нь - Ян

— На! — решительно отвечает женщина и закрывшись простыней вскакивает с кровати. Молодая, кареглазая, русоволосая, вся растрепанная, полная. Она прикрывает отступившего к ней маленького вьетнамца могучей грудью и сурово спрашивает:

— Чего надо?

Угрожающими матерными криками объясняю чего. Женщина смеется, вьетнамец облегченно улыбается, Инь за моей спиной хватает меня за руки.

— Ну ты и дурак! — дает мне лаконичную и предельно точную характеристику женщина и поправляя спадавшую простынь, объясняет:

— Подружка твоя, по графику в ночную смену на комбинате работает.

— Я никого не заставлять, — оправдываясь, лепечет индокитайский коммунист.

— Нет… нет… не бить, не надо, — лопочет за моей спиной Инь пытаясь удержать меня за руки.

— О! — радостно хохоча, восклицает женщина, — да у них тут любовь!

И представляется:

— Меня Женя зовут

— А у тебя с этим, — злобно киваю в сторону вьетнамца, — тоже любовь?

— А то как же, — рассудительно отвечает Женя.

— Что наших парней уже мало? — язвительно всё еще продолжая злиться, раздраженно повышенным тоном выкрикиваю я.

— Мало, — ничуть не смущаясь, признается Женя, — у нас на комбинате мужиков раз, два и обчелся, и те все бабами избалованные, а тут — она движением руки показывает в сторону своего щупленького любовника, — самое то.

— Русские девушки сильные, добрые, красивые и горячие, — дает лестную характеристику своей подружке вьетнамец, и гладит ее по плечу.

Простынь у Жени сползает, одернуть ее она не успевает или делает вид, что не успевает и я с удовольствием и вожделением разглядываю ее фигуру. Таких женщин Кустодиев любил писать. Зрелая вся налитая женской мощью красота. Красота зовущая и ждущая мужика в надежде на простую плотскую любовь, детей и брачные узы. Инь изуверски щиплет меня за руку, от боли я морщусь, а Женя чуть улыбнувшись, опять набрасывает на себя простынь.

— Давно с зоны откинулся? — спрашивает меня Женя.

— Меня в армию забирают, — обижаюсь я.

— Да? — легонько удивляется она, — а по морде так чистый уголовник, бритый и наглый.

— Янь бить американ, — гордо заявляет Жене, Инь. И смотрит на нее с явной неприязнью, а на меня с гордостью.

— Ясно, — вздыхает Женя, спрашивает меня:

— Решил вдоволь поблядовать? — не дожидаясь ясного для нее ответа, рассудительно без малейшего осуждения добавляет, — что ж… тоже дело

— Ну мы пойдем, — обрываю я разговор, чувствую как Инь тянет меня руку к выходу.

— А посидеть выпить и закусить? — доброжелательно предлагает Женя.

— Милости просим, — отчетливо и правильно выговаривая русские слова, поддерживает ее предложение хозяин.

Жрать опять захотелось, от выпивки я тогда редко отказывался, и не обращая внимание на явное неудовольствие Инь, с благодарностью принял любезное приглашение:

— Ну если пожрать и выпить, — обратившись к вьетнамцу согласился я, — то давай.

Водка была русская, а холодная закуска состояла из тех самых разносолов, что еще вечером я вручил вьетнамцу, в качестве подарка.

— Смотри как у них, — с легкой грустью и завистью говорит уже накинувшая махровый халатик Женя, кивая на уже накрытый и заставленный тарелками стол, — в магазинах "шаром покати" а тут и осетрина и копченая колбаса и сыр. Ловкий они народ все из-под земли достанут

Женя словесно грустила, а полным бедром все прижималась и прижималась, мы рядышком сидели. Жаром от нее так и несло. Инь сердито посмотрев на Женю, жестом предложила мне поменяться с ней местами.

— Смотри-ка, ревнует! — рассмеялась Женя и сама отсела на соседний стул. Инь тут же уселась на ее место и стала заботливо подкладывать мне в тарелку закуску.

— Кушать, кушать, — приговаривала она.

— Хорошая девчонка, — вздохнула Женя.

