Моя чудная жена!

Джорджи утвердительно кивнула.

– Да, понимаю, – сказала она тотчас же. – Но боюсь, что об этом напрасно с ней спорить, Вильям. Она всё равно поедет. Её ничем не переубедишь. Я говорила с ней об этом.

– Говорили? Это очень любезно с вашей стороны, – сказал я. Потом после некоторого молчания прибавил: – Вы всегда были доброй девушкой, Джорджи. Ричмур счастливый человек!

Она улыбнулась, и щёки её покрылись ярким румянцем.

– Я тоже счастлива, – скромно ответила она. – Вы не можете себе представить, какой он прекрасный человек.

– Я уверен в этом!..

После некоторого колебания я спросил с отчаянием:

– Так вы думаете, что на этот раз лучше предоставить Гонории делать то, что она хочет, Джорджи?

– Боюсь что так. И она сочувственно взглянула на меня. – Видите ли, когда она будет вне дома, она может лучше одуматься. Может быть даже, ей надоедят эти вульгарные охотники мужчины и женщины, она соскучится по дому, вам и малютке. Это было бы так хорошо!

– Да, правда, – отвечал я с неуверенностью, – если бы это могло быть так. Но этому не бывать!

– Подождите, увидите, – отвечала уверенно Джорджи. – Во всяком случае, у Гонории доброе сердце. Она может быть очень приятна, когда захочет. И если вы не будете противоречить ей теперь, мысли её могут совсем измениться. Я считаю это очень возможным. Это было бы так естественно. Потому что она, во всяком случае, бросит когда-нибудь своё увлечение спортом. Это не может быть продолжительно.

– Конечно, не может быть продолжительно! – заявила миссис Маггс, открывая глаза, которые до сих пор были закрыты в безмолвной покорности. – Ни одна женщина не может охотиться всю жизнь, любезный Вильям. Она состарится; ей нужен будет покой…

– А я должен ждать, пока она состарится, – вы это хотите сказать? – проговорил я, стараясь насильно улыбнуться. – Что ж, подождём! Но я боюсь, что с годами она не перестанет курить! Во всяком случае, я не буду больше тревожить вас моими огорчениями. До свидания, Джорджи!

– До свидания! – Она протянула мне руку. Когда я взял её, она прошептала: – Мне так грустно всё это, Вильям; грустно за вас!

– Я знаю, – отвечал я тем же тихим голосом и пожал её нежные маленькие пальчики. – Ничего; у каждого есть своё горе; почему же я должен составлять исключение? Прощай, маленький!

Это относилось к моему сыну, который теперь молча радовался, занятый музыкальным ящиком.

– Я думаю, он закричит, если я возьму его?

– О, нет, сказала Джорджи, – он никого не боится. Попробуйте!

Я осторожно поднял его на руки. Сначала он как-то серьёзно и вопросительно уставился на меня. Потом он с восторгом начал хлопать меня по щекам и, когда я опять посадил его на пол, он залился звонким смехом. Не могу сказать почему. Я вообще не берусь объяснять, что происходит в душе ребёнка. Знаю только, что это был очень добродушный ребёнок и что добродушие его никогда не обнаруживалось под материнским кровом. Миссис Маггс, прощаясь со мной, выказала много радушия.

– Пожалуйста, приходите посидеть с нами, любезнейший Вильям, вечерком, каждый раз как почувствуете себя одиноким, – грустно упрашивала она: – может быть, вы устроитесь так, чтобы поехать с нами в Кромер. Мы поедем туда для перемены воздуха, – это будет так хорошо для малютки. Мы были бы так рады, если бы вы тоже поехали. Вероятно, вы захотите повидать ребёнка, особенно, когда вы лишены возможности видеть жену. Вы приедете, не правда ли, Вильям?

Я сказал, что подумаю об этом, и, поспешно проговорив ещё несколько слов на прощание, удалился. Никакой пользы не вышло из моего визита, думал я, затворяя за собой входную дверь, кроме разве того, что я повидался с Джорджи. В ней мелькал освежающий проблеск женственности, и я с удовольствием останавливался мысленно на её прекрасном образе. Я дошёл до своего дома и, по обыкновению, отпер его ключом, бывшим у меня в кармане. Внутренность дома имела пустынный вид; комнаты пропитались табачным запахом. Чувство отчаяния, потери и неудачи овладело мной, когда я остановился на минуту, глядя в полутёмную библиотеку, где я провёл так много одиноких вечеров. Какая надобность сидеть дома, решил я. Самое слово «дом» звучало насмешкой в моём положении. Я сделал то, что делает всякий, кто находит свою жену недостаточно женственной и свою домашнюю обстановку неудовлетворительной. Я пошёл обедать в клуб и вернулся только тогда, когда пора было ложиться спать.

