нь - Ян

— Вы мамаша, уж сильно-то его не ругайте,

— Он ничего такого не сделал, выпил, ну с кем не бывает,

— Спасибо ребята, — отвечает милиционерам голос моей мамы.

И все сильнее наваливается пьяная дурь, а дальше темнота.

А вот это моя комната, она совсем маленькая. Напротив кровати стоит платяной шкаф, впритык к нему установлен переполненный пыльными книгами книжный. Стол, стул, под потолком хрустальная люстра. День уже. Давно солнце встало. На свету пылинки пляшут, от раскрытой форточки дует свежим ветерком. Раздетый я лежу на кровати. Налитая пронзительной болью голова, непослушное тело. Подкатывает к горлу тошнота, знобит. Ну здравствуй похмелюга, здравствуй родная, что-то часто мы встречаться стали. Вскочил с кровати и бегом в туалет. Обнимаюсь с унитазом, все рвет и рвет, в конце уже одной желчью.

— Сынок! Тебе плохо? — слышу мамин голос и выйдя из туалета обессиленный плетусь на кухню.

— Привет мам! — бодренько здороваюсь. И прямо из поставленной на стол трехлитровой банки пью огуречный рассол. Легчает.

Вид у мамы встревоженный немного осуждающий и печальный. Вырос мальчик, в угол уже не поставишь, к юбке не привяжешь. Совсем большой стал.

Да мама я уже большой, пью водку, таскаюсь по бабам, бывает, что и грублю тебе. Большой, но еще не взрослый. Я только, только взрослеть стал. Скоро я уйду, а ты будешь денно и нощно молиться о моем возвращении. И так была сильна твоя молитва, что пройдут мимо направленные в меня пули и я вернусь.

Целую маму в щечку и присаживаюсь за стол. Достаю из банки соленый огурчик и со смачным хрустом его лопаю.

— Мам, а ты чего не на работе?

— Взяла в счет отпуска выходные, — грустно отвечает мама, — хотела с тобой последние денечки побыть. А ты…

Мама безнадежно машет рукой. Непутевый я. В институт не поступил, идти в техникум отказался. Одно слово: бестолочь. Да ещё пью, часто дерусь, дома почти не ночую. А работаю, так вообще стыдно сказать где, матросня. А вот теперь ещё и в армию забирают, а ведь у нас полно родственников врачами работают, надо так мигом признают: "годным к нестроевой службе в военное время". Только в то время парня, что в армии не служил, за мужика не считали. Белобилетники были предметом осуждения или если парень и в самом деле больной, то презрительного сочувствия.

— А эта девушка, у которой ты ночуешь, — осторожно начинает спрашивать мама, — у тебя как с ней серьезно? А то может хоть познакомишь?

Серьезно? Ну конечно же нет! Так похаживаю, дело то молодое. Представил себе каким бы взглядом посмотрела бы на меня мама если бы я привел Инь и рассмеялся:

— Ну что ты мамуленька, — улыбаюсь я, — я это так…

— И в кого ты только такой пошел? — чуточку облегченно вздыхает мама.

В кого? Ну если верить семейным преданиям то есть в кого, причем с обоих сторон. Мужики у нас в роду были ого, ого какие! Достаточно твоего мама дядю вспомнить, Аркадек тот даже в плену немку себе нашел, да не простую — генеральшу.

— Олег и Паша тебе постоянно названивают, спрашивают где ты, — деликатно меняет тему разговора мама и просительно добавляет:

— Ты хоть сегодня дома ночуй, вечером все наши родственники придут тебя в армию провожать. Сбежишь на гулянки свои, а мне перед ними стыдно будет.

Стыдно? Нет мама тебе за меня стыдно не будет, ни теперь ни потом. Отслужу как положено и вернусь. И учиться буду и работать. Институт с отличием закончу затем еще один. Два красных диплома получу. Ты даже чуточку гордится мной будешь. Ты мама ещё и внука своего понянчить успеешь. Окружат тебя и вниманием и заботой, сколько успею столько и верну тебе своей любви, маловато конечно, поздно я спохватился, но хоть так. Да и теперь после твоего ухода тебя не забываю и не забуду.

Мы, род наш, в этом городе испокон веку живем. Родни полно. Тогда родственные связи покрепче были, вот и пришло меня провожать полно народу. Стол от холодных и горячих закусок ломился. Посуда хрусталь и фарфор. Семья у нас небедная была. Водки — море. Только у нас на таких мероприятиях чаек пить предпочитают. Раз подняли рюмки — служи хорошо, второй раз выпили — возвращайся живой и здоровый и всё. Дальше поели горячего и за чай с рассыпными сладкими пирогами. В основном старшее поколение пришло, из молодежи я самый старший тогда был. В нашем роду из мужиков все в армии, да на флоте служили. Те кто постарше — деды и Отечественную войну прихватили. Полили своей кровушкой землю, а многие из рода нашего и костьми в нее легли, погибли на войне.

— Там дурь из тебя быстро выбьют…

— Ты писать то матери не забывай…

— Вернешься, мы ещё на твоей свадьбе погуляем…

Вперебой говорят, желая мне добра, родственники и про свою службу рассказывают, а женщины все маму утешают:

— Да не плачь ты…

— Все хорошо будет…

— Смотри какой мальчишка хороший, не пьет то совсем…

Мама совсем не утешается и все на меня смотрит. А я паинькой за столом сижу. И водочку не пью и за советы очень вежливо благодарю. Весь такой воспитанный, послушный такой прямо правильный, аж самому противно.

После перемены блюд перед чаем, мужчины вышли перекурить, заодно съеденное и выпитое в желудках утрамбовать. Встали все в кружок на лестничной площадке и тары бары разводим. Сигареты болгарские, голоса громкие, анекдоты и рассказы о самоволках и прочих прелестях военной службы похабные. Это всё продолжают учить меня родичи жизни и предстоящей службе. Больше всех дядя Ильяс старался, а ему все уважительно поддакивали. Он у нас самый умный был. Здоровенный красномордый татарин. Коммунист и начальник пяти торговых складов, друг-приятель всей рыночной верхушки города.

— Ты старайся на складе пристроится или в каптерке, — учит он меня.

Я с чуточку высокомерной улыбочкой его слушаю. На складе? Да никогда! Я в десант проситься буду. Такой вот дурачок был.

— Эх теле меле аклэсес, — тяжко вздыхает дядя догадавшись о моих мыслях.

"Теле меле аклэсес" это в смысловом переводе с татарского языка означает: Полный кретин. Есть и другие значения этих слов, но от этого перевода я уж воздержусь.

— А ты сам дядя, что на складе не пристроился когда служил? — вежливо интересуюсь я.

Дядя Ильяс на АПЛ Северного флота три года в дальние походы ходил. Поход это пребывание в стальном гробу атомной подводной лодки на дне океана. Звание у него старшина первой статьи, должность акустик.

— Дурак был! — честно отвечает дядя, — вот как ты сейчас!

И смеется, а потом этак задумчиво говорит:

— Ну ничего, отслужишь так сразу и поумнеешь.

Поумнел я гораздо раньше, прямо на третий день службы, когда сдохнув на марш-броске получил трендюдей от командира отделения и два наряда вне очереди от командира взвода. Только пристраиваться было уже поздно, куда просился туда и попал.

— Ильяс абы, — пользуясь случаем прошу я, — А можно я к вам на склад завтра приду? Мне кое-что прикупить надо, — поспешно добавляю, — деньги у меня есть.

Дядя вздыхает ещё тяжелее, он скупердяй, помогать то родственникам он помогает, но только в случае явной необходимости. В свое святилище — набитые вещевым и продуктовым дефицитом склады, он никого пускать не любит. Отказать мне в такой момент ему было неловко и он недовольно- мрачным тоном соглашается приоткрыть для меня социалистическую сокровищницу — пресловутые "закрома Родины". Затем покурив все вернулись в квартиру и проводы пошли своим чередом.

Утром я взял все деньги, что еще оставались, и поперся на дядин склад, искупать вину перед Инь. В самом-то деле, ну в чем девчонка виновата? Старалась как могла, а я взял да и наплевал ей в душу. Романтичнее было бы соврать, что я вину кровью хотел искупить, но это не так или почти не так. Тут вот в чем дело. Не только дядя у меня скупердяй, но и за исключением моей мамы, у нас вся родня такая. Я так скупердяй ещё как- бы не похлеще дяди буду. Впоследствии доводилось и мне кровушку проливать, так вот я вам честно скажу, до сих пор не знаю что для меня тяжелее: раненого товарища под пулями вытащить или денег ему одолжить.

На дядином складе я стал хапать как мародер во взятом штурмом городе. В одной секции отбирал импортную одежду и обувь, во второй секции высококачественные отечественные продукты. Сумки набивал, будь здоров, еще и уминал чтобы побольше влезло. Кладовщик дядин подчиненный, которому он до этого отдал приказ показать все племяннику, только встревожено кудахтал бегая вокруг меня. Потом не выдержал моего захвата, и позвонил дяде Ильясу.

— Ты это куда столько набрал? — тяжело дыша, изумился, прибежавший на склад дядя, разглядывая два уже завязанных чувала. От его красномордого лица кровь отлила и он побледнел.

— Так я это… — оправдываясь, заговорил я, — ну… у меня еще деньги остались… мне еще кое-чего надо…

— Что он взял?! — с душевной болью завопил дядя, общаясь к кладовщику.

Кладовщик шустрый, ловкий, жилистый мужичок средних лет, быстренько дал все сведения. По его отчету получилось, не просто много, а очень много.

— Скажи на милость, — жалобно спросил дядя, — ну зачем тебе в армии женские платья, костюмы, куртки, туфли и сапоги по сезону. Зачем?

Пока я придумывал, что соврать, дядя посмотрел товарные документы и враз всё поняв, помрачнел:

— А у моей сестры твоей матери размеры совсем другие, — закричал он на меня, — Ты почему матери ничего не выбрал? — и решительно заявил, — Не дам! Ничего не дам! Себе вещей и еды отобрать можешь, матери подбери что надо, а вот твоим блядям шиш!

Дядя подносит к моему носу аллегоричную фигуру "отказа" привычно созданную из трех толстых пальцев, и я несколько секунд обозреваю как выразительно крутится у моего лица кукиш. Голова моя поникла, плечи ссутулились, и весь я стал как олицетворение скорби и раскаяния. Это произвело на дядю хорошее впечатление, он смягчился:

— Кто она тебе? — уже тише спрашивает он, убрав руку от моего лица и отойдя на шаг.

Я неопределенно пожимаю плечами. Действительно кто? А дядюшка все наседает:

— Ты с нами ее не знакомил, нашей родственницей она не будет, а каждую твою прошмандовку я одевать и кормить не намерен.

— Это хорошая девушка, — оправдываюсь я, радуясь что дядя с Инь не знаком, а то бы он мне за эту "хорошую" по родственному таких бы пинков отвесил, мало бы не показалось

— Все они хорошие, — глухо ворчит дядя и светлея лицом проявляет благородно родственные чувства, — вот если эта хорошая тебя из армии дождется вот тогда ее сюда и приведешь, — и поспешно уточняет, — только перед свадьбой.

Характер у меня не очень, кровь бешеная и побагровев я кричу:

— Да подавись ты своим барахлом, — злобно пинаю набитый чувал, — мне ничего не надо.

Точно зная слабые дядины места без жалости бью по ним:

— Твоему сыну двенадцать лет, дочери десять, вот когда они за помощью ко мне придут, я им нотации читать не буду, сделаю что смогу, — после секундной паузы добавляю, — А ты иди на хер!

Поворачиваюсь и иду на выход из огромного склада, мимо длинных полок набитых продуктами, мимо коробов с барахлом к толстенной обитой жестью деревянной двери.

— Стой! — зычно кричит мне в спину дядя и со скупердяйской мукой в голосе добавляет, — Ладно уж, бери половину.

В 1983 году он умрет от инсульта в камере следственного изолятора. Расхититель социалистической собственности, так его назвали. "Козел отпущения" вот кем он был на самом деле. С его складов бесплатно кормилась и одевалась вся городская партийно-советская знать. А отвечать за всё и за всех пришлось ему. Когда пришли с обыском и конфискацией, то оказалось, что дядя давно разведен и живет один в комнате общежития. Всех-то вещей у него нашли раз, два и обчелся. Как чувствуя беду, заранее он отвел грозу и нищету от своей семьи и на допросах никого не выдал. Я буду среди тех, кто июньским утром восемьдесят третьего года придет забирать из тюрьмы его тело. А в девяносто пятом, когда я уже стал неплохим юристом, мне пришлось вытаскивать из камеры его сына. Парень активно занимался бизнесом, конкуренты подсунули ему наркоту в офис, потом "стукнули" прикормленным ментам.

Вытащил я твоего сына дядя Ильяс, отмазал его от тюремной параши, но это потом будет, а пока ты хмуро смотришь как я разбираю мешки откладывая часть вещей, а потом чуть улыбнувшись спрашиваешь:

— Она хоть красивая?

Нет, не красивая. Вот только действительно не зря говорят: "не с лица воду пить".

— Мне нравится, — заверяю его, и вновь вспомнив вежливые формы обращения к старшим, благодарю:

— Спасибо, Ильяс абы.

Вскидываю на плечи наполовину опорожненный чувал с продуктами и беру в руку второй полупустой с одеждой. Потопали. Топать было нелегко, чувалы хоть и уменьшились в весе, но все равно были тяжелые, а самое главное неудобные. Пришлось такси брать, на нем до общаги ехать.

Добрым волшебником с двумя мешками вваливаюсь я общежитие. Под тяжестью чувалов сгорбившись и скрипя позвоночником поднимаюсь по лестничным маршам на третий этаж. Встречные девушки улыбаясь, уже как со знакомым, со мной здороваются. По коридору минуя полуоткрытую дверь вьетнамского руководителя, иду в комнатушку к Инь.

Почти сутки мы не виделись с того вечера как обматерил я девчонку. Когда она на стук дверь открыла, я еще раз поразился: Господи! Ну чего же я в ней нашел?!

Желтенькая, узкоглазая, вся такая страшненькая, непричесанная и чуть опухшая со сна, только и успела что одеть старенький халатик, такой значит я ее увидел, когда открылась дверь.

— Здорово Инь! — наигранно весело поздоровался, без спроса вошел мимо посторонившейся девушки в комнату. Бросил на пол мешки, уселся на кровать.

— Вот, — самодовольно кивнув на чувалы, заявил я, — подарки тебе принес.

Девушка все так и стояла у двери. Это она от счастья так растерялась, подумал я. Встал, и бесцеремонно скидывая с себя одежду, подбодрил девчонку:

— Раздевайся! А потом и примеришь, я тебе полно шмоток приволок.

Инь молча вышла из комнаты. Умываться наверно пошла, решил я. Скинул с кровати покрывало, завалился на чистое белье. Готов принимать бурную благодарность.

Через пару минут, когда я уж совсем было истомился, пришла совсем другая девушка. Я еще и слова сказать не успел, как она быстренько и ловко скинула одежду и в мою постель, юрк. То есть не в мою постель, а в постель Инь, в общем без разницы, чья это постель, а вот кого черта она тут делает?

— Где Инь? — изумился я, отстраняя ее ручки.

— Она не ходить, — ответила девушка, спокойно пообещала, — Я лучше делать… Инь меня к тебе послать… говорить тебе сильно надо…

Честно говоря, я подумал только о возможных физиологических причинах, нежелания Инь пребывать в своей постели и в моем обществе. Еще успел чуточку удивится широте и восточной просвещенности ее взглядов: "мол если сама не могу, так парень из-за этого страдать не должен, сама временную замену подберу"

Незнакомая девушка опять придвинулась и… разница была. Может она делала и не хуже, только ну равнодушно, что ли. Как живая куколка для секса, и ничего больше.

— Я выбирать? — по-деловому потом поинтересовалась девушка, с интересом поглядывая на чувалы.

— Это Инь, — хмуро ответил я.

— Тебе не понравится? — недовольно спросила девушка, — Я хуже?

— Хуже, — честно ответил я, а девушка отодвинувшись на край кровати, недовольно фыркнула:

— Инь к тебе не ходить…совсем, — язвительно засмеялась она, — ты плохой…я сама вижу… ты плохой

— Вали отсюда, — рассвирепел я

— Денег… давать! — встав с ложа, потребовала проститутка.

— Да пошла ты! — разозлился я. Потом все-таки поднялся, достал из кармана штанов пару червонцев кинул их на стол:

— Бери!

— Плохой! Плохой! — уже одевшись, забрав деньги и стоя у выхода из комнаты, ехидно повторила девушка. Высказавшись, она ушла, притворив дверь.

Дурацкая ситуация, просто идиотская. Инь! Ну и что ты этим дура добиться хочешь? Чего ты из себя строишь? Тоже мне принцесса, девочку все из себя корчишь, а сама то сама… Ну ладно пусть и я виноват, но можно и поговорить, выяснить всё, в конце то концов. А ты? Сунула мне в свою постель проститутку, да еще и небось себя обиженной считаешь. Может ты думаешь я извиняться приду? Оправдываться буду? Не дождешься! Да плевать мне на тебя и твои амбиции! По херу мне, понимаешь? По херу!

Через пятнадцать минут я опять рассматривал портрет Хошимина в комнате вьетнамского руководителя. Видать надоел я ему хуже горькой редьки. Вот он молча без улыбки меня слушает. Бесстрастное лицо, на принесенный мной продуктовый набор даже и не смотрит. Звать Инь и выступать переводчиком отказывается. Сутенер, а тоже строит из себя. Ну и черт с тобой!

Ищу Женю, еще в тот вечер запомнил, как она говорила, что тоже в этой общаге живет. Нашел ее комнату на втором этаже. Постучался, вошел. И Женя тут и Инь за столом сидит и в три ручья заливается. Увидела меня и сорвалась бежать на выход. В дверях ее хватаю, удерживаю и опять получаю кулаком в нос. Брызнули кровь и сопли. Женя засмеялась. Инь заревела еще сильнее и перестала вырываться.

— Держи, — подала носовой платок Женя, — нос кверху задери, вот кровь и остановится.

Вытираюсь, и задрав нос слушаю как Женя:

— Вы тут разбирайтесь, а я пошла, — с усмешечкой говорит она и серьезно предупреждает, — толь чур на моей постели любовью не занимайтесь.