Моя чудная жена!

Я замолчал, чтобы перевести дух и, опустившись снова в кресло, стал упрямо смотреть в стену. Я опасался встретить насмешливый взгляд моей жены, чтобы не разразиться конвульсивным смехом, – смехом, который мог окончиться рыданиями, до такой степени я был выведен из обычной моей сдержанности.

– Фью-ю-ю! – и её громкий, протяжный свист заставил меня оглянуться на нее. Она вынула сигару изо рта и пристально глядела на меня. – Что с тобой, Вилли! Я никогда этого не делаю. Видишь ли, мне это вовсе не нравится. Я никогда не выхожу из себя, и ты будешь напрасно добиваться этого. Я вижу, что это значит. Ты потерял равновесие; тебе хочется поссориться со мной, заставить меня плакать, впасть в истерику, чтобы потом ласками опять успокаивать меня. Но это совершенно напрасный труд. Я не могу, решительно не могу впадать в истерику. Никогда не могла, с тех пор как выросла. Я могла бы крикнуть один раз, чтобы сделать тебе удовольствие, но я боюсь перебудить всех соседей! Теперь успокойся, будь благоразумен, и расскажи в чём дело.

Она говорила как добрый товарищ. Я взглянул на неё с недоверием.

– Гонория… – начал я, но моё возбуждение было слишком сильно. Я пробормотал: – Нет, нет! Это слишком! Я не хочу, я не могу успокоиться!

– Тогда ляг в постель, – сказала она, в виде утешения положив руку мне на плечо и глядя на меня снисходительно. – Что-нибудь у тебя не в порядке; может быть, печень болит – я вижу, как у тебя подёргивает один глаз. Тебе следовало давно выпить прохладительного питья и идти бай-бай! (Идти бай-бай! Глупая жеманница! Она, кажется, принимает меня за ребёнка!) Зачем ты сидел до сих пор и ждал меня?

Я с упрёком устремил на неё пристальный взгляд и был побеждён! Она была так красива, особенно когда бросила эту ужасную сигару. В ней было столько повелительной сдержанности; это серое бархатное платье так удивительно шло ей, и на полной белой шее висел бриллиантовый медальон, который я подарил ей в день нашей свадьбы. В этом медальоне был мой миниатюрный портрет. Мой портрет! Она носила его, эта стройная, красивая, молодая женщина носила моё жалкое изображение на своей груди! Внезапно гнев растаял и превратился в глупую чувствительность.

– Гонория, – слабо проговорил я, обнимая её за талию, – о Гонория! Если бы ты только любила меня!

Она наклонила свою голову к моей, ниже и ниже, пока губы её почти коснулись моего уха.

– Послушай, друг мой, – шепнула она доверительно, – ты можешь признаться и облегчить душу! Ты выпил коньяк, который я оставила на буфете?

Глава 4

Теперь, я думаю, нетрудно понять, что Гонория была такой женщиной, с которой не легко было столковаться. У неё не было воображения, не было ничего романтического, ничего чувствительного. Когда человек давал волю своим чувствам (как я в только что описанной сцене), она приписывала его понятное возбуждение или несварению желудка, или нетрезвому состоянию. Прилив страсти, переполненное человеческое сердце и всё подобное было, по её мнению, принадлежностью того «вздора и мусора», которым были наполнены романы Вальтера Скотта, Теккерея и Диккенса или, ещё хуже, напоминало поэзию. Если было на свете что-нибудь, что Гонория положительно ненавидела, это была поэзия. Она всегда засыпала на пьесах Шекспира. Единственный раз когда я видел, что она искренне смеялась в театре, был при исполнении Ирвингом Макбета. Она смеялась беззвучно и конвульсивно. Когда знаменитый артист испускал вздох или стон, у неё, казалось, делались спазмы. Но сама пьеса не тронула её ни на йоту.

Возвращаясь домой, она покойно развалилась в карете и, пробуждаясь от дремоты, когда мы подъехали к дому, она внезапно спросила:

– Скажи мне, Вилли, что сталось с тем стариком, который был вместе с Ирвингом в картонном замке? Я его больше не видала. Не правда ли, это странно? Не пропустили ли они по ошибке часть пьесы?