Глава 7

Август давно уже кончился. Сентябрь тоже близился к концу. Жена моя снова отличилась в ряду первостепенных спортсменов в Глин Руэче, а я провёл очень спокойные каникулы в Кромере с миссис Маггс и всем её семейством (семеро мальчиков и девочек, не считая Гонории). За это время я старался подружиться с моим маленьким сыном. Теперь летние каникулы кончились; все возвращались в город; вернулся и я в числе других. Жена писала мне время от времени, по большей части открытые письма, и я отвечал ей тем же дешёвым и удобным способом, не оставляющим места для романтических излияний. У неё не было чувствительности; у меня же хотя и была сентиментальная жилка, но я воздерживался от её проявлений. Она возвращалась домой. Она известила о своём намерении прибыть вечером такого-то дня, прося меня не давать себе труда встречать её на станции. Я не дал себе этого труда. Джорджи хлопотала в нашем доме; миссис Маггс также, приготовляя его и приводя в порядок к прибытию хозяйки. Всё было уже готово и по местам, за исключением ребёнка, который продолжал оставаться со своими молодыми тётками и дядями в доме бабушки. Назначенный вечер наступил, и я сидел у окна библиотеки, смотря на улицу и поджидая прибытия моей жены. Я приготовился встретить её как любящий муж. Я решил, что мы будем говорить о наших разногласиях спокойно и дружелюбно, и если она не может или не хочет отказаться от своих мужских привычек из любви и уважения ко мне, тогда я со всей деликатностью предложу ей разойтись по обоюдному согласию. Я надеялся, что до этого не дойдёт; но я положительно решил, что не стану более терпеть её мужских замашек. Мне было нестерпимо читать отчёты о её подвигах, появлявшиеся время от времени в модных журналах. Я от души желал бы поколотить тех репортёров, которые описывали её как «известную наездницу миссис Гетвелл-Трибкин», как «неустрашимую миссис Гетвелл-Трибкин» и так далее, в особенности же, когда в заключение этих описаний насмешливо прибавлялись восклицания вроде: «Браво, Гонория!», или: «Отличились, миссис Гетвелл-Трибкин!» Вся кровь моя кипела негодованием, когда я встречал её имя вперемежку с модными театральными знаменитостями. Но мог ли я жаловаться? Она сама давала повод к этому; её поведение провоцировало это, и если описывали её платья, рассуждали о её наружности, критиковали её носки, как будто она была лошадь, выставленная для продажи в Тетерсале, – это была её вина, во всяком случае, не моя. Всё это мне надоело, и я твёрдо и окончательно решил, что не желаю быть известным, только как муж миссис Гетвелл-Трибкин. Я мог иметь собственную индивидуальность. В обществе есть много слабых добродушных мужей, которые, чтобы не иметь постоянных ссор с жёнами, соглашаются играть смешную роль, подавляемые их женским высокомерием и жаждой превосходства. Я говорю этим жалким существам раз навсегда, что они делают прискорбную ошибку. Пусть они настоят на своём, как бы это трудно и неприятно ни было, и это будет лучше для них впоследствии. Свет никогда не осудит человека, который откажется жить со своей женой, если она по уму и характеру является сама почти мужчиной.

Я сидел, как уже говорил, у окна в библиотеке, поджидая Гонорию, просматривал вечерние газеты и внимательно прислушивался к отдалённому стуку экипажных колёс. Наконец, я увидал как из-за угла показалась наёмная колясочка с хорошо известным мне ружейным футляром и дорожными принадлежностями. Через минуту я уже стоял у дверей; ещё через минуту Гонория вышла из экипажа и вошла в переднюю.

– Как живёшь? – воскликнула она громко, когда я подошёл, чтобы приветствовать её. (Понятно, что я не сделал неразумной попытки поцеловать её.) – Смотришься очень хорошо! Вот, Симонс, – обращаясь к слуге, – возьми все эти вещи и отнеси наверх. А тебе полкроны за езду – получай!

Она бросила монету и прошла в библиотеку твёрдой, несколько тяжёлой походкой. Я следовал за ней в грустном молчании, так как я с первого взгляда заметил, что она совсем коротко обстригла себе волосы. Эти прекрасные светло-каштановые косы, которыми я прежде восхищался, теперь исчезли.

– Я вижу, ты обрезала волосы, Гонория, – сказал я, глядя на то, как она стояла предо мной, высокая и мужественная, как гвардейский гренадёр, в застёгнутом пальто-ульстере и охотничьей шапке. – Как это не хорошо.

– Ты находишь? Я – нет! Она сняла свою шапку и обнаружила массу мелких завитков на всей голове как у мальчика. – Так гораздо прохладнее и меньше хлопот.

Расстегнув свой ульстер, она сняла его. Великое небо! Какой необыкновенный костюм оказался на ней! Я не верил своим глазам: неужели это были шаровары? Настоящие шаровары? Да, несомненно так! А поверх них широкая блуза и коротенькая, очень коротенькая юбочка. Я смотрел на неё, в изумлении раскрыв рот, и несколько минут не мог ничего выговорить.

– Мой охотничий костюм, – пояснила она весело. – В нём так удобно путешествовать, и никто его не видит под моим ульстером.

– А тебе не хотелось бы, чтобы видели, Гонория? – холодно спросил я.

– Нет, я думаю, это всё равно, – проговорила она, смеясь и взъерошивая одной рукой свои волосы. – Так я говорю, Вилли, ты смотришься очень хорошо. Приятно провёл время в Кромере? Рад меня видеть опять?

– Разумеется, Гонория, – отвечал я всё тем же спокойным, невозмутимым тоном, – я рад видеть тебя, но… да мы ещё успеем после поговорить об этом. Я думаю, ужин готов. Не хочешь ли ты переодеться и снять свои… – Я указал на её шаровары с несколько насмешливым выражением. Она покраснела. Должно быть, мой взгляд сконфузил её. Но через минуту как будто какой-то упрямый бес вселился в неё.

– Нет; какая надобность переодеваться, – столько хлопот, – отвечала она. – К тому же я голодна как охотник. Я буду ужинать так, как есть. Так, знаешь ли, очень удобно.

– Гонория! – проговорил я с отчаянной вежливостью. – Пожалуйста, извини меня, но я отказываюсь, решительно отказываюсь сидеть с тобой за столом, когда ты в таком костюме! Неужели ты хочешь, чтобы прислуга смеялась над тобой во время ужина?

– Они могут смеяться, если хотят, – невозмутимо возразила она, – их смех не может меня обидеть, уверяю тебя!

– Гонория! – Я продолжал говорить любезно, но серьёзно. – Ты очень обяжешь меня, если снимешь этот свой мужской костюм и оденешься как прилично даме.

Она взглянула на меня, рассмеялась, и глаза её заблестели.

– Нет, я не буду переодеваться! – решительно сказала она.

