молодых ослов, которым нравится, что женщина курит сигару, и они поощряют её; есть несколько невозможных снобов, которые побуждают её стрелять и ходить с ними на охоту. Но ведь таких пустопорожних людей меньшинство. Это так грустно видеть, когда женщины, вообще хорошие, выходят добровольно из своей естественной сферы.

– Да, очень грустно, – подтвердил его друг. – Я не могу понять, для чего они это делают и становятся посмешищем для всех. Вот эта женщина, Стерлинг из Глин Руэча, которая сбила с толку Гонорию Маггс, – она совершенный мальчишка. Видели вы её когда-нибудь?

– Нет.

– Она одевается почти по-мужски, насколько позволяют приличия; коротко стрижёт волосы; носит мужские рубашки и галстуки, стреляет, охотится за дичью, ловит лососей (недавно она вытащила двух по двенадцать фунтов каждый), ездит на велосипеде; страстно любит охоту за лисицами и курит, – Боже! – как она курит! У неё настоящий турецкий кальян в будуаре, и она с ним не расстаётся.

– Просто противно! – заметил Ричмур. – А где её муж?

– Где? – и его собеседник рассмеялся. – Можете быть уверенным, что не с ней. Не смог её выдержать! Кажется, он где-то в Индии охотится на тигров: он, по-видимому, думает, что лучше быть съеденным тиграми, чем жить с такой женой.

– Говоря о мужьях, я дивлюсь, как живет Гетвелл-Трибкин, – сказал Ричмур задумчиво. – Я думаю, тяжеленько ему приходится!

Я не мог далее выносить этого. Я быстро встал с своего места, судорожно схватил шляпу и зонтик в одну руку; потом, подойдя к соседнему столу, я принуждённо улыбнулся и не говоря ни слова торжественно положил свою карточку пред прибором графа Ричмура. Он быстро взглянул на неё и сильно покраснел; краска разлилась у него до корней волос.

– Трибкин! – воскликнул он. – Любезнейший господин Трибкин, уверяю вас, я… честное слово, я… я…

Он не договорил и обменялся беспокойным взглядом со своим другом. Я пристально наблюдал его волнение таким взглядом, которым, по рассказам романистов, змея смотрит на гипнотизируемую ею птичку.

– Я слышал ваши замечания, граф, – произнёс я как бы театральным шёпотом, с оттенком некоторой суровости. – Я невольно подслушал ваши замечания, касавшиеся моей жены! Едва ли нужно упоминать, как они были мне неприятны. Я полагаю, я убеждён, что вы обязаны извиниться предо мной!

– Любезнейший господин Трибкин, – и молодой человек быстро протянул мне руку, – позвольте сделать это тотчас же! Я извиняюсь самым искренним образом, я так раскаиваюсь, так сожалею! Мой друг, мистер Герберт Воган, я уверен, так же сожалеет, как и я, не правда ли, Воган?

Названный джентльмен, который старательно подбирал крошки на скатерти, поднял своё покрасневшее лицо, поклонился и подтвердил сказанное.

– Это так глупо, – продолжал Ричмур, – говорить о людях, когда можно ожидать, что они находятся где-нибудь тут же поблизости. Надеюсь, вы простите меня! Я, право, не имел намерения…

Тут я перебил его. Он был, очевидно, так искренне огорчён и смущён, что гнев мой совершенно прошёл, и я пожал его протянутую руку.

– Я совершенно удовлетворён, – сказал я грустно, но любезно. – Я знаю, что толков не избежишь, и я знаю, что миссис Трибкин, – при этом я несколько покраснел, – так красива и умна, что о ней всегда будут говорить.

– Совершенно справедливо. – Молодому графу, казалось, значительно полегчало после такого поворота дела. – Джорджи говорит то же самое. Вы знаете, я женюсь на Джорджи?

– Знаю, – отвечал я, – и поздравляю вас!

– Благодарю вас! Не выпьем ли мы с вами теперь стакан вина? Официант, принесите ещё такую же бутылку.