Тут я догадался, что она вовсе не поняла главного мотива знаменитой трагедии – убийства короля Дункана. Я подробно и обстоятельно объяснил ей содержание пьесы. Она слушала терпеливо, а когда я кончил, она широко зевнула.

– Так вот в чём было всё дело! Мне это представлялось как-то неясно. Я думала, Ирвинг убил синего человека, который вылезал из-под пола во время обеда. (Она разумела тень Банко.) Он был страшно забавен! Знаешь, такого цвета как подмоченная серная спичка, которую нельзя зажечь, она только дымит и пахнет. Во всяком случае, это было бестолково – не разберёшь, кто убит, кто нет. Забавна была последняя схватка Ирвинга. Он будто из кожи вылезть хотел! Но он был убит в конце пьесы, не правда ли?

– Был, – отвечал я серьёзно.

– Воображаю, с каким аппетитом он ужинал после этого! Устанешь, поработав таким огромным мечом и всё напрасно. Подумай только, бить столько времени по воздуху. Страшно утомительно!

И она ушла спать, не сделав более ни одного замечания о величии, ужасе и пафосе самого страшного из шекспировских произведений, как будто она была деревянная женщина! Таким образом я знал, что у неё не было чувства, и, разумеется, я не был так глуп, чтобы ожидать от неё сочувствия, когда я был чем-нибудь раздражён или расстроен. Такие случаи бывали часто, но по некоторым причинам я сохранял наружное спокойствие и воздерживался от всяких жалоб. «Буду ждать терпеливо, – решил я, – дальнейшего развития событий».

События шли своим чередом, жена моя продолжала свой независимый мужской образ жизни, и я не делал ей более никаких замечаний. Наконец время, которого я ждал, наступило: у нас родился сын, замечательно прекрасный ребёнок (да, я знаю! ребёнок, особенно первый, всегда бывает «замечательно прекрасным» по мнению родителей; но наш ребёнок безо всякого хвастовства был действительно замечательно хорош). С рождением его ко мне вернулись счастье и надежда. Несомненно теперь, думал я с переполненным сердцем, теперь моя Гонория займёт настоящее положение и устыдится тех мужских привычек, которые лишают женщину естественной грации и нежности, нераздельных с достоинством матери. Я воспрянул духом. Я представлял свою жену совершенно другим, более милым существом, сохранившим свой блестящий ум и искреннюю веселость, но со смягчённым и более женственным характером. Я мысленно представлял себе, как она носит ребёнка на руках и мурлычет весь тот милый детский вздор, который мужчины, по-видимому, презирают, но который в глубине сердца они любят слышать. Я строил воздушные замки семейного счастья, которого не знал до сих пор, но которым – я искренне верил – мне суждено будет наслаждаться.

Нужно ли говорить, что мне суждено было разочароваться в моих надеждах, и я проклинал себя за то, что как сентиментальный осёл вообразил себе, что они могли когда-нибудь осуществиться! Гонория по-прежнему без времени уходила и возвращалась и, по-видимому, почти, если не совершенно, забыла о существовании нашего мальчика. Он, бедная крошка, был отдан на попечение кормилицы и няньки, двух толстых баб, которые поглощали пиво и говорили безграмотно. Когда малютка своими криками давал знать, что не всё благополучно в его младенческой карьере, что какая-нибудь булавка была не на месте или у него делались спазмы от неправильного питания, Гонория улыбалась и говорила мне безразлично:

– Вот маленький дикий зверь! Как он ревёт! Впрочем, это ничего. Может быть, он своим криком прогонит шарманщика.

В одном из таких случаев, когда надрывающие душу крики моего сына были так сильны что, казалось, могли приподнять крышу дома, я сказал:

– Не думаешь ли ты, Гонория, что лучше тебе пойти посмотреть, что случилось? Не хорошо оставлять малютку в полном распоряжении этих женщин.