Я поклонился, потом спокойно повернулся и вышел из комнаты – и не только из комнаты, но и из дома. Я пошёл в клуб и поужинал там, – нужно ли говорить, что без всякого удовольствия и не имея охоты разговаривать ни с кем из моих друзей. Я думаю, они заметили, что я серьёзно расстроен, и оставили меня одного; я мог свободно обдумать своё дальнейшее поведение. Я вернулся домой поздно и ушёл в свою комнату, так что я увидал Гонорию только на следующее утро, когда она сошла к завтраку в своей жилетке, которая так удивила меня в вечер после нашей свадьбы. Я внимательно посмотрел на неё. Кожа её, подвергавшаяся в последнее время действию солнца и ветра, стала шершавой и грубой; глаза обрели жёсткое и безразличное выражение, руки, как я увидал, когда она наливала чай, были красны, с выступившими венами, как у мужчины, привычного ко всяким переменам погоды. Я с величайшим сожалением убеждался, что от красоты её скоро останутся только следы, что она может вскоре стать даже положительно некрасивой, если будет продолжать вести свой мужской образ жизни. Она первая начала разговор.

– Что, твоя злость прошла, Вилли? Знаешь ли ты, что ты становишься настоящим демоном?

– В самом деле? – сказал я терпеливо. – Я очень сожалею об этом, Гонория. Меня всегда считали добродушным простаком. Но в последнее время многое меня тревожило, и я думаю, ты знаешь причину моих тревог.

– Да, – отвечала она равнодушно, подавая мне хлеб и беря себе, – я знаю. Но я всё устроила. Я ни над чем долго не задумываюсь. Коротко и ясно – мы должны расстаться. Мы не можем идти вместе, – вёсла не будут дружно грести, и лодка опрокинется. Это не трудно сделать. Надо только составить договор, как при сдаче квартиры, подписать его при свидетелях, и мы разойдёмся дружелюбно, безо всякого шума. Это даст мне свободу разъезжать и читать лекции.

– Читать лекции! – повторил я, забывая на минуту собственные огорчения под влиянием изумления при этом известии. – Ты хочешь читать лекции, Гонория? – Несмотря на моё желание быть любезным, я чувствовал, что в голосе моём звучит насмешка. – О чём это, скажи пожалуйста? О политике или о трезвости? Так ты хочешь сделаться публичной чтицей с эстрады?

– Одинаково хорошо быть публичной чтицей, как и публичным чтецом, – возразила она вызывающим тоном. – У меня хороший голос – лучше, чем у многих мужчин, – и у меня есть много, что сказать. Я встретила в Глин Руэче некоего мистера Шарпа; он агент этого рода вещей. Он устроил много чтений и здесь, и в Америке. Согласился взять и меня. Хорошие условия. Он уверен, что я сделаю хорошие сборы. Все расходы его, так что тебе нечего беспокоиться о назначении моего содержания, – разве только ты сам пожелаешь для формы. Но я легко могу сама обеспечить своё существование.

– Слышал он, как ты читаешь? – спросил я, оставляя без внимания последнее её заявление. – Ознакомился он с твоими способностями по этой части?

Она улыбнулась широкой улыбкой.

– Отчасти. Я представила им всем образчик моего искусства в Глин Руэче: я читала о мужчине – я думала, Шарп лопнет от смеха. Он очень забавен. Но, во всяком случае, он человек первого сорта! Я подписала с ним условие, прежде чем уехала оттуда.

– Не посоветовавшись со мной? – сказал я холодно. – Ты поступила очень любезно как жена, Гонория!

– Какой вздор! – проговорила она с живостью. – Нынче жёны не советуются с мужьями – это устарело. Муж и жена ведут свои дела независимо. Кроме того, я знала, что ты будешь всячески возражать.

– А, ты знала это! – Я пристально посмотрел на неё. – В таком случае, Гонория, может быть, лучше сделать, как ты говоришь, и разойтись, по крайней мере на время. Но ты не подумала о ребёнке. С кем он останется – с тобой или со мной?

– Боже мой! Конечно с тобой, – возразила она с жаром. – Не могу же я разъезжать по стране с таким рёвой! Я думаю, он совсем оглушил маму.

– Нет, – сказал я. – Он не «ревел», как ты выражаешься, с тех пор как лишился твоих нежных материнских забот, Гонория!

Я произнёс слова «нежных материнских забот» с заметным и несколько насмешливым ударением. Она взглянула на меня, и её полные губы сложились в презрительную гримасу.

– Видишь ли, Вильям Трибкин, – проговорила она. – Ты медленная повозка! Вот ты что такое: медленная повозка самого средневекового образца! Колёса твои требуют смазки. Ты очень много времени тратишь на дорогу, и ты говоришь очень много старого сентиментального вздора, а я никогда не могла переносить сентиментальный вздор. Я ненавижу его и ненавижу также туманности, а ты очень туманен! Ты хочешь, чтобы я была смиренная, благодарю-вас-незачто-покорная-слуга-вам-преданная – такого рода женщина, которая таскалась бы по дому с ребёнком, пришитым к её платью, и носила его целые дни на руках; ты хочешь играть роль тирана и повелителя, не так ли? Но этому не бывать! По крайней мере со мной! Ты видишь во мне свободную женщину, а не рабыню шестнадцатого века! Я сложена не хуже тебя; мозги у меня значительно лучше; я способна сделать блестящую карьеру во всякой профессии, какую захочу избрать; а ты был и всегда будешь только полезным ничтожеством! Ты будешь…

– Остановись, Гонория, довольно! – сказал я решительным тоном, вставая из-за стола. – Тебе незачем выходить из себя и оскорблять меня – избавь себя от этого труда. Хотя я и только «полезное ничтожество», но я настолько мужчина, чтобы презирать вульгарную известность; а ты, хотя твоё поведение не женственно, всё-таки ты настолько женщина, чтобы искать и жадно ловить это сомнительное отличие. Я, как ты изящно выразилась, медленная повозка; моё понятие о женственности действительно весьма старосветское. Но я не хочу играть роль «тирана», я желаю чувствовать себя в роли верного любовника и преданного мужа, и этой чести я, к несчастью, лишён! Женитьба наша была ошибкой; нам остаётся только как можно лучше выйти из этого положения. Ты хочешь идти своим путём, а этот путь отличен от моего. Так как ты не хочешь уступить мне, а я ещё не настолько забыл, что я мужчина, чтобы подчиниться тебе, то из этого следует, что мы должны разойтись; будем надеяться – по крайней мере я буду надеяться, – что ненадолго. Ты можешь положиться на то, что я честно сохраню ту верность тебе, в какой клялся при нашей свадьбе; а я, – тут я остановился, затем продолжил серьёзно: – я не буду оскорблять тебя, требуя от тебя того же.

Я опять остановился. Она молчала, только вынула из бокового кармана свой портсигар, закурила папиросу и задумчиво дымила.

– Мы живём в передовой век, Гонория, – продолжал я взволнованно, – который производит несчётное число «передовых» женщин и мужчин. Но я прошу тебя поверить, если можешь, что рыцарство ещё не совсем исчезло, что осталось ещё некоторое количество настоящих джентльменов, к числу которых я думаю, что скромно могу причислить и себя, человека, правда, слабохарактерного и не очень далёкого, который, однако же, предпочтёт скорее вести одинокую и безотрадную жизнь, нежели помешать твоему счастью или испортить то, что ты считаешь блестящими надеждами твоей независимой карьеры. Ты никогда не считала себя ни в чём подчинённой мне, – это было бы слишком «отсталым» понятием для такой передовой интеллигентной женщины, как ты (она выпускала дым от папиросы маленькими красивыми колечками), так что мне нет надобности говорить тебе: «Будь свободна!» Ты и так свободна, всегда была свободна и, без сомнения, будешь. Но есть разного рода свобода. Одна – ничем не сдержанная и распущенная, какой пользуются столичные молодые люди, брошенные на произвол судьбы своими родителями (и это, по-видимому, та свобода, какой ты желаешь); другая же есть тот мирный простор, который ограничен заботами и попечениями тех, кто любит нас больше себя самих; другая – и это есть истинная свобода женщины – свобода жены охранять, утешать и направлять к высшим целям жизнь своего мужа. Только благодаря женской любви человек совершает свой благородный труд. Верь мне! Благодаря женской любви, говорю я, а не оппозиции! Но я должен извиниться, что говорю опять «сентиментальный вздор». Решено, что мы в настоящее время расходимся. Я приглашу для совершения формальностей своего адвоката сегодня же вечером. Половина каждого гроша, какой я имею или приобрету, будет твоей, как и должно быть; дом этот, который я освобожу по возможности скоро, будет также к твоим услугам. И я надеюсь, Гонория, – здесь я прочистил горло от нежелательной хрипоты, – я надеюсь, что такое положение, хоть оно и представляется необходимым теперь, не будет слишком продолжительно. Я буду горд и счастлив, когда наступит тот день, когда мы с женой опять встретимся и будем жить вместе в том полном согласии, которого я так искренне желаю!

Я замолчал. Она смотрела сквозь облако табачного дыма, окружавшего её голову, и в глазах её была некоторая мягкость, делавшая их в эту минуту ещё красивее. Вынув папиросу изо рта, она стряхнула с неё пепел в тарелку.

– Ты превосходный человек, Вилль, сказала она, – просто первый сорт, только немного отстал! – Она протянула мне руку, которую я пожал от души. – Видишь ли, вот что я тебе скажу! Я кончу свои лекции, и если ты после того пожелаешь, чтобы я опять была с тобой, я вернусь – честное слово!

Я вздохнул, оставил её руку и вышел. Я не решался так далеко заглядывать в будущее, не хотел останавливаться на мысли о том, пожелаю ли я, чтобы она опять была со мной тогда. В настоящее же время мы были совершенно согласны в одном – что теперь нам следует разойтись. В несколько дней дело было окончательно улажено, к отчаянию миссис Маггс, которая проливала обильные слёзы, услыхав об этом, и по какой-то таинственной причине, известной только ей одной, упрямо звала моего сына «бедным сироткой». Джорджи говорила мало, но, несомненно, много об этом думала и молча выражала мне своё нежное сочувствие.

Жена моя отправилась в какой-то большой мануфактурный центр в провинции, где должна была начать ряд своих чтений. Дом наш был сдан на год внаймы (стараниями Гонории – она была удивительно деловитая женщина); ребёнок оставался на попечении бабушки, а я нанял помещение в меблированных комнатах и зажил невесёлой, однообразной жизнью холостяка.

Глава 8

Философ-циник и самодовольный эпикуреец, пожалуй, готовы будут поздравить меня с тем, что я так легко и удобно освободился от моей жены. Современные Диогены литературного клуба могут восклицать: «Счастливый человек!», и Соломоны девятнадцатого века из Гайд-Парка и Пикадилли могут говорить про себя, читая эти страницы: «Нет ничего лучше при данных обстоятельствах для человека, как есть, пить и веселиться до конца жизни; всё же остальное суета!» Но, говоря правду, положение моё было вовсе незавидное. Одинокая жизнь в меблированных комнатах не доставляла мне никакого удовольствия, так как для меня прошли уже те годы, когда сходить в театр было величайшим удовольствием в жизни; но, с другой стороны, я не дошёл ещё до такого старческого чревоугодия, когда иметь хороший обед и пить доброе вино, пока нос не покраснеет и не станет лосниться, представляется главной целью человеческого честолюбия. Я был очень одинок и очень тяготился своим одиночеством. Опрятная, благочестивая и почтенная женщина, которая убирала мои комнаты, была далеко не такая особа, к которой человек с наболевшей душой мог бы прибегнуть для разумного утешения; швейцар в моём клубе, чрезвычайно расположенный ко мне, казалось, жалел меня иногда, но я не мог выплакать моего горя на его груди с медными пуговицами. Правда, я часто бывал в доме моей тещи, видел прекрасную маленькую Джорджи и графа, её жениха, и с грустью любовался на их застенчивую любовь. Брал своего сына на руки и делал с ним небольшие прогулки и с удовольствием находил, что его воркованье становилось с каждым разом всё доверчивее, и что хотя болтовня его была ещё не понятна, он, очевидно, придавал ей приятное значение. Тем не менее я чувствовал себя одиноким и покинутым, и хотя я занимал своё свободное время чтением и старался по возможности освоиться со своим положением, я не мог считать себя счастливым. Жизнь, которую я мечтал наполнить, когда женился, казалось, оборвалась каким-то странным и нелепым образом; она была похожа на те розы, которые вследствие холодной росы или какой-нибудь болезни расцветают с половинчатыми лепестками и никогда не раскрываются полностью. Гонория долгое время пробыла в провинции; целых пять месяцев прошло с тех пор, как мы расстались, и февраль нового года подходил к концу. Я не получал за это время от неё никаких известий; не писала она также никому из своих домашних. Содержание её выплачивалось ей аккуратно через её банкиров, и, насколько я знал, ей жилось хорошо. Время от времени до меня доходили слухи об успехах лекций миссис Трибкин, но я, вообще, избегал заглядывать в газеты, в которых могло встретиться упоминание о её чтениях. Я держался в стороне от дешёвых скандалов, называемых из любезности журналами, чтобы не встретить её имя, насмешливо упомянутым в вульгарной заметке. Таким образом, я чувствовал, что жена моя почти умерла для меня или, по крайней мере, отправилась в чрезвычайно далёкое путешествие, из которого, казалось, она никогда не вернётся. Понятно, что я был просто поражён, когда однажды вечером, вернувшись из клуба, я нашёл письмо, адресованное мне крупным смелым почерком, который не мог принадлежать никому на свете, кроме Гонории. Я вскрыл его с каким-то жадным трепетом. Сожалела ли она о сделанном ею шаге, и не было ли это дружеским предложением вновь соединиться в радостях и горе? Из конверта выпала толстая карта; я поднял её, не глядя; глаза мои были устремлены на письмо – письмо моей жены ко мне, – в котором значилось следующее:

«Любезнейший Вильям, я покончила с провинцией и приезжаю в Лондон, чтобы прочесть лекцию в Принц-Голле на Пикадилли. Так как ты никогда не слыхал моего чтения, то прилагаю билет – кресло в пять шиллингов; надеюсь, тебе будет удобно! Это хорошее место, откуда ты будешь хорошо меня видеть. Как ты поживаешь? Надеюсь, первый сорт. Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше. В середине марта я еду в Штаты; там меня уже начали рекламировать. Я совершенно затмила всех «свистящих женщин»! Не хочешь ли отобедать со мной в Гровеноре прежде моего отъезда? Если так, то зайди за кулисы, когда кончится чтение, чтобы известить меня.

Всегда твоя

Гонория Гетвелл-Трибкин».

Обедать с ней в Гровеноре! Она, кажется, совершенно забыла, что я её муж – её оставленный, покинутый муж! Это было письмо одного мужчины к другому, а она была моя жена – разъехавшаяся, но всё же жена. Обедать с ней в Гровеноре! Никогда! Ни за что! Дрожащими руками я вложил письмо опять в конверт и потом бросил взгляд на билет – «кресло в пять шиллингов». Праведное Небо! Я думал, что упаду без чувств на ковёр, – так велико было моё изумление и огорчение! Вот что я прочёл:

Принц-Голл Пикадилли

ЛЕКЦИЯ МИССИС ГОНОРИИ ГЕТВЕЛЛ-ТРИБКИН

Предмет: «О ЖЕЛАТЕЛЬНОСТИ МУЖСКОГО КОСТЮМА ДЛЯ ЖЕНЩИН»

Содержание:

1. Неудобство женской одежды вообще

2. Большие удобства, какими пользуются мужчины

3. Дешевизна, качество в прочность мужской одежды

4. Преимущества социального равенства

Лектор по надобности представит практические иллюстрации своей теории.

НАЧАЛО РОВНО В 8 ЧАСОВ ВЕЧЕРА

КРЕСЛО, 5 ш. ДЛЯ ОДНОЙ ПЕРСОНЫ.

Мужской костюм для женщин! Социальное равенство! Практические иллюстрации теории! О Боже! Я задыхался; я добрёл до кресла и упал в него, истощённый и подавленный изумлением. Идея «практических иллюстраций» особенно сбивала меня с толку. Я старался представить себе, что это означало, и не мог придумать. Я не мог представить себе, чтобы какая-нибудь «практическая иллюстрация» подобного предмета была возможна на публике. Будет ли у неё приготовлен на столе полный мужской костюм, и она будет брать одну вещь за другой и указывать на различные их достоинства? Будет ли она красноречиво описывать простоту мужской сорочки; быстроту надевания панталон; удобства жилета и грациозную лёгкость короткого пиджака? Будет ли она описывать, например, правильный способ надевания стоячего воротничка? Нет! Пусть она не пытается делать этого! Пусть она не коснётся этой главной причины мужских мучений! Мой собственный воротничок начал беспокоить меня, когда я подумал о нём, и поднялся до ушей. Полный дикой ярости, которая овладевает человеком, когда бельё беспокоит его, я бросился к зеркалу и несколько минут трудился, поправляя его, при чём лицо моё покрылось апоплексической краснотой, когда я старался расстегнуть петлю спереди и потом поправить пуговицу сзади. Будь он проклят! Наконец-то! Теперь воротничок был на месте; я вздохнул с облегчением, сел опять и впал в грустную задумчивость. Я не пойду обедать в Гровенор с моей чýдной женой (все говорят, что она чýдная женщина, и я не отрицаю этого), нет, не пойду! Но следует ли мне идти слушать её лекцию? Этот вопрос мучил меня теперь. Может быть, это будет благоразумно с моей стороны; может быть, моё присутствие вызовет сожаление о тех днях, которые когда-то были. Ах эти дни! Издалека те дни нам милы ныне! Это звучит как поэзия, и я вспомнил, где я слышал этот стих. Нежная дева лет пятидесяти пела его как-то вечером у миссис Маггс голосом, напоминавшим грошовый свисток, в который нечаянно попала капля воды. Расчувствовавшись, я повторял про себя этот куплет:

«Бродили мы у ручейка, Журчавшего в долине. Любили мы… Издалека Те дни нам милы ныне!»

Ручейки могут журчать, в каких угодно долинах, но Гонория никогда не будет бродить около них, никогда! Она никогда не бродила и не будет бродить. Бродить и скитаться предстоит мне одному! Здесь я заметил, что мысли мои мешались. Встав, я положил письмо жены и билет в пять шиллингов в карман, решив больше не думать об этом. Но на самом деле я продолжал думать. Я думал так долго, что, наконец, не мог уже отделаться от этой мысли. «Предмет» этой ужасной диссертации – «о желательности мужского костюма для женщин» носился передо мной в воздухе. Я находил себя, с жадным любопытством глядевшим в окна портного, соображая, как тот или другой образчик мог бы подойти хорошенькой маленькой Джорджи, которая в июне этого года должна была стать графиней Ричмур. Потом я начал мечтать, как мне самому, жалкому и презренному представителю презренных мужчин, пойдут великолепные шёлковые материи и плюши, выставленные в окнах модных магазинов. Потому что, если женщинам так нравятся мужские костюмы, что они готовы носить их, то почему же, хотя бы в интересах торговли, не касаясь уже вопроса о контрасте, мужчинам не ходить в тренах и узких лифах? Всему суждено вывернуться наизнанку, решил я с грустью; очевидно, нашу планету столкнул с места какой-то демон беспорядка, и мы все вследствие этого стали эксцентричны и лишились рассудка. Во всяком случае, в моём мозгу проносился какой-то вихрь, и Бобби с длинными усами, по-видимому, знал это. Однажды я случайно встретился с ним. Он всё ещё был на реке, хотя была уже зима. Он расписывал и украшал внутренность своего дома-лодки какой-то эмалевой краской или чем-то в этом роде. Он больше обыкновенного казался похожим на героя грошового романа, и, разумеется, ему больше других были известны таланты Гонории как лектора.

– О, я бы непременно пошёл послушать её на вашем месте, – сказал он, медленно поднимая свои веки, что было его любимой уловкой, чтобы выказать длину своих ресниц и женскую нежность больших карих глаз. – Она ужасно умна, знаете ли; просто из ряда вон! Предмет её чтения также несомненно привлечёт публику. Если бы я не был теперь занят на реке, я бы тоже пошёл, непременно бы пошёл. Наверно, это будет очень забавно!

Бессмысленное животное! «Очень забавно!» Для меня? Думал ли он так на самом деле? Я думаю, что да. Он был совершенный идиот во всём, что не касалось его лодки, просто рыба! «Соскоблить с него чешую и сварить к обеду!» Эта нелепая, бессмысленная фраза опять зазвучала в моих ушах с такой же неотступной настойчивостью, как и в первый раз, когда она пришла мне в голову, и я поспешно и не особенно дружелюбно простился с ним. Уходя, он сказал мне, что я «завял», и мне показалось, что я заметил под его длинными усами улыбку насмешливого сострадания – улыбку, за которую я почувствовал к нему ещё большее презрение.

Наконец, после многих болезненных колебаний я решил присутствовать на лекции моей жены и после этого почувствовал некоторое облегчение. Я пробовал напустить на себя циническое равнодушие, что так легко удаётся некоторым людям, разочаровавшимся в своих жёнах. Но, к несчастью, я – мягкосердечный простак, и потребовалось бы слишком много времени, чтобы сделать из меня сухого и непреклонного делового человека. Я делал несколько попыток в этом направлении, которые так легко удавалось разбивать моему маленькому сыну одним ударом своего пухленького кулачка, одним звуком его замечательно несвязной болтовни на неизвестном языке. Но незачем останавливаться на этом; я знаю, что есть немало таких людей, как я, так что я не одинок в моём неразумии. Роковой вечер наконец наступил, и около половины восьмого я был так взволнован, что не мог спокойно идти в Пикадилли, не привлекая внимания прохожих своим несообразным поведением. Я чувствовал, что буду конвульсивно смеяться, жестикулировать и говорить сам с собой по дороге. Чтобы избежать неприятностей, я поехал в наёмном экипаже. Кстати будет упомянуть, что я говорил миссис Маггс и всем её домашним об этой лекции. Миссис Маггс плакала, Джорджи вздыхала; остальные члены семейства с усмешкой переглядывались между собой, но никто из них не хотел ехать со мной слушать красноречие Гонории. Предмет её лекции скорее пугал их, нежели привлекал. Я сказал так же Ричмуру. Он повёл плечами, был любезен по обыкновению, пожал мне руку с особенным жаром и сочувствием, но не сделал никакого замечания и не предложил поддержать меня в той пытке, какую я решился перенести. А это была действительно пытка для верного мужа – видеть, как его жена пользуется вульгарной известностью. Я от души сожалею о покинутых мужьях «профессиональных» красавиц и актрис любительниц; я могу понять их положение и глубоко им сочувствую! Я советую всем молодым людям, которые ещё не выбрали себе жены, не останавливать своего выбора на той, которая так или иначе выставляется пред публикой. Не женитесь на красавице, получившей приз за красоту; не берите Дульцинею из-за прилавка кабачка; не останавливайтесь на женщине, которая курит, играет на скачках, стреляет и предаётся всякому спорту, как сделал я в своём неведении; не отдавайте предпочтения женщине, изучающей анатомию и хирургию, которая знает названия каждой кости и мускула в вашем теле; короче, не женитесь ни на какой знаменитости, разве только она соединяется с бессознательной простотой, отличающей нежную женскую натуру, так же как истинного гения. Но незачем останавливаться и морализировать. Мне предстоит описывать страдания, которые я перенёс на этой незабываемой лекции «о желательности мужского костюма для женщин». Когда я подъехал к зданию Принц-Голла, я увидел многих мужчин и женщин, которые шли туда же. В числе последних я заметил несколько красивых бойких девушек того же типа, к которому принадлежала Гонория, когда я впервые с ней познакомился. Слышалось немало насмешек и хохота, особенно среди небрежно одетых, растрёпанных господ, которые, как после оказалось, были репортёрами из разных газет.

Был ли в числе их представитель «Daily Telegraph»? Не могу сказать наверное, но думаю, что был. Я не могу представить себе ни одного уголка на земле, в воздухе или в океане, где этот чрезвычайно отзывчивый орган не был бы представлен.

Я не мог найти своё кресло, но скромный молодой человек в поношенном платье и старых перчатках пришёл мне на помощь, взял мой билет и молча дал мне знак следовать за ним. Я повиновался в большом смущении. Я думал: известно ли ему, что я покинутый муж лекторши? Не оттого ли он так широко улыбался, показывая ряд чрезвычайно жёлтых зубов, когда я, пробормотав благодарность, пробрался в первый ряд кресел как раз напротив платформы. Мне казалось, что было слишком жарко, особенно для марта месяца. Старательно вытерев мой влажный лоб, я оглянулся кругом. Зал был полон, и сдержанный смех и хихиканье продолжались. Двое из господ с растрёпанными волосами, о которых я упоминал, уселись около меня по обе стороны. Они были толсты, я тонок, так что казалось, что я случайно оказался втиснутым между ними, как кусочек мяса в бутерброде на станции. Они, очевидно, были старые знакомые и переговаривались между собой за моей спиной. У одного борода пахла пивом, другой был пропитан запахом лука. Но я всегда был тихий и терпеливый человек. Я не хотел сойти с кресла, предназначенного Гонорией именно для меня, и никогда не умел бросать взоров негодования. Так что я продолжал сидеть спокойно, нервно просматривая «конспект лекции», который был повторением того, что значилось на билете, и со страхом ожидая появления моей жены.

Зал был теперь переполнен; какие-то подозрительные личности наполняли также хоры. Я после узнал, что их впускали по дешёвой цене – по три пенса с человека. Пробило восемь часов, и минута в минуту быстро выступил на платформу молодой человек и был приветствован взрывом криков и рукоплесканий. Я посмотрел на него с сомнением.

Я думал, что он вышел известить о том, что миссис Трибкин ещё не готова и появится через несколько минут; как вдруг он улыбнулся и дружески кивнул мне. Праведное Небо! Этот «молодой человек» и был сама Гонория! Я едва не лишился чувств от изумления. Гонория! Да! Это была Гонория, одетая совершенно как мужчина, в просторную пару из грубой шерстяной ткани; единственным отличием было то, что сюртук был полнее в груди и спускался несколько ниже колен. Я смотрел, смотрел, смотрел до тех пор, пока мне не показалось, что глаза мои выскочат из головы и упадут на пол! Рубашка с пластроном, стоячий воротник, галстук, жилет, панталоны, сюртук, – и она была вполне готова – представить из себя дуру! Да; это было как раз так. Говорю это со стыдом и негодованием. Если бы я не сидел на таком видном месте, я бы встал и вышел из залы. Я даже готов был сделать это, когда раздались звучные вибрирующие ноты её голоса, которыми она всегда отличалась. Смех и шушуканье прекратились. Наступила полная тишина.

– Милостивые государыни и милостивые государи, – начала она, – приветствую вас! Она приподняла свою шляпу и улыбнулась привлекательной улыбкой. (Я забыл упомянуть, что на голове у неё был настоящий «цилиндр» – с единственной целью, как теперь оказалось, «практически иллюстрировать» удобства мужского поклона.) – Вы видите, как я вас приветствую, свободно и безо всякой аффектации! Я не приседаю вам как молочница, неожиданно получившая лишний шиллинг, я не делаю также медленного реверанса, отступая назад как модная примадонна, которая хочет, чтобы её аудитория мысленно оценила достоинство её туалета, прежде чем оценить её голос. Я приподнимаю перед вами шляпу; я снимаю её совсем – это простое действие означает, что я с вами как дома, до такой степени дома, что не имею желания скоро уходить! (Новая улыбка, и «цилиндр» помещён на стуле, стоящем около неё, при громких аплодисментах и криках браво, вознаграждавших эту вступительную речь). Она поправила рукой свои стриженые волосы, подвинула поудобнее стол и с сосредоточенным видом переворачивала листки своей рукописи, давая публике время хорошенько рассмотреть её в свои бинокли и репортёрам – сделать заметки.

– Красивая женщина, не правда ли? – сказал своему товарищу шёпотом за моей спиной мой сосед, от которого пахло пивом.

– Не могу судить, – невозмутимо ответил другой, – надо бы видеть её в обыкновенном платье. У неё может быть красивая фигура, а может быть и нет. Этот костюм не даёт рассмотреть.

Они тихонько засмеялись и принялись за дело, записывая что-то в свои книжки, пока я рассуждал про себя, как долго смогу вынести это мучение. Я представлял себе, что вскакиваю с кресла и поднимаю руки с ожесточённым протестом против всей этой комедии, или же – и это казалось вероятнее при моём нервно напряжённом состоянии – я начинаю хохотать, хохотать так громко и долго, что меня сочтут за безумного и меня выведет вон тот молодой человек с жёлтыми зубами, в поношенных перчатках и передаст в руки полицейского. Если бы только я мог избавиться от этих репортёров! Но я не мог; я осуждён был изображать собой бутерброд – ломтик мяса между двумя ломтями хлеба – и моё злосчастие пожирало меня кусок за куском!

Через минуту Гонория начала, и я слушал, как человек слушает страшный вздор во время дурного сна. По поводу «неудобства женской одежды вообще» она изливала самые жестокие обвинения: о тяжести женского платья, которое стесняет движения нижних конечностей, о многочисленности и бесполезности юбок, о корсетах, стальных планшетках, панье, подушечках, пружинах, об открытых шеях и коротких рукавах; о длинных волосах, о тяжёлых косах, давящих на мозг, приколотых металлическими шпильками, которые царапают голову, или черепаховыми, которые ломаются; об узких лифах, которые неудобно застёгиваются в самых неподходящих местах: на боку, сзади, под рукой, на плече; о придворных тренах, их длине, тяжести, дороговизне и нелепости; о бриллиантах и других бесполезных украшениях; о букетах, которые обходятся дорого и причиняют затруднения; о веерах и аффектации, соединённой с их употреблением; о длинных перчатках с бесконечным числом маленьких пуговок, для застёгивания которых некоторые тратят не менее получаса времени (при этом я вспомнил, что Ричмур никогда не был так счастлив, как в то время, когда он с нежной заботливостью был занят застёгиванием множества маленьких пуговок на перчатках Джорджи; он так долго и охотно занимался этим и болтал при этом множество пустяков). Обо всех этих таинственных предметах и о многих других Гонория распространялась свободно и строго, выражая презрение к суетности, легкомыслию и полному отсутствию разумности у женщин, которые продолжают придерживаться такой глупой одежды.

– Простота, – сказала или скорее прокричала она, ударяя по своей рукописи, – простота и удобство – вот два главных принципа, с которыми должна сообразоваться одежда человеческого существа. Но с самых ранних периодов истории до наших дней род человеческий обнаруживал варварское стремление к излишеству в украшениях, которое в высшей степени гибельно для умственного прогресса. От традиционного фигового листка люди перешли, по сказанию Библии, к кожаным одеждам; затем постепенно последовали нелепые безделушки, как то: ожерелья, пояса и головные украшения, которые до нынешнего дня придают людям вид смешной дикости. Против этих-то бесполезных частей костюма женщины должны начать борьбу и таким образом сделать дальнейшие шаги к той славной стране свободы, границы которой они только что переступили!

Здесь она приподнялась с вызывающим видом и направила взгляд полнейшего презрения на меня! Да, я положительно уверен, что она имела в виду поразить этим взглядом именно меня, но он упал также на двух репортёров, которые нагнулись над своими книжками, сдерживая конвульсивный смех.

– Когда я перехожу к обсуждению, – продолжала она трагическим тоном, – второго отдела моего чтения, именно – о преимущественных удобствах, какими пользуются мужчины, вся душа моя возмущается против этого оскорбительного контраста! (Голос с хоров: «Слушайте, слушайте! Продолжайте, молодчик!») Почему, ради неба, почему, спрашиваю я, мужчины должны пользоваться большими удобствами? Они хвастаются своей физической силой! Надолго ли, желала бы я знать, хватило бы их физической силы, если бы они были обременены тяжёлыми платьями, какие носят женщины? Могли бы они ходить по двадцати пяти миль в день в женской обуви? Могли бы они играть в крокет и футбол в женском корсете? Нет! Таким образом совершенно очевидно, что они пользуются большей физической силой только благодаря соответственной одежде; они могут свободно двигать своими членами; они нисколько не стеснены в движениях; они могут выходить во всякую погоду, не опасаясь последствий. Однако нет никакого основания ни в законодательстве, ни в природе, почему бы они должны были пользоваться таким преимуществом. Усвоив себе мужскую одежду, женщины сохранят в значительной мере свою мускульную силу, что в высшей степени желательно. Все беспристрастные и передовые мыслители признают, что мужчины и женщины, рассматриваемые как человеческие существа, абсолютно равны. Поэтому необходимо уравнять всё, что ведёт к установлению ошибочно кажущегося различия между ними. В этом отношении вопрос об одежде – один из важнейших, на который необходимо обратить внимание. Теперь я попрошу вас, милостивые государыни и милостивые государи, посмотреть на меня. (Она беззастенчиво приблизилась к краю платформы.) Есть ли во мне что-нибудь непристойное? («Конечно есть!» – крикнул какой-то несдержанный голос с хоров; но он был заглушен шиканьем.) Мне совершенно удобно. Я хожу свободно. (Она прошлась мужской походкой несколько шагов взад и вперёд. Я откинулся в кресло и закрыл глаза.) Вот здесь у меня, – я снова открыл глаза, – различные удобные карманы, в которых лежат разные вещи, не перемешиваясь. (Я понял, что это была «практическая иллюстрация», и наблюдал её с грустным вниманием.) При этом я напомню вам, милостивые государыни и милостивые государи, что у женщин обыкновенно бывает всего один карман. («Ого, Гонория! – крикнул кто-то в дальнем углу, – а мужнины-то карманы забыла?») Жена моя не обратила внимания на это восклицание и продолжала с полным самообладанием: – Только один карман, которого едва достаточно, чтобы положить в него кошелёк, носовой платок и порт-карт. Тогда как здесь (она указала на левый борт своего сюртука) у меня папиросы – я, разумеется, курю; здесь (новый иллюстрационный жест) карточки, здесь платок, здесь кошелёк, здесь ключи и так далее. Для всего есть место, и всё на своем месте! Жилет, который на мне, сделан из мягкой ткани, обхватывающей фигуру, – он греет и не жмёт. Но ни одна женщина, которая не носила «мужских панталон» не может оценить всё их удобство!

Тут вся сдержанность аудитории пропала, и зала разразилась смехом. С хоров слышались шумные восклицания: «Ура! Верно, молодчик! Продолжай, продолжай!» Смех не прекращался несколько секунд. Репортёр, сидевший слева от меня, с пивной бородой, вытирая влажные от смеха глаза и в избытке весёлости наклоняясь ко мне, проговорил тихо: «Вот так комедия, не правда ли?»

Я взглянул на него грустным ледяным взглядом – я был слишком подавлен, чтобы чувствовать негодование, – но старался улыбнуться и кивнул в знак согласия. Он, по-видимому, был озадачен моим выражением, так как весёлость его исчезла и осталось только выражение удивления. Он подумал немного, потом его борода с запахом пива опять приблизилась к моему уху.