Я почти готов был отклонить это предложение, но он так искренне настаивал, что я не мог отказаться. Я присел, и мы все трое, вместе с молодым человеком, которого он назвал Воганом, некоторое время толковали о женщине вообще, о благородном и высоком назначении, данном ей природой, и о том, до какого ничтожного и низкого уровня современные женщины добровольно готовы опуститься.

Когда я вернулся в этот вечер домой, я не замедлил дать жене полный отчёт о моей встрече с графом Ричмуром и его другом Воганом, о том что они говорили и что я сказал о ней лично и о женщинах вообще. Она слушала меня с удивительно спокойным равнодушием, которое всегда отличало её, и рассказ мой не произвёл на неё никакого впечатления.

– Ричмур – лицемер, – сказала она отрывисто. – Всегда был таков. Один из тех страшно надменных людей с синей кровью и длинной родословной. Бобби ничто в сравнении с ним. (Бобби был «мальчик» с длинными усами. «Соскоблить с него чешую и сварить к обеду», смутно припомнилось мне.) А ты так и сказал, что я настолько красива и умна, что обо мне всегда будут говорить?

– Да, сказал.

– Это было очень мило с твоей стороны, друг мой, – сказала она, одарив меня лучезарной улыбкой. – Не всегда мужья говорят о своих жёнах за глаза так любезно. Ты заслуживаешь награды и получишь её! Ты избавишься от меня на целых шесть недель – вот что!

– Избавлюсь от тебя, Гонория! – пробормотал я в замешательстве. – Что ты хочешь…

– Видишь ли, – быстро заговорила она, – я всё это устроила. Моя мать возьмёт ребёнка к себе – она будет очень рада, а ты можешь запереть дом, уехать куда хочешь, можешь делать что хочешь и действительно весело провести время. Я тебя не буду допрашивать! Сегодня четвёртое августа. Скажем, что мы встретимся опять примерно двенадцатого сентября, или позже, если хочешь. У нас будет довольно времени побыть врознь.

– Но, Гонория, – воскликнул я, совершенно озадаченный, – что ты хочешь этим сказать? Куда ты направляешься? Что будешь делать?

– Стрелять! – заявила она быстро. – Я приглашена к Тротти Стерлинг на двенадцатое число и надеюсь набить больше дичи, чем все записные охотники мужчины, которые также приглашены в Глин Руэч. Она зовёт и тебя. Но тебе вовсе не интересно было бы смотреть, как я буду лазить в камышах и шагать по болоту в высоких сапогах. Но это очень весело!

– Это правда! Мне было бы это вовсе неинтересно! – сказал я, повышая голос от гнева, который не в силах был больше сдерживать. – Это не интересно и этого не будет! Гонория, я хозяин в своём доме; ты моя жена, и я надеюсь, что ты меня послушаешься. До сих пор я никогда не требовал от тебя должного повиновения; но теперь я требую! Ты не поедешь к этой ужасной женщине в Глин Руэч. Не поедешь, Гонория! Ты останешься со мной и с ребёнком, как того требует долг. Я не позволю тебе предаваться более такому спорту: это не женское дело. Ты сделаешься посмешищем всего города. Надо мной также будут смеяться. И не мудрено. Ни один сколько-нибудь разумный человек не позволил бы тебе строить из себя такую дуру… да, дуру, всё равно нравится тебе это выражение или нет. А ты будешь как раз похожа на неё, шагая по болоту с ружьём в руках и в высоких сапогах! – Я горько засмеялся и упал в кресло, дрожа от волнения. Она смотрела на меня спокойно, не обнаруживая никаких признаков раздражения.

– Спасибо! – проговорила она. – Большое спасибо! Ты очень вежлив, уверяю тебя! Ясно, что тебе не нужно покупать шестипенсовую карманную книжку об этикете! Но ты страшно отстал, ужасно отстал! Ты на целые мили позади времени! Неужели ты думаешь, что я решусь огорчить всё общество, собравшееся в Глин Руэче, чтобы сделать удовольствие твоим средневековым предрассудкам? Да этого быть не может! Я советую тебе проехаться на континент, попить воды в Гамбурге или ещё где-нибудь. Ты почувствуешь себя на двадцать процентов лучше после этого. Я всё приготовила, чтобы выехать отсюда десятого. Ты можешь согласовать с этим свои планы.

Она была невозмутима. Я попробовал пригрозить ей.

– Гонория, я вынужден буду поговорить с твоей матерью!

– О чём? – спросила она спокойно.

– Я расскажу ей о твоём неженственном, недостойном жены, о твоём невозможном поведении!

– Боже мой! Вот будет потеха! Бедная старушка мама! Она знает обо мне всё, и ты знал всё обо мне, прежде чем женился. На что же ты жалуешься?

– Я не знал, – вздохнул я, крутя носовой платок в руках, как бы желая этим механическим действием успокоить свои чувства. – Я не знал, что это дойдёт до таких размеров, Гонория!..

– Как болотные сапоги? – перебила она. – Да, они действительно порядочных размеров, это верно!

И со звонким смехом она удалилась, оставив меня одного в молчаливом бессилии переживать гнев, какой когда-либо терзал долготерпеливую душу женатого человека.

Глава 6

Я сдержал своё слово. Я говорил с матерью Гонории, и прескучный вышел у нас разговор. Миссис Маггс была жидкая, с овечьим лицом, хлипкая старуха, которая людям, в первый раз её видевшим, казалась «такой приятной» вследствие не покидавшего её выражения любезной слабой улыбки; но у тех, кто знал её хорошо, как я, улыбка эта возбуждала отвращение и появлялось непреодолимое желание встряхнуть её хорошенько, чтобы она обрела подобие живого существа. Это была самая беспомощная тихая старуха, какую я когда-либо видел, с водянистыми голубыми глазами и дрожащими руками, которые постоянно были заняты, то расправляя складки её чёрного шёлкового платья, то подергивая кружевную косынку, которую она постоянно носила на плечах, или потрагивая свободно висевшие ленты её чепца. Эти руки обыкновенно утомляли меня: они ни минуты не были спокойны. Когда она готовила чай (что она часто делала и всегда делала дурно), они двигались над чайным прибором, подобно когтям птицы, роняя сахар и расплёскивая сливочник, пока всякое желание выпить чашку чая у меня не пропадало. Я говорил с ней потому, что пригрозил Гонории, что сделаю это (а было бы глупо пригрозить и не исполнить; даже дети подмечают это и презирают подобные угрозы). Я пришёл к ней нарочно с целью поговорить, о чём предупредил её запиской с пометкой «доверительно», которую послал со своим слугой в её дом, находившийся поблизости.

Время шло. Гонория делала приготовления к отъезду. Верхнее платье её было упаковано и отправлено в Шотландию; ружьё в футляре и охотничьи принадлежности были разложены в передней. Сама она не появлялась дома уже три или четыре дня, находясь с некой миссис Неткаф на реке, вблизи того места, где Бобби с длинными усами держал свою лодку-дом. Она написала мне, сообщая, что все они веселятся по-старому, и спрашивая (разумеется только для вида) – не надумаю ли я отбросить свои «предрассудки» и присоединиться к ним? Письмо это, которое я считал неделикатным ввиду наших домашних недоразумений, я не удостоил ответом; я был слишком поглощён моими огорчениями. Ребёнок, мой бедный сын, был уже отправлен к своей бабушке вместе с кормилицей и нянькой. Он был отослан во время одной из моих отлучек в Сити, и у меня с женой вышла серьёзная сцена по поводу малютки, когда в доме не стало более слышно его голоса. Я убедился тогда, что у Гонории был нрав, – не такой, как обыкновенно приписывают женщинам, который можно сравнить с летним порывом бури: глаза мечут молнии и в то же время льют слёзы, затем следует яркое солнечное сияние. Нет! Нрав Гонории выражался в замечательной способности насмешливо говорить пренеприятные вещи, которые выводили человека из терпения и совершенно сбивали с толку. Она хладнокровно бросала свои насмешливые замечания, остроумные эпиграммы! Я сознавал, что они были остроумны, и это тем больше раздражало меня. Что касается ума, то, повторяю, она была чу́дная женщина, просто замечательная! Она скакала повсюду (выражаясь метафорически) и ловила мимо мчавшуюся мысль под уздцы, как будто это была лошадь, тогда как другие с сомнением присматривались к ней из-за угла – так она на лету ловила свои сведения. Мужчины не способны к этому: им надо постепенно вырабатывать познания в своём медленном мозгу, тогда как умная женщина впитывает их как губка, по-видимому, безо всякого усилия. Итак раза два у нас с женой были жестокие схватки. Я краснел – она никогда не менялась в лице; я произносил проклятия – она делала мне насмешливый книксен; я держался за стул, чтобы не упасть на пол в изнеможении от негодования и дрожи, – она курила, спокойно развалившись на диване, и скалила зубы. Да! Я не могу назвать иначе то холодное и злое выражение, с каким она выставляла напоказ свои белые, блестящие зубы; это не было улыбкой. В то же время я так любил её; я знал, что она хорошая женщина, что трудно было найти равную ей во всём, что касалось чести и верности принципам. Измученный постоянными домашними недоразумениями и ссорами я решил обратиться к миссис Маггс, хотя я заранее инстинктивно чувствовал, что делал это от отчаяния и это не принесёт мне ни пользы, ни облегчения. Когда я пришёл, я застал старую женщину в более чем обыкновенно нервном настроении. Она, ковыляя, вышла встретить меня на пороге гостиной с более обыкновенного выраженной приветливой улыбкой, которую я ненавидел.

– Милый мой Вильям! – бормотала она, и руки её двигались передо мной, как руки балаганного магнетизёра. – Это так любезно с вашей стороны придти повидаться со мной, так любезно и так мило! – Она остановилась и глубоко вздохнула. Она часто делала это, так как постоянно подозревала у себя порок сердца. – Милый малютка здоров и так счастлив у себя наверху! Джорджи приходит к нему, сидит с ним на полу и даёт ему играть своей косой; он так дергает её, – при этом глаза её заметно увлажнились, – что я говорю, у неё к свадьбе не останется волос на голове. Милая девочка! Вы слышали о Ричмуре?

– Да, такая блестящая партия, и он такой прекрасный человек; не очень сообщительный, но он настоящий джентльмен. И он тоже играет с малюткой; не правда ли, это очень мило с его стороны? Он постоянно ходит наверх вместе с Джорджией, и я слышу, как они вместе хохочут, голубчики мои! Это так мило с его стороны, знаете ли, что он мужчина и любит ходить в детскую; ему там, должно быть, скучно – нет ни газет, ничего, и он не может курить, то есть он не хочет, потому что там Джорджи, кроме того, дым был бы вреден малютке для глаз.

Она опять остановилась, чтобы вздохнуть, приложив руку к груди, между тем как я силился вежливо улыбаться. (Я вынужден был делать это, потому что она считала всякого, кто не улыбался, или больным или грубияном, а я не желал казаться ни тем, ни другим.)

– Да, малютка – истинное сокровище, – продолжала она жалобно-восторженным тоном, – истинное сокровище; все около него заняты, и он такой душка! Я так рада, что вы предоставили нам заботиться о нём, пока Гонории нет дома.

– Я именно по поводу Гонории и пришёл поговорить с вами, – сказал я, прочищая горло и избегая её движущихся пальцев, которые, по-видимому, могли вызвать любимую болезнь Гонории – «судороги». – Мне очень грустно сообщить вам, что между нами произошло маленькое разногласие…

– О, Боже мой! – пробормотала миссис Маггс, нервно принимаясь за чайный прибор, который как всегда стоял готовым на столе, и начиная греметь чашками и блюдечками. – О, Боже мой, Вильям! Не говорите этого! Вы сами знаете, дорогой Вильям, невозможно, чтобы в семейной жизни всегда было яркое солнце. Когда мистер Маггс был жив – ах, кажется только вчера я его схоронила (на самом деле со смерти его прошло уже восемнадцать лет), – у нас часто бывали с ним ссоры по поводу разных вещей, особенно из-за синих галстуков! Я не могла видеть синего галстука, а он как нарочно надевал его в воскресенье! Как жаль, что ссоры у нас бывали по воскресеньям и мы проводили этот день так… так не по-христиански! Конечно, я была виновата в этом так же, как и он; оба были неправы, и это всегда так бывает у женатых людей, любезнейший Вильям: всегда оба бывают виноваты; никогда не бывает вина с чьей-нибудь одной стороны и не может быть. Что делать, приходится терпеть и сносить…

Она с шумом уронила сахарные щипцы и продолжала говорить ни к чему не идущие пустяки.

– Да я знаю, знаю всё это, – сказал я, делая отчаянное усилие быть терпеливым с этой трепещущей, бледной, кисейной женщиной, которая постоянно готова была растаять в слезах. – Но наше положение очень серьёзно и становится серьёзнее с каждым днём. Видите ли, когда человек женится, он хочет иметь семейную обстановку…

– О, милый Вильям, я уверена, что у вас есть такая обстановка, – завздыхала миссис Маггс, устремляя на меня с упрёком свои слабые глаза. – Вы не можете пожаловаться, что у вас её нет, – нет, не можете, любезнейший Вильям. У вас есть прекрасная обстановка! Одни ковры стоят целое состояние; а занавеси в гостиной, – они так хороши, что годились бы для придворных тренов, положительно так, Вильям! Все чистого шелка, вышитые выпуклыми цветами! Я даже представить себе не могу ничего лучшего! Я помню, когда это зеркало над камином было куплено у Сальвиати, – цельное венецианское стекло! Я целые ночи не спала, думая о нём, и сама пошла посмотреть, как его ставили на место: я боялась, чтобы его не разбили; оно стоило так дорого! Нет, у вас много прекрасных вещей в доме, Вильям, – как вы можете жаловаться, что у вас нет обстановки!

Я начинал терять терпение.

– Простите меня, милостивая государыня, – проговорил я несколько раздражённо: – вы, конечно, не думаете, что мебель составляет семейную обстановку! Занавески в гостиной не могут исцелить моего горя; венецианское зеркало не поможет мне выйти из затруднения! – Голос мой всё повышался от волнения. – Я не могу жить с одними стульями и столами, не правда ли? Я не могу сделать своим другом и поверенным какой-нибудь ковёр! Повторяю вам, когда человек женится, он хочет иметь свой домашний очаг; когда я женился на вашей дочери, я тоже искал этого и не нашёл!

– Вы не нашли этого, Вильям? – слабо проговорила она, приближаясь ко мне с чашкой слабого, непомерно сладкого чая, какой она всегда делала. – Может ли это быть? Неужели Гонория…

Трагическим жестом я отодвинул чашку, и долго сдерживаемые эмоции наконец вырвались наружу.

– Гонория не женщина! – воскликнул я резко. – Во всяком случае, не вполне женщина! Она полумужчина! Она какое-то недоразумение, ошибка природы! – Я захохотал как безумный. – Её надо показывать как диковинку в каком-нибудь музее!

Тёща моя перепугалась. Эта бедная слабая женщина вернулась нетвёрдыми шагами к своему чайному прибору, поставила на место отвергнутую мною чашку и, нервно обдёргивая свой кружевной шарф на плечах, проговорила:

– Не надо, Вильям, не надо! Пожалуйста, не будьте так ужасны! Вы испугали меня! Вы сами не знаете, что говорите, Вильям! Вы чего-нибудь выпили в Сити. Пожалуйста, не обижайтесь, Вильям. Не хотите ли вы содовой воды?

Я уже говорил, что люди, знавшие миссис Маггс, по временам испытывали желание прибить её. Это случилось теперь и со мной. С величайшим затруднением воздержался я от желания пришибить её на месте; я сделал отчаянное усилие, чтобы казаться спокойным, и ограничился тем, что наказал её презрением, какого она вполне заслуживала.

– В некотором отношении вы очень похожи на вашу дочь, – сказал я. – Когда вы видите несчастного человека, страдающего душевными муками, не поддающимися описанию, вы обе думаете, что он пьян! Замечательная симпатия!

Она поправила дрожащей рукой свои седые волосы и улыбнулась своей хронической улыбкой.

– Мне очень жаль, что вы страдаете, Вильям, очень жаль; но не надо говорить так грубо, милый мой. Расскажите мне, в чём дело. Гонория кокетничает с Бобби?

– Нет, – отвечал я с гордостью. – Это единственное, в чём я не могу упрекнуть её. Она никогда ни с кем не кокетничает. Я должен заступиться за неё. У неё сильно развито чувство чести. Она неповинна ни в каком женском кокетстве или мелком тщеславии. Хотя она красива, но не тщеславится этим. Она хорошая, честная женщина. Но… но ей никогда бы не следовало выходить замуж. Она не годится для этого!

– Не годится, – пробормотала миссис Маггс. – О, Вильям, как вы жестоки! Не годится! Как можете вы говорить такие вещи?

– Я могу говорить, потому что я в этом убедился, – возразил я резко. – Повторяю, она не годится для семейной жизни. Ей следовало бы оставаться одинокой и вести своё бесполое существование как умеет. Она отлично справилась бы с этим. Но как жена она не на своём месте; как мать она ещё больше не на месте. Женщина, которая курит, играет на скачках, стреляет – едва ли способна принять на себя будничные заботы о ребёнке; женщина, прославленная как знаменитый охотник за зверем и дичью, едва ли может унизиться (я с горечью подчеркнул это слово) до брака.

Именно потому, что я считаю положение чрезвычайно серьёзным – настолько серьёзным, что оно может привести к нашей разлуке, – я и пришёл к вам, миссис Маггс, чтобы просить вас поговорить с Гонорией спокойно, убедить её, показать ей, как мало её поведение содействует моему счастью, а также – насколько она делает себя смешной в глазах тех, кто не знает её так хорошо, как мы с вами. Совет матери может иметь успех там, где советы мужа бесполезны.

Я говорил так серьёзно, что глаза моей тёщи увлажнились на этот раз неподдельными слезами, и она вынула маленький кружевной платочек, чтобы удержать их поток.

– Это бесполезно, Вильям, – всхлипывала она: – мне бесполезно говорить с Гонорией! Она ни минуты не будет слушать; она никогда не слушалась, когда была ещё ребёнком, а теперь она замужняя женщина, она скажет, что не моё дело вмешиваться. Я всегда говорила ей, что не хорошо курить и ходить на охоту с этой миссис Стерлинг – это такая низкая женщина, – но она только смеялась надо мной. Она привыкла надо всем смеяться. Но она очень умная, Вильям, вы это знаете. Профессор Моддлькомс, который был здесь недавно вечером, говорил, что она самая замечательная женщина из всех, каких он видел. Так она всё схватывает, и такая память! Вам не следует обращать внимания, Вильям, решительно не следует на то, что она курит и прочее. Я думаю, что она не может отвыкнуть. И знаете, в некоторых газетах писали, что это очень успокаивает нервы. Ведь вы сами курите, друг мой?

– Курил когда-то, – ответил я с грустью. – Теперь бросил. Гонория внушила мне положительное отвращение к табаку!

– Ах, как это жаль, – и миссис Маггс опять задвигала своими беспокойными руками. – Но, может быть, через некоторое время опять привыкнете. Во всяком случае, не поручайте мне говорить с Гонорией, Вильям! Я, знаете, решительно не могу. Сердце моё так слабо, – я просто умру от нервного возбуждения. Вы уладите ваши маленькие домашние недоразумения, – опять хроническая улыбка, – между собой; постороннее вмешательство обыкновенно ни к чему не ведёт. Как! вы уж уходите? – Я встал, огорчённый, и теперь направлялся к двери. – Не хотите ли прежде взглянуть на малютку? Он такой душка! Взгляните на него.

Я колебался, но в сердце у меня шевельнулась родительская жилка. Во всяком случае, ведь это мой сын и мне бы хотелось, чтобы он немного знал меня.

– Да, я бы хотел взглянуть на него, – быстро проговорил я.

Миссис Маггс заволновалась от удовольствия. Она отворила дверь и покричала наверх:

– Джорджи! Джорджи!

– Я! – ответил ясный девичий голосок.

– Принеси сюда малютку. Вильям здесь и хочет видеть его.

Минуты через две Джорджи вошла, неся на руках моего мальчика, чистого и свежего как розан. Он не кричал и не сердился, как бывало прежде; широкая улыбка собирала во множество складочек его маленькое личико, и он доверчиво и бесстрашно глядел своими большими, круглыми голубыми глазами. Очевидно было, что ребёнок совершенно счастлив, и я сразу понял, кому он обязан этим.

– Благодарю вас, Джорджи, – просто сказал я, пожимая ей руку.

– За что? – спросила она, смеясь.

– За то, что вы так заботитесь о нём.

– Пустяки! – Она положила его на ковёр, где он тотчас же поймал свой шерстяной башмачок и потащил его в рот. – Он не требует почти никаких забот; он такой спокойный. Я думаю, можно бы обойтись и одной кормилицей. Вы не будете против того, чтобы отпустить няньку?

– Ничуть, – отвечал я. – Делайте, как находите лучше.

Она села и, взглянув на свою мать, улыбнулась.

– Дайте мне чаю, мама милая, – сказала она. – Вы пили чай, Вильям?

– Нет.

– Выпейте теперь со мной за компанию.

Спрыгнув со своего места, она с сомнением заглянула в свежую чашку, которую наливала для меня миссис Маггс, и покачала головкой с шутливым протестом.

– Слишком слабо, мама. Вильям любит чай покрепче. Позвольте, я прибавлю ещё чая в чайник.

– Там много чая, Джорджи, – начала её мать жалобно, – только почему-то он не расходится как следует. Я не знаю, отчего это, но нынче чай стал вдвое хуже, хоть его рекламируют на всех стенах. В мои молодые годы это была роскошь.

– Да, мама, – засмеялась Джорджи, которая тем временем занималась с чайником и теперь подала мне чашку прекрасного, ароматного чая, – а теперь это необходимая потребность. Тем хуже, говорят умные люди, для нас и для наших нервов. О, милый! – это было обращено к моему маленькому сыну, который радовался, найдя на ковре маленький блестящий гвоздик и старался ткнуть им себе в глаз. – Разве можно детям играть такой дрянью? Тётя не любит этого. Видишь! – С комичной гримасой отвращения она выбросила гвоздик за окно. Подражая ей, ребёнок также выражал знаками своё отвращение к исчезнувшей вещи, которая только что его так радовала. Это было так забавно, что Джорджи рассмеялась. Заражаясь от неё, я также смеялся от души, но несколько нервно, – так странно было мне самому моё чувство. Я вам говорю, пусть практический век толкует что хочет, а у человека есть сердце; он вовсе, не машина из дерева и железа. Я сознавал смягчающее чувство успокоения в присутствии Джорджи, – маленькой Джорджи, которую прежде я едва замечал, этой «замарашки», которая представляла теперь картину нежного целомудрия и скромности, в своём красивом белом батистовом платье с маленьким пучком фиалок и маргариток, пришпиленным у пояса. Я пил свой чай маленькими глотками, любуясь на неё. Миссис Маггс лениво развалилась в кресле и вздыхала с намёком на больное сердце.

– Вильям сокрушается, – начала она, глядя на меня с выражением тихой недоверчивой грусти. – Джорджи, Вильям сокрушается по поводу Гонории.

– В самом деле? – сказала Джорджи, быстро взглянув. – Вы, верно, не хотите, чтобы она ехала к миссис Стерлинг?

– Не хочу, – сказал я с ударением. – Я уверен, Джорджи, что вы понимаете…