– Почему не хорошо? – спросила она спокойно. – Они понимают его, а я нет. Он совершенная тайна для меня. Он кричит, когда я до него дотронусь, перегибается через спину и делает страшные гримасы, когда я только взгляну на него. Нянька говорит, что я неправильно держу его; мне кажется, невозможно держать его правильно. Он мягок как студень, его того и гляди раздавишь. Нельзя тронуть его пальцем, чтобы у него не сделался синяк. Попробуй сам! Вчера я думала позабавить его, свистнула изо всей силы в охотничий свисток и думала, что он расхохочется. Ничуть не бывало. Мы с ним совершенно не понимаем друг друга, не странно ли это? Я ему не нужна и он мне не нужен, так что нам лучше быть подальше друг от друга, право!

– Гонория, – сказал я (мы завтракали, и я в раздражении встал из-за стола), – у тебя нет сердца. Ты так жестоко и легкомысленно говоришь о бедном ребёнке. Ты не достойна быть матерью!

Она добродушно рассмеялась.

– Ты прав, Вилли; пусть это будет твой ребёнок! Я не достойна быть материю и не желала этого. Что ты смотришь таким медведем? Сделай милость, поезжай в Сити; нечего тебе сидеть и ворчать здесь. Не хочешь ли взять с собой и ребёнка? Я тебе сейчас велю уложить его. Это будет такой приятный, тихий компаньон для тебя по дороге в город!

Я поспешил удалиться. Я не находил слов возражать ей. Чтобы сорвать сердце, я, уходя, сильно хлопнул дверью, что, сознаюсь, было недостойно мужчины. Я отправился в свою контору в злобном настроении, и злоба моя не улеглась, когда, поворачивая за угол, я почти столкнулся с «мальчиком» с длинными усами.

– Так рад вас встретить, – сказал он со своей джентльменской выдержкой и изысканной манерой. – Надеюсь, вы поедете в нынешнем году в Шотландию вместе с миссис Трибкин?

Я посмотрел на него. (Ему было так прохладно и удобно в его белом фланелевом костюме.) Потом отвечал, несколько запинаясь:

– Мне неизвестно, чтобы миссис Трибкин вообще думала ехать в Шотландию. Я думаю… то есть я уверен, что наше… гм… моё желание провести лето в тишине на берегу моря, что будет полезно для здоровья ребёнка.

– О, – пробормотал «мальчик», – значит, я ошибся. Кто-то сказал мне, что она примет участие в большой охоте, поедет к миссис Стерлинг из Глин Руэча. Там собирается большое общество около двенадцатого числа.

– В самом деле? – сказал я насмешливо, так как злость моя увеличивалась ежеминутно. – Вы поедете?

Он посмотрел на меня удивлённо.

– Я? Конечно нет. Я здесь на реке.

– Вы, кажется, теперь постоянно на реке, не правда ли? – спросил я с саркастической улыбкой.

– Постоянно, – ответил он. – Не пожалуете ли вы и миссис Трибкин посмотреть на мой дом-лодку? Замечательно прочно и удобно устроено. Буду рад видеть вас в любое время!

– Много благодарен! – отвечал я, стараясь быть вежливым, как прилично светскому человеку. – Но мы теперь почти всегда дома: сын мой ещё слишком мал, чтобы ценить прелести речной жизни!

– О да, разумеется! – И в первый раз «мальчик» казался действительно удивлённым. – Это конечно не годится для… для маленького ягнёнка. А как он поживает? (С видом лицемерного участия.)

– Здоров и цветёт, – отвечал я с гордостью. – Такой прекрасный ребёнок…

– Да-да, конечно, – быстро перебил усач. – И Гонория… миссис Трибкин, я думаю, страшно привязана к нему?

– Ужасно! – сказал я, пристально всматриваясь в его замечательно красивую наружность. – Она вся поглощена им, поглощена сердцем и душой!

– Удивительно… я хотел сказать, восхитительно! – пробормотал ненавистный молодой лицемер. – Пожалуйста, передайте мой привет и напомните, что я здесь на реке.

