нь - Ян

— Я буду звать тебя Инь, — окрестил я свой кошмар, и по-дружески потрепал ее по плечу.

Польщенная новым именем Инь захлопала в ладошки и потянула меня обратно за стол. Выпили, потом еще раз, потом еще и практика в который раз опровергла теорию. Когда много выпьешь водки, а тем более самогона, то не то что не бывает некрасивых женщин их вообще не бывает. Выпив как следует и даже больше, я отрубился прямо за столом.

Еще не мертв, но уже и не жив. Вот так я себя ощутил когда очухался. Голый лежу в чужой постели и умираю.

О! Как ты мучительна русская национальная пытка — похмелье! Зовешь смерть как облегчение от мук, но она не приходит. Так вот он какой, наш русский ад! Каждый раз по грехам своим туда попадаем, а всё мало нам, всё не хватает, снова и снова туда проваливаемся, попав опять зарекаемся не пить, не грешить, а потом по новой, по бесконечному кругу страданий.

С трудом встаю, шатаясь иду, на столе бутылка с пивом, и послание от верных друзей:

"Поднять тебя не смогли. Если оклемаешься, то встретимся вечером"

Бросаю на пол заляпанный маслом клочок бумаги исписанный размашистым и явно похмельным почерком. Открываю бутылку с пивом выпиваю животворный напиток залпом и чувствую: буду жить! Осматриваясь по сторонам ищу одежду. Брюки, рубашка, пуловер аккуратно повешены на спинку стула. Все выстиранное, выглаженное, без следов водки, крови и блевотины. Обоняю какой то странный запах, провожу ладонью по лицу, рассматриваю и вынюхиваю результат — какая то желтоватая мазь. Нахожу зеркало и рассматриваю свою физиономию: "Свет мой зеркальце скажи, да всю правду доложи…" Опухшая, обритая, похмельно — противная морда юного пропойцы украшенная синюшными разводами кровоподтеков угрюмо смотрела на меня из зеркала.

Быстро одеваюсь и ухожу. Всё, с меня хватит. Теперь только сухое вино в малых дозах и романистические вздохи на свиданиях со сверстницами.

Вернувшись домой, ещё поспал, потом сожрал приготовленный мамой обед, принял душ и с тоской отметил в календаре, до отправки в часть осталось тринадцать дней. Босиком полуголый я заметался по нашей небольшой квартире. Что делать то, Господи? Господу было не до меня, и я сам нашел ответ: Надо спешить жить! Надо пить! Гулять! Радоваться остаточным крохам свободы. Ну и конечно любить девушек изо всех сил!

Ну и много ты нагуляешь, если под глазом два фингала? Кто с таким встречаться будет? Я и так далеко не красавец, а лысый да еще с такими синюшными украшениями так вообще просто кошмар. Да именно кошмар! А раз так то у меня есть достойная меня кошмарная подруга — Инь.

Время было как раз шесть часов полполудня, рабочая смена на трикотажке уже закончилась. Пора трезвыми глазами взглянуть в лицо своему кошмару, а потом в конце то концов при акте всегда можно закрыть глаза, а уж если кошмар будет непереносимым то просто встать и уйти.

Вечером в коридоре общаги совсем не экзотично воняло жареной рыбой, девушки вернувшись с работы, готовили ужин. Ещё пахло сушившимся бельем и какими-то притираниями. Для любой женской общаги обычный букет ароматов. Встречавшиеся вьетнамки оптимизма и желания общаться с ними не вызывали. Все они как на подбор были почти на одно лицо, желтое лицо моего кошмара, к тому же усталые не накрашенные и тщедушные. Переговаривались они между собой на курлыкающем языке. На меня внимания не обращали. Номер комнаты где я очухался, я еще с утра запомнил, поэтому никого и не о чем не спрашивая упорно шел навстречу своему ночному ужасу. Постучался в хлипкую дверь, и не дожидаясь приглашения вошел. В комнате никого не было. Я уселся на уже застеленную кровать и стал ждать.