— Советский союз — Вьетнам, братья. За дружбу! — провозгласил тост вьетнамец.

Привычки спать с братьями у меня не было, я для этого женский род предпочитаю, считать Инь своим братом отказываюсь. А так ну почему бы и не выпить?

— За вьетнамский народ, — предложил ответный тост я.

Смешные тосты, правда? Но от слов водка не скисает, а потом говорили мы в общем-то искренне. Все-таки было самое начало восьмидесятых, еще не все советские понятия окончательно излохматились.

После выпитого вьетнамца явно потянуло на сантименты. То ли русский воздух которым он надышался сказался, то ли это общая интернациональная черта всех подвыпивших мужиков, но вьетнамец полез в шкаф и достал альбом.

Пока я с отменным аппетитом лопал всё, что заботливо подкладывала мне тарелку Инь, азиат пустился в воспоминания. Принятый алкоголь на чистоту его русской речи не повлиял, просто он стал говорить медленнее.

— Это я, — показал мне вьетнамец на фотографию.

Маленький щуплый солдатик, держит в руках АК-47. Рядом с ним такие же почти неотличимые от него по виду солдатики, маленькие узкоплечие так похожие на детишек одетых в военную форму.

— Это её старший брат, — кивнув в сторону Инь, показывает мне на стоящего в центре мальчугана с оружием, вьетнамец.

— Убивать… убивать… мой брат американ убивать… — с исказившимся лицом закричала Инь. Сидя рядом со мной она тоже смотрела на фото.

— Ее брата убили американские солдаты, — пояснил вьетнамец.

Честно говоря я растерялся, не знал, что и сказать. Война в Индокитае для меня была абстракцией. Не моя война, чужая. Не трогала она меня совершено, даже кинохроника показывающая американские бомбардировки, оставляла в общем то безучастным.

— А еще родственники у тебя есть? — помолчав, спросил я Инь. Она не поняла. Вьетнамец перевел. Инь ответила:

— Брат два… маленький, сестер один совсем маленький… папа не двигаться сильно болеть… мама есть…ждать мой дома… я им помогать… кормить… я тебе показать…

Инь убежала в свою комнату, а вьетнамец перелистывая страницы альбома и показывая черно-белые явно любительские фотографии рассказывает.

Сбитый самолет. Вокруг мертвые тела одетые в американскую форму. Это вьетнамские зенитчики сбили "Б-52" бомбардировщик, который сбрасывал смерть на их землю. Экипаж судя по всему не успел катапультироваться. Поднявший руки вверх американский солдат. Молодой парень, рваная форма, испуганное лицо, взят в плен. Группа южно вьетнамских повстанцев идущих друг за другом по джунглям. Отряд Вьетгонга идет на боевую операцию по тропе Хо Ши Мина. Сожженная напалмом вьетнамская деревня. Убитые люди, обугленные тела мужчин, женщин и детей. Армия USA учит чужой непокоренный народ своей демократии. Очень доступно объясняет, что означают на практике: "права человека". Последнее фото: мой собеседник в форме капитана. 30 апреля 1975 года Сайгон пал. Капитуляция Южного Вьетнама. Конец войны и выстраданная победа.

Четырнадцать лет войны и это только с американцами. Результат? С 1961 по 1975 у вьетнамцев погибло примерно миллион солдат Национального фронта освобождения Южного Вьетнама и армии Северного Вьетнама, а также более полмиллиона мирных жителей. Еще несколько миллионов человек получили ранения, около десяти миллионов остались без крова.

— Ты офицер что ли? — разглядывая последнее фото и непритворно удивившись, спрашиваю я

— Да, — гордо отвечает щупленький азиат, — теперь работаю в партии!

Странно все как-то, совсем мне не понятно. Коммунист и если верить фото и рассказам боевой офицер, а сам тут сутенером подрабатывает. Или врет всё? На жалость давит. Хотя ему то какой в этом смысл? Я же бестолковый призывник и никакой выгоды от меня не получишь. Так зачем ему врать?

— Слушай партиец хренов, — разозлился и повысил голос я, — а какого спрашивается…? Ты тут своими девками торгуешь?