«Так же, как напомню, что королева Анна скончалась, – думал я презрительно, смотря, как он смело проскользнул перед самым носом извозчичьей лошади и исчез на другой стороне улицы. – Он рыба, – говорил я себе, – рыба, а не человек. Соскоблить с него чешую и сварить к обеду, – повторял я мысленно, идя дальше, – соскоблить с него чешую и сварить к обеду!» Эта идиотская фраза застряла у меня в голове и повторялась всё снова в моих ушах с утомительным однообразием, из чего легко понять, что нервы мои были страшно натянуты и весь я был потрясён домашними тревогами, которые приходилось переживать.

Когда я вернулся вечером домой, я застал жену в самом весёлом настроении. Она сидела в мягком кресле, курила папиросу и читала газету «Truth».

– Я говорю, – воскликнула она, обернувшись, когда я вошёл, – вот потеха! Джорджи выходит замуж за графа Ричмура!

Признаюсь, я был удивлён.

– Как, Джорджи? – переспросил я недоверчиво.

– Да, Джорджи! – повторила моя жена с ударением. – Маленькая, худенькая, глупенькая Джорджи, которая гуся домой не загонит. Она будет настоящей графиней, подумать только! Боже мой, как глуп этот Ричмур, – он мог на мне жениться!

– В самом деле мог, Гонория? – холодно спросил я, снимая перчатки и в тысячный раз думая, как похожа она была на мужчину. – А ему было известно, что он мог достичь этого высокого счастья, если бы сделал предложение?

– Разумеется, он знал. – Она бросила газету и, поймав безобразного толстого мопса, принялась с жаром целовать его грязный мокрый нос. – Но никогда не хотел попытать счастья. Он ужасно чванный, знаешь, такой человек, который свысока относится к разбогатевшим американцам и не хочет иметь никакого дела с торговым миром. Он пишет книги и скульптирует.

– Что это за новое слово – «скульптирует»? – спросил я насмешливо.

– Право не знаю. Это значит, он делает бюсты и другие вещи из мрамора – не за деньги, знаешь ли, а просто для своего удовольствия. Он большой оригинал! Но подумай, что из всех женщин на свете он сделал предложение именно Джорджи, такой маленькой замарашке!

Я задумался над этим определением. Младшая сестра моей жены была действительно маленькая, но по совести её едва ли можно было назвать замарашкой! У неё были красивые глаза, не столько красивые цветом, сколько томным выражением нежности; у неё было миловидное нежное личико, которое приятно было бы целовать; очаровательная фигура маленькой феи и тихие располагающие манеры. В ней не было ничего особенно выдающегося, однако ей представлялась более блестящая партия, чем можно было надеяться бесприданнице с её положением. Гонория продолжала задумчиво:

– Да, он мог жениться на мне; а теперь подумай: какая разница! Посмотреть на меня и посмотреть на Джорджи! Трудно поверить, что мы родные сёстры!

– Да, трудно! – согласился я с затаённой улыбкой. – Ты держишь себя совсем иначе, чем она, Гонория. Например, она не курит!

– Нет, не курит, бедняжка! – Гонория бросила окурок папиросы и тотчас же закурила другую. – Она считает это чем-то ужасным.

– И я тоже, – сказал я с ударением. – Гонория, я тоже считаю это ужасным!

Она взглянула на меня с улыбкой.

– Я знаю, – весело согласилась она, – ты мне часто это говорил.

Некоторое время она курила молча, потом опять заговорила:

– Она начинала курить потихоньку; потом бросила. Теперь, Вилли, послушай, что я скажу. Я думала в последнее время о разных вещах и пришла к заключению, что нам надо договориться. Кажется, это современное выражение – договориться.

– О чём договориться, Гонория? – нервно пробормотал я.

– О брачном вопросе, – отвечала она. – Несомненно, что это была и есть совершенная ошибка!

– Наш брак был ошибкой, милая? – встревожился я. – Конечно, ты…

Она остановила меня лёгким движением руки.

– Я не хочу сказать, что считаю наш брак большей ошибкой, чем всякий другой, – продолжала она. – Ничуть. Я думаю, что всякий брак есть ошибка. Само учреждение ошибочно.

Я рассеянно глядел на неё. В моём уме смутно стал возникать длинный ряд старых номеров газеты «Daily Telegraph» (этого достохвального листка, колонки которого открыты для всяких обсуждений), и там вспомнилось мне крупное заглавие: «Есть ли брак неудачное учреждение?», сопровождаемое массой корреспонденции от передовых женщин и отсталых мужчин. Не принадлежала ли Гонория к первой категория, как я с вероятностью мог бы быть причислен ко второй?

– Само учреждение брака ошибочно, – повторила Гонория твёрдо. – Он привязывает мужчину к женщине и женщину к мужчине на всё время их земной жизни, не обращая внимания на последствия. А это не годится. Беднягам может наскучить идти постоянно щека к щеке по одной и той же старой дороге, и для них нет другого средства избавиться от этого, как одному или другому сделаться негодяем. Нет другого выбора. Возьми, например, нас с тобой. Тебе нужна перемена и мне нужна перемена. Кажется, ясно!

Пришло время высказаться мне как мужчине. Я так и сделал.

– Я желаю перемены, Гонория, – сказал я кротко, – желаю самым настоятельнейшим образом; но не такой перемены, на какую ты намекаешь. Я желаю перемены в тебе самой. Я желаю видеть женственную сторону твоей природы, деликатность, мягкость, нежность; я уверен, всё это есть в твоём сердце, если бы ты только дала волю этим лучшим качествам, вместо того чтобы скрывать их под личиной мужского поведения, что, как я уже нередко говорил, вовсе тебе не идёт и сильно огорчает меня. Я страдаю, Гонория, больно страдаю, когда вижу и слышу, как ты, моя жена, передразниваешь манеры, привычки и жаргонный разговор мужчин. Для женщины не унизительно быть женственной; её слабость сильнее всякой силы; её кротость утишает гнев и водворяет мир. На своём настоящем месте она служит добрым гением для мужчин: её добродетели заставляют их стыдиться своих пороков; её простота обезоруживает их коварство; её вера и правда внушают им возвышенные, благородные стремления. Гонория, милая Гонория! Я знаю, что теперь многие женщины ведут себя так же, как ты, и не стыдятся этого, не видят в этом ничего дурного – они посвящают время охоте и рыбной ловле, стреляют, курят, держат пари, играют на бильярде, стараются равняться с мужчинами во всяком спорте и грубом времяпрепровождении, но, поверь мне, ничего доброго не может выйти из этого уничтожения преград между полами; никакой пользы не может быть для такой великой страны, как наша, если женщины отбросят свою деликатность и сдержанность, а мужчины откажутся от старых обычаев рыцарства и почтительности! Нет, Гонория, это не согласуется с законами природы, а то, что противоречит закону природы, со временем неизбежно приведёт к дурному. Это будет печальным, гибельным днём для Англии, когда женщины захотят во всем сравняться с мужчинами, потому что мужчины, даже лучшие из них, имеют дурные животные страсти, низменные желания и порочные наклонности; грустно было бы видеть их отражёнными в женщинах, которых они инстинктивно желают уважать. Верь мне, милая, я говорю от души. Удели мне немного той самоотверженности, которая с таким блеском проявляется в женщинах во времена болезней или горя! Будь настоящей женщиной, Гонория; брось курить и играть на скачках и позволь мне найти в тебе добрую жену, которая ободряла бы и утешала меня в жизни! Ты мне дорога, Гонория; я хочу видеть в тебе всё лучшее, я хочу… – здесь голос мой оборвался. Я был действительно взволнован; глупый спазм сдавил мне горло, и я не мог продолжать. Гонория тоже была серьёзна. Она слушала с изумительным терпением. Вынув папиросу изо рта, она стряхнула с неё пепел и задумчиво смотрела на неё.

– Дело плохо! – сказала она наконец, с коротким вздохом. – Очень плохо! Мне право страшно жаль тебя друг мой! – И она протянула мне руку с такой чисто мужской искренностью, которая не поддаётся описанию. Я пожал её руку; я поцеловал её, при этом она быстро её отдернула.

– Не надо этого, – засмеялась она. – У меня делаются судороги. Факт, уверяю тебя! Не могу переносить этого! Теперь слушай, Вилли. Дело ясно как день. Ты женился не на той сестре!

– Женился не на той сестре! – повторил я, озадаченный.

– Конечно так, старый ты простофиля! Когда у тебя был выбор, тебе следовало жениться на Джорджи. Она сидела бы у тебя на коленках, ты обнимал бы её, а она своими пальчиками завивала бы тебе волосы и целовала кончик твоего носа. Воркующий голубок и невинный ягнёнок – всё вместе. Вот что тебе нужно было и чего тебе не достаёт, бедный друг мой! Я не голубка и, уж конечно, не ягнёнок. Я… как бы тебе сказать, – она улыбнулась, – я блестящий образчик женщины будущего; а тебе, друг мой, нужна женщина прошлого. Не правда ли, что я вполне верно определила это?

Я откинулся в кресле с подавленным вздохом, и она продолжала:

– Видишь ли, Вилли, ты хочешь чтобы я изменила свою природу, чтобы со мной совершилось такое же превращение, как в театральной пантомиме, где старая ведьма вдруг превращается в маленькую фею, повисшую на кончике радуги. Это очень хорошо на сцене, но этого не бывает в реальной жизни. Ты знаешь, я воспитывалась в школе в Брайтоне? – Я сделал утвердительный знак, не понимая, что она хочет этим сказать. – Там, в числе других искусств, мы учились верховой езде; учитель наш давал нам также уроки курения, бесплатно. Факт! Мы все учились этому, сначала, конечно, потихоньку, так же как он потихоньку ухаживал за нами и приучал нас кокетничать; но скоро мы сделали большие успехи в обоих искусствах. Нас было там пятьдесят девиц, и все мы курили, где только было можно. После того мы съедали массы душистых конфет, чтобы заглушить табачный запах и никогда не попадались. Брайтонские школы, как ты знаешь, не отличаются строгостью; девицы там делают что хотят и нередко попадают в беду. Но это отклоняет нас в сторону. Дело в том, что я привыкла курить в школе, а когда вернулась домой, я встречала немало женщин, которые тоже курили; я не отставала от них, пока привычка не стала второй натурой. Ты так же безуспешно будешь убеждать прачку, чтобы она рассталась с чаем, как и меня, чтобы я бросила мою сигару.

– Разве это одинаково дурно? – заметил я.

– Да; одинаково дурно, или одинаково хорошо! И она весело рассмеялась. – У тебя не было прежде таких упорных предрассудков, Вилли! Ты сам много курил; вспомни!

– Но, Гонория, я дело другое… – начал было я.

– Извини меня, – перебила она улыбаясь: – этого-то я и не могу понять! Я не понимаю, почему должна быть разница между обычаями мужчин и обычаями женщин.

– Боже мой! – воскликнул я, выпрямляясь и говоря с некоторым оживлением: – Неужели ты будешь утверждать, что женщины способны делать всё, что делают мужчины? Можешь ли ты представить себе, что женщины дерутся на войне. Могут ли они поступать во флот? Могут ли прокладывать рельсы, строить мосты, рыть каналы? Могут ли они бить камни на шоссе, сидеть на козлах извозчичьих экипажей, управлять омнибусами? Могут ли они сделаться носильщиками тяжестей? Будут ли они рыть колодцы и проводить телеграфные провода? Я говорю, Гонория, что это безумие, эта мания стараться во всём сравнять женщин с мужчинами так же бессмысленна, как и неестественна, и может повлечь за собой только бедствия нации, так же как и отдельных лиц!

– Какое же место ты отводишь женщине, – спросила Гонория, – если она не равна мужчине (с чем я не согласна)? Что, она ниже или выше мужчины?