Она вошла одетая в старенький застиранный халатик и держа в руках дурно пахнущую кастрюлю. Маленькая, смешная в своем явно ей большом халате, страшненькая, щупленькая. Увидела меня и как вздрогнет, только большая кастрюля в ее руках ходуном заходила.

— Привет Инь, — весело и непринужденно поздоровался я.

Вскочил с кровати и взял из её рук кастрюлю. Стараясь не дышать, поставил емкость на стол. Объяснил:

— Вот зашел тебя проведать

— Здрвству товарич, — исковеркав русский язык, испуганно ответила девушка, потом сердито закурлыкала на родном языке и подложила под горячую кастрюлю деревянную подставку.

По ее тону я сразу определил, мне совсем не рады. Впрочем учитывая обстоятельства нашей первой встречи, меня это ничуть не удивило. Если для меня Инь была кошмаром, то я для нее уж точно принцем не был.

Инь все рассерженно курлыкала, а я улыбался как идиот и мыча междометиями кивал ей головой. Диалог культур все не получался, и не получался. Инь этот разговор и мое общество явно надоели, она взяла меня за рукав пуловера и потащила к выходу из комнаты. "Не больно то и надо!" — обиделся я. Тоненькая ручка у нее оказалась сильной, да я и не сопротивлялся. Вытащив меня из комнаты, Инь не отпуская моей руки, поволокла меня по коридору. Я безвольной баржой тащился за своим буксиром, а голове пульсировала крайне обидная рифма: "Обломался! Обломался! Даже тут ты обломался!" Самолюбие было жесточайшим образом уязвлено. Инь дотащила меня до крайней комнаты, энергично толкнула меня вовнутрь, зашла туда и сама. Навстречу мне из-за стола поднялся уже знакомый тщедушный неопределенного возраста азиат. Инь опять возмущенно закурлыкала, азиат бесстрастно её выслушав, твердо мне заявил:

— Денег не верну, это ты виноват, а не девушка.

— Ты вообще кто такой? — обалдев от его утверждения, спрашиваю я

— Руководитель группы и секретарь партии, — серьезно и с достоинством отвечает азиат.

— Да я не за деньгами пришел, — растерянно объяснил я.

— А зачем? — недоуменно и с подозрением спросил секретарь партии.

— ?! — вытаращил я глаза и поспешно объяснил, — я с Инь просто повидаться пришел, спасибо ей сказать за то что одежду постирала.

Азиат переводит, Инь облегченно всхлипывает и улыбается, вьетнамский руководитель мне объясняет:

— Девушка решила, что ты сильно недоволен и пришел забрать назад деньги которые мне отдал, а это очень, очень плохо. Она старалась, хорошо старалась, только ты был как бревно, и она совсем не виновата.

Нет, вы слышали, а! Это я-то бревно?! Случалось мне так о подругах думать, но чтобы про меня такое сказали…

— Я не бревно! — грозно рявкнул я.

От моего вопля Инь сжалась, партийный секретарь соглашаясь с моим утверждением серьезно кивнул, а я все вопил:

— Я ей такое бревно покажу! Да я…

— Четвертак, — быстро прервал меня секретарь

— Что? — опешил я

— Десять мне, десять девушке, еще пять в фонд мира, и показывай сколько хочешь, — тихо спокойно и медленно как тупому объяснил мне стоимость доказательства вьетнамский руководитель.

Честно говоря я растерялся, больше всего меня "убил" фонд мира. Видя мою растерянность Инь потупила глазки и опять закурлыкала, а азиат перевел:

— Девушка говорит, что ей платить не надо, — быстро всё подсчитав он утешил меня, — значит с тебя только пятнадцать рублей

— Десять, — мрачно стал торговаться я, — в фонд мира ни копейки не дам, я и так скоро этот мир защищать ухожу, — вижу, что руководитель меня не понял вот и кричу ему, — В армию меня забирают! Понял?!

— Ты идешь сражаться с американским империализмом? — воодушевившись спрашивает меня вьетнамский товарищ.

— С ним проклятым, — грустно подтверждаю я.

— Не надо пятнадцать рублей, — торжественно заявляет вьетнамский коммунист и сутенер по совместительству, — ходи без денег!

Наверно это и была благодарность вьетнамского народа за помощь полученную от СССР. Искреннее признание того, что мы вместе в одной социалистической траншее противостоим наглым янки. Я или так его понял, или вообще не хрена не понял. После его слов я в полном изумлении вытаращил глаза и не находя слов замолчал. Чего угодно ожидал, но только не этого.

Вьетнамский товарищ курлычит обращаясь к Инь, та согласно кивает. Лицо у нее серьезное и одухотворенное. А я чувствую себя полным болваном. Инь подойдя легонько погладила меня по руке и нежно спросила, чуть шипя на согласных:

— Звать как?

Имя, отчество и фамилия у меня хоть и азиатского корня, но для уроженки Индокитая явно непроизносимые. Выслушав меня девушка как бы призадумалась, а потом:

— Янь, — тихонько засмеявшись, дала мне новое имя Инь.

Знаете в восемнадцать лет, я был уже далеко не мальчик. Откровенно говоря вступил я на эту стезю уже в четырнадцать лет. Хвастать тут нечем. Дело было в санатории у самого черного моря, особых чувств кроме жгучего любопытства не было ни у меня ни у нее. У обоих это было в первый раз. Толком ничего не получилось. Восторгов не было, а вот глубочайшее удивление и разочарование было. Как? И это всё?! Потом, уже дома учась в старших классах на вечеринках или на танцах со сверстницами, всё это повторялась и не раз. Было всегда забавно, часто довольно приятно, но не более того. А уж работая матросом на флоте, тоже всяких напробовался и всего насмотрелся. Иной раз даже противно было. Но признанный годным врачебной комиссией: "к строевой без ограничений службе" молодой здоровый организм требовал женской любви, сперма бурлила и искала выхода, юношеская гиперсексуальность звала на подвиги, или хотя бы просто на блядки.

Вернувшись обратно в комнату девушки и быстренько сбросив одежду я завалился на кровать. Инь сняла свой халатик, фигура у нее оказалась… ну все половые признаки находились на надлежащих местах. Потом? Могучая энергия Янь плавно и не раз перетекла к Инь. В общем как и у всех при таких то делах. Инь в этом деле разбиралась, ну а мне собственно ничего другого и не надо было.

— Ты это куда? — стал удерживать я Инь когда она опосля собралась покинуть наше ложе страсти — узкую скрипучую общаговскую кровать с продавленной сеткой.

— Кушать нам, — ответила Инь, деликатно отвела мои руки, встала и накинула свой халатик.

На столе остывала дурно пахнущая кастрюля. Инь стала половником разливать подозрительную бурду по тарелкам, потом жестом пригласила меня отведать угощения.

В еде я всегда проявлял здоровый консерватизм, и есть блюдо азиатской кухни отказался. Инь судя по виду расстроилась, что-то мне прокурлыкала и убежала. Через пару минут вернулась с бутылкой водки, счастливо улыбаясь поставила ее на стол и ожидая похвалы уставилась на меня. Узкие глаза у нее блистали, пухлые губы расплылись в улыбке, а желтоватое широкоскулое лицо было счастливо умиротворенным. Я и сам, если верить генеалогии и судить по документам, отношусь монголоидной расе. По внешнему виду конечно так сразу и не скажешь, но что есть то есть. Наверно глядя на довольную девушку азиатские гены предков заговорили в моей крови и Инь перестала мне казаться страшненькой. Даже нравиться стала. Водку пить я не стал, а чтобы не обидеть старательную и заботливую девушку, благодарно чмокнул ее щечку и бесцеремонно потащил обратно в кровать.

Всё что было то и отдал, а в юности этого добра у меня полно было. А уж как всё совсем закончилось, то Инь одевшись быстренько сбегала на общую кухню, принесла тазик с теплой водой, смочила полотенце и дальше ничуть не стеснясь без брезгливой гримасы, всё тело у меня обтерла. Теплое влажное полотенце, нежно заботливая девушка, приятно было. Когда я уже одевшись неловко топтался у стола, девушка достала из тумбочки коробочку с мазью и встав на цыпочки легкими движениями тоненьких пальчиков втерла желтоватую остро пахнущую пасту в синяки на моем лице. Потом спросила:

— Ещё приходить?

— Завтра, — пообещал я

— Хорошо, — согласилась Инь

Достаю из нагрудного кармана рубашки четвертак и гордый своим благородством и щедростью кладу бумажку на стол. Инь посмотрела на бумажку потом на меня, замотала головой:

— Так ходить,

— Да ты это…, - смутился я, — купи себе чего нибудь… я же так… ну просто…

— Так ходить, — непреклонно повторила Инь, и не зная как все объяснить по-русски закурлыкала на своем родном языке, запнулась, чуть смутилась, покраснела и показала пальцем сначала себе на грудь:

— Инь, — потом повела рукой в мою сторону, — Янь,

Спросила:

— Янь так ходить к Инь?

Закивать головой то я закивал, а сам подумал: "Ну не хрена себе? Она это что, а? Да на кой мне это надо? Нет, пора завязывать, разгрузился разок и хватит!"

От мази синяки на лице почти прошли на следующий день, а вместе с ними и прошло намерение, более не появляться Инь на глаза.

Чего уж там! От добра, добра не ищут. Ну где я еще за оставшиеся дни такую безотказную подружку найду? Нет Инь самое то. Пришел, без проблем получил что надо, спокойно ушел. Чего она там себе навыдумывала? Не моя печаль забота! Инь — Янь все это херня! Зато до отправки в часть осталось всего двенадцать дней, и еще неизвестно как все там обернется.

Вечером я ждал Инь у общаги. В руках цветы и две сумки с продуктами. Сумка побольше для Инь, поменьше для партийного секретаря. В то время с хорошей едой в стране была напряженка, а часть моих родственников успешно подвизалось в торговле и всеобщий дефицит нашу семью не коснулся.

Глаза у нее так засияли, что мне даже неловко стало, вручил ей букет, потащил наверх сумки с продуктами и поднимаясь на третий этаж слушал что она там радостно курлычет. Потом как бы и стыдно стало, девушка там себе фантазирует, а мне то кроме как… ничего и не надо.

На третьем этаже вдвоем заходим к руководителю их группы. Он приняв предназначенную ему сумку и заглянув в нее довольно улыбнулся. Гостеприимно пригласил присесть, засуетился с угощением. Инь вопросительно на меня посмотрела. "Что? Что мы тут делаем?" — говорил ее удивленный взгляд.

— Э… — начал я, и так и не вспомнив имя вьетнамского руководителя, неопределенно к нему обратился:

— Э… товарищ,

Он шустро от шкафа обернулся ко мне и я чуть смущенно начал мямлить:

— Ты это…ну объясни девушке, что… как бы это сказать… короче я в армию ухожу и эта… ну ничего не обещаю, а с ней я так просто… ну понятно думаю…

Он непонимающе посмотрел на меня, а потом закурлыкав, все же взялся за перевод моей путаной и бессвязной речи. Пока он говорил, я на девушку не смотрел. Уставился на изображение товарища Хошимина. Печально и осуждающе смотрел на меня с большого цветного портрета дядюшка Хо.

— Инь не боятся, — услышал я напряженный голос девушки, — Инь знать. Янь не боятся Инь.

Ну раз так, то как говорится совесть моя чиста, я честно предупредил.

Конечно я все понимал. И дураку ясно, что изыскам плотских отношений девушка не на уроках в школе научилась. Да и как я уже говорил, "добрая" слава о безотказных вьетнамских девушках гуляла по городу. Да знал, что небось за четвертак она это и с другими проделывала. Чего там рассусоливать, какие там на хер чувства?! Ты не хочешь деньги брать? Так я жратвы принесу или другого чего. И не бойся девочка, в накладе не останешься и даром работать не будешь. А раз так то и стеснятся нечего, покажи что умеешь.

Умела она немало и такого я раньше не испытывал. Вот только не в позах и приемах дело, приемы это всего лишь дело сексуальной техники, и удовольствие от их применения носит исключительно физиологический характер. А вот ощущения полного слияния и от этого такого же глубокого наслаждения, раньше чувствовать не приходилось. И чем больше ты отдаешь, тем больше получаешь, и нет ни малейшего стыда, нет неловкости от близости, а есть только радость полного обладания, есть чувство, что и тебе отдаются с той же радостью. Вспыхнула искра, разгорелся между мужчиной и женщиной вечный огонь, и ты даже и не вспоминаешь, что было у тебя раньше и не думаешь о том кто был до тебя.

Она очнулась раньше и пока я весь расслабленный дремал, убежала на кухню. Только сквозь дремоту я услышал как легонько хлопнула дверь и провалился в легкий радостно освежающий сон.

Когда проснулся, уже совсем стемнело. Хотелось есть, после отдыха хотелось женской близости. Инь молча сидела за столом сумеречной комнате. Доступная, желанная и ставшая такой хорошенькой. Наверно мы уже научились без слов друг друга понимать. Увидев, что я проснулся, она прилегла рядом.

— Жрать хочу, — уже потом вполголоса, но решительно объявил я девушке.

Она чуть вздрогнула и не понимая уставилась на меня. Наверно под словом "хочу" она о другом значении подумала и улыбнувшись было начала, но я отстранился. В юности силы хоть и велики, но тоже не беспредельны. Попытался попонятнее объяснить:

— Есть надо,

— Кушать? — спросила Инь

— А есть? — поинтересовался я, вспомнив, что как только она пришла с работы так почти сразу мы и начали.

— Щи, — довольно улыбнувшись, с гордостью обрадовала меня Инь, — я сейчас учится русски готовить.

Натягиваю майку, одеваю штаны и по-хозяйски усаживаюсь за стол. Инь захлопотала собирая еду. Щи в ее исполнении были страшны. Вода, разваренная капуста, не проварившийся мосол с мясом, все пересоленное. Есть я отказался. Инь расстроилась, лицо как расплылось, уголки губ опустились вроде как зареветь собралась. Тут я припомнил, что в принесенном для нее пакете есть копченая колбаса, говяжья тушенка, консервированная осетрина. Рисую жестами пакет и прошу принести содержимое. Инь испуганно на меня смотрит и отрицательно машет головой: ничего нет. И куда же все так быстро делось? Возмущенно жестикулирую я. Подруг угостила, жестами объясняет Инь. Они очень, очень рады были, движениями рук утешает она меня. Пытается объяснить словами:

— Я ночь… много плакать… они день за меня работать… помогать… я им отдать…

— Ну раз такое дело, — примирительно ворчу я, — тогда конечно.

Поняв по тону, что я больше не сержусь она по-женски за это поблагодарила. Это конечно хорошо вот только жрать еще сильнее хотелось.

— Я домой, — уведомил я девушку. Она реветь, за руки хватает.

— Завтра приду, — пытаюсь утешить.

— Я работать, ночь, — отвечает заплаканная Инь

— Чего?! — возмущенно ору я

— Работать, ночь, — повторяет она, и все ревет не переставая.

Беру ее за руки и в бешенстве волоку за собой по коридору к вьетнамскому коммунисту, руководителю и сутенеру. Без стука вламываюсь к нему в комнату и сразу рычать:

— Ты гондон штопаный! Да я тебя сейчас самого вы…бу! Я тебе всё наизнанку выверну! Не трогай девчонку!

Вьетнамский товарищ, отдыхавший на широкой кровати, вскакивает. Щуплый, маленький в длинных синих сатиновых трусах. Встав, он, вероятно поняв меня буквально, испуганно закрыл ручками ягодицы. Я подскакиваю к нему с ярым желанием набить морду и уже подношу кулак к его сморщившемуся лицу

— Тварищ? — в ужасе коверкает русский язык азиатский мужичонка и отшатывается.

— Ты разэтакий! Лапы убрал! — от кровати доносится женский голос, уверенно прозвучавший с безукоризненно русской матерной интонацией.

— А? — в замешательстве опускаю руки и отступаю от вьетнамца.