Яркий желтый электрический свет от лампы, темно желтое как медь узкоглазое лицо вьетнамца, чье имя я все никак не запомню, сидящая рядом с ним русская красавица Женя, на столе початая бутылка водки, закуска в тарелках и тягостное недоумение тишины.

— Не понимаешь? — в упор смотрит на меня чужой человек, тихо старается объяснить, — Мы сильно бедные, у нас же ничего нет! Девушки сами для своих родных стараются, помочь им хотят. Это, — он сделал выразительный жест руками обозначающий известные телодвижения при половом акте, — ничего не значит, плохого в этом нет.

— Нет?! — кривлю я свое лицо в брезгливой гримасе, — твоих землячек во все дыры здесь сношают, а ты мне тут дурочку строишь и песни поешь.

— Ишь, какой благородный, — вмешивается в разговор Женя, морщатся в едкой насмешке ее губы, — Ну прямо прынц! А скажи-ка мне прынц, ты то какого хрена здесь делаешь?

— Тоже что и ты! Только активно и сверху, — злобно парирую я ее выпад.

— Тогда, — усмехается Женя, — мы-то чем лучше?

А действительно чем? Мы просим, они добровольно дают, все по-честному. Только от такой "чести" блевать хочется, и на себя тоже, если уж на то пошло.

— А что так заработать нельзя?

— Ты умник! — нахмурилась Женя, — А знаешь, сколько девчонки на комбинате получают?

— ?!

— Ученица восемьдесят рублей, когда разряд присвоят то сто двадцать, не зажиреешь на такие-то деньги. Твоя подружка только месяц как приехала ученицей пашет. Этих денег тут еле-еле на жизнь хватает. А дома у нее семья голодная да раздетая, вот она ради них раком перед тобой и встает.

От откровенной грубости я поморщился, хотя после работы на флоте сам тогда почти одним матом говорил. Да и не от слов мне неприятно стало, от правды.

— Плохого нет, — опять говорит азиат

— Плохого нет, — машинально как эхом повторяю я за ним, спрашиваю:

— А скажи-ка мне товарищ коммунист, вы за это воевали? За то что бы ваши девушки у нас проститутками подрабатывали?

— Ты не понимаешь, — еще тише повторяет вьетнамец, — знаешь как они радуются когда их для работы в этой стране отбирают? Ты же не знаешь…

Да не знаю! И не хочу знать! Не хочу понятно вам? А придется узнать, придется. Увижу и я, как горят чужие дома. Будут и у меня полуголодного солдата, просить хлеба афганские дети. Услышу как ревут заходя на боевой вираж военные вертолеты. Навсегда запомню, как в подбитой машине сгорая заживо будут кричать мои товарищи. Будут и по мне стрелять. И я… Я тоже буду стрелять. И похуже афганской войны кое-что увижу. Развал СССР. И вот уже на нашей земле взрываются и горят дома, просят милосердия голодные дети. И одновременно со всем этим проституция, самая страшная — проституция мыслей, почти поголовная от политиков и бизнесменов, до заурядных обывателей. Из этой проституции, продажный секс, это еще самый невинный ее вид. И отвратительное ощущение поражения, проигранной без единого выстрела войны. Все будет, все пойму. Но это потом, а пока…

Прибежала радостно-оживленная Инь передала мне фотографию сама рядышком села прижалась ко мне и тоненьким пальчиком стала показывать и курлыкающим голоском объяснять кто есть кто. Показывай не показывай, все равно не запомню. Понимаешь? Не надо это мне. Я через несколько дней уйду из твоей жизни. Мое место займет другой. Тебе же надо помочь тем кто изображен на этом фото. Тем кого ты мне показываешь.