– Она ниже мужчины по физической организации, – отвечал я с жаром, – она ниже в отношении грубой силы и выносливости; ниже также, когда дело идёт о составлении отдалённых планов и приведении их в исполнение; её ум слишком быстр, слишком впечатлителен и подвижен для той определённой и упорной настойчивости, которой отличались великие изобретатели и исследователи. Но, Гонория, женщина (если только она верна своей природе) бесконечно выше мужчины по деликатности и такту, нежной симпатии, высокой самоотверженности и божественной чистоте. Говорю божественной, потому что, когда она «прозрачна как лед и чиста как снег», то, хотя бы она и не избегла клеветы негодяев, она всегда будет вызывать восторженную почтительность тех людей, которые достаточно знают худшую сторону света, чтобы научиться ценить эти ангельские и царственные качества. По сравнению с мужчиной женщина и выше и ниже его в одно и то же время, – это сложная и прекрасная загадка, очаровательная шарада, которую лучшие из людей не желали бы никогда вполне разгадать; они предпочитают оставлять кое-что в тени, нечто таинственное и вечно священное, сокрытое от грубых взоров любопытной толпы!

Гонория прервала моё красноречие.

– Всё это звучит очень хорошо, – сказала она, – но, говоря откровенно, не выдерживает критики. Ты говоришь так, будто бы все мужчины были странствующие рыцари из романов; но ведь этого нет на самом деле. Большинство мужчин очень дурны, и если женщины так же дурны, то ведь сами мужчины делают их такими! Посмотри только на них! Ты говоришь о курении, – да ведь они сами всегда курят, да ещё из грязных трубок и скверный дешёвый табак; что касается их восхищения всеми этими женскими качествами, которые ты расписываешь, они и знать их не хотят! Они будут бегать за танцовщицами гораздо охотнее, чем скажут вежливое слово порядочной женщине; они будут толпиться вокруг женщины, которая приобрела известность тем, что её имя связано с каким-нибудь ужасным бракоразводным процессом, и пройдут мимо хорошей девушки, которая никогда ничем не ославлена.

– Не всегда, – перебил я с живостью. – Ты видишь пример в собственной сестре, которая выходит замуж за графа Ричмура.

– Это правда, – сказала моя жена. Она встала с кресла, отряхнула своё платье и бросила окурок папиросы. – Но ведь он исключение, очень редкое исключение из общего правила. А всё-таки, Вилли, я не могу перемениться, так же как леопард не может изменить свою кожу, как сказано в Библии. Я продукт века, в который мы живем, и я тебе не нравлюсь!

– Ты мне нравишься, Гонория… – начал я с жаром.

– Нет, не совсем! – повторила она настойчиво, и в глазах её блеснула насмешка. – Я обещаю тебе хорошенько обдумать положение дела и посмотреть, что я могу сделать. А пока ты не будешь больше видеть «мальчиков», если они тебе неприятны.

– Они не то чтобы неприятны, – пробормотал я, – но…

– Я понимаю: хочешь, чтобы твой дом был для тебя. Я их живо вытолкаю. Я с ними могу видеться в других местах; нет надобности, чтоб они ходили сюда часто.

– В других местах? – спросил я с удивлением. – Где же, если не здесь?

– О! мало ли есть мест, – отвечала она смеясь. – На реке, в Гровеноре, Горлингаме – множество есть мест, где мы прежде встречались.

– Но допустим, что я не соглашусь, Гонория, – сказал я. – Допустим, что я не одобряю, чтобы ты встречалась с «мальчиками» во всех этих местах?

– Ты не будешь таким старым гусём, – весело возразила она. – Ты знаешь, что это безобидно; ты знаешь, что я не допущу ничего низкого, знаешь?

Она смотрела мне прямо в глаза своими ясными, правдивыми, лучистыми глазами.

– Да, я знаю, Гонория, – сказал я мягко, но серьёзно. – Я совершенно уверен в твоём достоинстве и твоей честности, милая моя, но есть такая вещь, как общественные толки; если ты будешь везде появляться с этими молодыми людьми, это даст повод к насмешкам и сплетням.

– Нисколько, – отвечала она. – Множество женщин делают то же самое. Я не встречала ни одной замужней женщины, которая хотела бы казаться prude3 в наши дни. А «мальчиков» своих я не могу совсем бросить, – знаешь ли, для них это было бы очень тяжело! Ну, полно же дуться, Вилли. Развеселись! Я уже сказала тебе, что всё хорошенько обдумаю и посмотрю, что можно для тебя сделать.

В эту минуту из детской донёсся страшный крик, извещавший о страданиях маленького Гетвелл-Трибкина.