— А как-то по-другому нельзя, а? — тихонько и сильно смущаясь, спрашиваю я вьетнамца, — ты же вроде как с братом ее воевал, мог бы и помочь…

Инь не понимая и ожидая перевода смотрит на своего соотечественника, тот молчит, а может просто слова подбирает. Женя вместо него ответила:

— Можно и по-другому, — с вызовом смотрит она на меня и неприятной насмешкой звучит ее низкий голос, — вот возьми и женись на ней, о семье ее позаботься, вот она и не будет перед каждым ноги раздвигать, только перед тобой и сразу станет совсем примерной девочкой

От неожиданности я аж поперхнулся, Инь старательно заколотила кулачком по моей спине, не больно, но чувствительно. Жениться? Нашли дурака?! Представил как знакомлю Инь со своими родственниками, потом вешаю ее на шею своим родителям, а сам ухожу служить на два года. Расхохотался. На мой смех и Инь вся разулыбалась, а Женя:

— Не регочи идиот, — оборвала она меня, — смешно тебе? А раз так смешно то и не лезь со своими "умными" мыслями и не учи как других жить. Сопляк ты ещё! Понял?!

Наверно в первый раз передо мной встала теоретическая проблема абстрактного гуманизма, применительно к конкретной ситуации. То есть я как и каждый нормальный человек хочу чтобы всё и желательно во всем мире было хорошо, но лично сам для этого делать ничего не буду. Я что крайний что ли? Уж как нибудь и без меня это все решится. Осуждаете? Ну а вы лучше? Может и лучше, а я вот такой. Из в принципе не решаемой пока теоретической проблемы был найден чисто русский практический выход:

— Ладно! — предложила Женя, — давайте еще выпьем что ли…

Выпили, и еще, и еще. Инь только пригубливала от своей рюмки, а я хлебал от души, по-полной. Водочка помогла, сняла все вопросы. Чего там, башку себе ломать? Жрать — есть, выпить — есть, на всё готовая баба — есть. Чего же тебе еще от жизни то надо? Только все равно как-то муторно на душе было. Я ведь тогда несмотря на работу матросом на флоте и достаточно большой опыт, был в общем то книжным мальчиком, типичный маменький сынок. Странно? Вовсе нет, если подумать. Просто жизнь тогда делилась на туманно прекрасное будущее и несущественное настоящее. В этом настоящем заботливо подкладывала мне на тарелку закуску Инь, полез в шкаф за очередной бутылкой хозяин комнаты, и ненароком прижималась ко мне то бедром, то полной грудью Женя. Все как в тумане, и плывет, плывет перед глазами стол, и женщины, та что прижимается и другая, что встревожено смотрит на меня и старается увести.

— Идти… идти… — тянет меня за руку Инь

— Отстань! — отталкиваю девушку, — отстань, говорю, — и с пьяной дурью кричу девушке:

— Пошла ты на х…

Качается передо мной чужое широкоскулое лицо, тревогой мерцают узкие темные глаза и все тянет меня девушка:

— Янь… идти… идти…

Ты чего раскомандовалась? Ты вообще кто такая? Пьяной обидой на девушку, что завтра уже будет с другим, заливается душа.

— Ты б…ть! Проститутка! Отстань от меня, пошла на х… — захлебываясь своей обидой кричу я.

Толкаю девчонку и ухожу. Потом пьяно шатаясь иду по лестнице общаги, под руку держит меня Женя и затылком даже сквозь пьяную муть чувствую взгляд Инь. Дальше пру на автопилоте. Очнулся только когда уже на ночной пустынной улице тормознул меня ментовской патруль.

— Откуда и куда? — с подначкой спрашивает мент.

— Из п…ды и прямо в красную армию, — с пьяной удалью отвечаю я.

— Веселый, — резюмирует второй мент.

— Ну шутник, сейчас в вытрезвитель, — ласково обещает первый патрульный, — там тебе и п…ы дадут и в красную армию сводят. Пошли!

— Может у тебя документы есть? — лениво, так просто для порядка, спрашивает второй.

Достаю из нагрудного кармана рубашки военный билет и повестку, сую бумажки менту: На смотри.

— Точно его в армию забирают, — посмотрев документы, говорит первый мент и уже совершенно другим тоном сочувственно спрашивает:

— Что пацан, последние деньки гуляешь?

— Ага гуляю!

— Так давай, мы тебя домой отвезем, — добродушно предлагает мент, — а то в таком виде не ровен час… Ты где живешь?

Называю адрес, под "белые руки" менты запихивают меня в патрульный УАЗик. В машине спертый прокуренный воздух, духота и я отключаюсь.

Потом смутную слышу разноголосицу: