Шесть масок Владимира Путина

Возвращение к корням. «Самая сложная работа»

Главным во всех этих примененных в Санкт-Петербурге схемах были навыки, полученные Путиным за время службы в КГБ. Несмотря на то, что за пятнадцатилетнюю карьеру в этой организации он мог несколько раз привлекаться для шпионских операций и аналитической работы, главной задачей Владимира Путина был не шпионаж и не аналитика. До начала 1990-х, когда он (с подачи КГБ) перешел на работу в мэрию Санкт-Петербурга, он был офицером резидентуры. Почти все навыки практической работы получены им именно на этой должности. Эти навыки лучше всего описывает сам Путин в интервью, которое он дал на заре своей президентской карьеры. В июне 2001 года он созвал пресс-конференцию для руководителей московских бюро ведущих американских средств массовой информации. В конце мероприятия тогдашний глава московского представительства журнала Newsweek Кристиан Кэрил, отметив, что сам Путин заговорил о том, что горд службой в КГБ, спросил, что именно из полученной подготовки оказалось наиболее полезным для лидера России. В своем ответе Путин описал два наиболее значимых навыка: «…самое главное – это опыт работы с людьми… Для того чтобы эффективно работать с людьми, нужно уметь наладить диалог, контакт, нужно активизировать все самое лучшее, что есть в вашем партнере. Если вы хотите добиться результата, нужно уважать своего партнера. А уважать – это значит признать, что он в чем-то лучше вас.

Нужно сделать человека союзником, нужно, чтобы человек почувствовал, что нас с ним объединяет нечто общее, что у нас есть общие цели. Вот этот навык, пожалуй, самое главное. Конечно, прежде всего он полезен при работе внутри страны, и только потом уже в международных делах…

[Другой навык] – это умение работать с большим количеством информации – навык, который культивируется в аналитических службах, в специальных органах, навык выбирать главное из большого потока информации, обрабатывать ее и уметь использовать»[424].

Способность «работать с людьми» и «работать с информацией» была и будет ключевой в путинской карьере. Это не первое упоминание навыков, которыми он так гордится. В книге «От первого лица» Путин предложил авторам вставить комментарии своего близкого друга, хорошо знавшего его по временам ленинградской юности, Сергея Ролдугина. Когда Ролдугина спросили, знали ли он, чем на самом деле занимался Владимир, тот ответил: «Вовка сразу сказал мне, что работает в КГБ. Практически сразу. Может, он и не должен был этого делать. Некоторым он говорил, что работает в милиции… Я у Володи никогда не спрашивал ничего про работу. Мне, конечно, интересно было: а как там? Но точно помню: однажды решил все-таки его со всех сторон окружить и выяснить про какую-нибудь спецоперацию. Но ничего у меня не вышло.

А потом я его спросил: «Я – виолончелист, я играю на виолончели. Я никогда не смогу быть хирургом. Но я – хороший виолончелист. А у тебя что за профессия? Я знаю, ты – разведчик. Не знаю, что это значит. Ты кто? Что ты можешь?» И он мне сказал: «Я – специалист по общению с людьми». На этом мы разговор закончили»[425].

Фразы «общаться с людьми», так же как «работать с людьми», имели в кагэбэшном жаргоне двойное значение. С одной стороны, под этими словами скрывались попытки выяснить настроения, доминирующие среди населения, чтобы предупредить недовольство. Этот способ можно назвать «способом фокус-групп», впервые предложенным императору Николаю Первому в 20-х годах XIX века основателем и наиболее известным руководителем царской тайной полиции генералом и графом Александром Христофоровичем фон Бенкендорфом, который не хотел повторения восстания декабристов 1825 года[426]. Бенкендорф сказал царю, что он и его коллеги будут «изучать состояние умов людей» и таким образом смогут определить, что сделать, чтобы избежать их недовольства.

Для разведчика наиболее важная часть «работы с людьми» – изучение психологии своих оппонентов. Для резидента это также необходимый шаг при вербовке и сопровождении своих агентов. Он включает в себя изучение образа мышления кандидатов, поиск их слабостей и способов их использования. Для Путина и его наставников из КГБ, так же как для всех, служивших в этой организации в 70-е и 80-е годы, двоякий смысл «работы с людьми» понятен без расшифровки. Для оперативника целью может быть что угодно – от отдельного человека до всего населения.

«Новый КГБ» Андропова. Работа с конкретным человеком

«Работа с людьми» стала отличительной чертой Комитета государственной безопасности, когда этой организацией руководил Юрий Андропов. Ключевым вопросом в то время было: стоит ли людей, попавших в «разработку», просто репрессировать, посадить в тюрьму или уничтожить; или можно с ними работать мягко и завербовать? Первый подход гораздо проще и требует не особого мастерства, а лишь жестокости. И он также, согласно воззрениям Андропова и его коллег, отдает недальновидностью. Последний же подход сулит гораздо больший потенциальный выигрыш – но сложен и требует высокого мастерства исполнителя, деликатности, терпения и, что важно, наличия рычагов воздействия. «Работа с людьми – это самая сложная работа, которая вообще есть на свете», – сказал однажды Путин во время встречи с молодыми сотрудниками российских правоохранительных органов, состоявшейся в 2003 году[427].

Вскоре после того, как он возглавил КГБ, Андропов объявил о планах по созданию совершенно нового департамента – «Управления по борьбе с идеологическими диверсиями противника» – 5-го Главного управления. Этот «главк» задавал в КГБ тон, когда по «андроповскому призыву» Путин пришел в эту организацию в начале 70-х[428]. Вполне вероятно, что за время своей карьеры Владимир Путин служил в подразделениях 5-го Управления. Причины создания управления его глава, Филипп Бобков, раскрыл в своих изданных в 1995 году мемуарах «КГБ и власть»[429]. По его мнению, либерализация советской системы, наступившая после смерти Сталина в 1953 году, а особенно после разоблачения преступлений сталинской эпохи, которое сделал Никита Хрущев во время знаменитой «секретной речи» 1956 года, изменила условия, в которых пришлось работать КГБ. «Чистые» репрессии отныне считались непродуктивными. Ко времени прихода Андропова в кресло руководителя КГБ уже отмечались спонтанные выступления населения в различных регионах СССР в ответ на репрессии или провалы системы. Сам Андропов, бывший советским послом в Будапеште во время венгерского восстания 1956 года, знал, как далеко могут зайти события и как трудно их будет остановить, если дать протестам набрать обороты.

Андроповский подход, направленный на более активную работу с людьми, вскоре удалось испытать на деле. Бобков рассказывает о случае, имевшем место в городе Рубцовск Алтайского края в Сибири в 1969 году. Водитель грузовика, арестованный за вождение в пьяном виде, умер в камере. Практически весь город вышел на улицы, протестуя. Немедленно в Рубцовск отправили полковника Цупака из 5-го Управления, поручив ему разобраться со сложившейся ситуацией. К моменту, когда полковник прибыл в город, на главной площади уже собралась распаленная добровольными агитаторами толпа, насчитывавшая больше десяти тысяч человек. Полковник Цупак вышел прямо в толпу и объявил, что его прислал Андропов с тем, чтобы выслушать их требования и передать их прямо в Москву. Так ему удалось немного успокоить толпу. Бобков писал: «Вы спросите, было ли это на самом деле работой КГБ? На самом деле нет. Но больше этим никто не занимался». После он продолжил: «[Где бы ни возникали подобные выступления] Андропов рекомендовал подходить к делу осторожно и гибко. Однако многие были сторонниками жестких репрессивных методов… Но Андропов старался их удержать от рискованных поступков и применения крайних мер»[430]. События в Рубцовске и вмешательство полковника Цупака очень похожи на то, как сам Путин поступил в 2009 году, во время беспорядков в фабричном моногородке под Санкт-Петербургом, когда он разбирался с жалобами местных жителей.

Что более существенно, Андропов пропагандировал вести профилактическую работу с отдельными людьми, а не с массами. Представители так называемой интеллигенции – артисты, писатели, инженеры и другие «белые воротнички» считались в такой работе основной целью. Как писал Бобков, СССР в этот критический послесталинский период требовалось «общение с людьми»[431]. И в данном вопросе новый «андроповский» КГБ вступал в конфликт не только с ретроградами внутри организации, но и с руководством КПСС. Бобков, в частности, описывает столкновение между этим «просвещенным», как они сами себя называли, крылом КГБ и партийными боссами по поводу запрета конкретных писателей, включая всемирно известного эмигранта Владимира Набокова. Андропов пытался выступить с докладом по этому вопросу на Политбюро ЦК КПСС, но ему заявили, что подобные вопросы вне компетенции КГБ.

Бобков писал: «Мы прекрасно понимали, что раньше или позже нам все равно придется разбираться с подобными вопросами – ведь чем больше налагается запретов, тем острее реагирует на это интеллигенция. В конце концов не осталось сомнений в том, что найдутся те, кто будет готов нарушить закон. Таким образом, наше вмешательство было неизбежным»[432].

В своей книге Бобков приводит то, что он считает успешным примером профилактической работы, в котором к тому же он сам принимал непосредственное участие. Это было дело историка-диссидента Роя Медведева, статьи которого печатали на Западе антикоммунистические издания. Медведева уже исключили из коммунистической партии. Офицеры КГБ встретились с ним и предупредили его о возможных последствиях критических высказываний в адрес советской системы и публикаций за границей. Однако их миссия не имела успеха. Когда Медведев стал клеветать лично на Генерального секретаря КПСС Леонида Брежнева, партийные органы потребовали от КГБ принять меры. Партийные функционеры начали шептаться, что Андропов поддерживает Роя Медведева лично и хочет использовать его против Брежнева во внутрипартийной борьбе. Так что Бобков (по его словам) был вынужден взять дело в свои руки. Он напросился к Медведеву в гости и за чаем имел длительный разговор с диссидентом:

«[В процессе разговора] я оценил сильные и слабые стороны логики моего собеседника. Я понял, в чем он был прав, а в чем ошибался. Мне было очень полезно все это узнать. Я был доволен результатом встречи: Медведев прекратил сотрудничать с издателями, не связанными с [западными] коммунистическими партиями. Он прекратил издавать и свой журнал «Политический дневник». С тех пор Медведев сотрудничал только с изданиями коммунистической партии и значительно склонился в сторону «плюрализма в рамках социализма»… Самым важным для меня было то, что Медведев начал работать с коммунистами Запада. Теперь мы получили каналы, через которые могли противостоять его нежелательным нападкам»[433].

Случай с Медведевым, как писал Бобков, хорошо показывал, насколько важно «работать с людьми и использовать их потенциал в идеологической борьбе»[434]. То, как Бобков описывает свою встречу с Медведевым, является классической иллюстрацией работы «просвещенной» спецслужбы, вроде КГБ андроповской эры. В теории цель состояла в том, чтобы убедить подопечного в правильности своего дела в разговоре наедине. На практике же переубедить без применения угроз не удавалось. Практическая реализация угроз была нежелательна, например, как в случае с придуманной Путиным и Зубковым схемой или Русфинмониторингом, предпочтительнее было держать информацию в резерве и не давать ей хода.

Идеальной вербовкой для резидента КГБ можно считать такую, в результате которой обе стороны заключают взаимовыгодное соглашение. Естественно, подобное соглашение обеспечено угрозой, такой, чтобы в случае ее реализации вербуемый был полностью уничтожен. И необходимо, чтобы именно у резидента, проводящего вербовку, было монопольное право распоряжаться подобной угрозой. Соглашение не будет работать, если вербуемый сможет обратиться к кому-то другому за защитой. Вполне вероятно, что хотя бы некоторое время на протяжении своей кагэбэшной карьеры Владимир Путин принимал участие в вербовке двойных агентов, что гораздо труднее, чем обычная вербовка. По большей части люди, ставшие двойными агентами, совсем не собирались поддерживать дело, которому служил вербовщик, или были в лучшем случае безразличны к нему. Если Путин принимал участие в подобной деятельности, с большой долей вероятности это было в Восточной Германии между 1985 и 1990 годами, во время операции «Луч», если, конечно, такова действительно была одна из задач этой операции[435]. Вербовка и сопровождение двойных агентов – гораздо более трудные задачи, чем те, с которыми сталкиваются обычные сотрудники резидентур. Для их проведения требуется куда больше терпения и тонкости, при том, что угрозы должны быть сильнее и беспощаднее[436].

КГБ – это для политика «плюс»

Есть и другие ссылки на действия андроповского КГБ, еще теснее связанные с тем, чем занимался Путин как во время службы, так и во время пребывания в «действующем резерве», иначе говоря, в то время, когда его направили на работу в команду Собчака. В 2000 году в своем интервью Валерий Александрович Щукин, заместитель губернатора Пермской области на Урале, рассказал о собственной карьере в КГБ[437]. Он также подчеркнул (как видно из названия статьи), что служба в КГБ – «плюс для политика».

Щукин на пару лет старше Путина, и он тоже был кадровым агентом, а потом, оставаясь в «действующем резерве», работал заместителем пермского губернатора, так же, как Путин был заместителем мэра у Анатолия Собчака. И, как Путин, Щукин пришел в КГБ по «андроповскому призыву». И в Институте КГБ он учился примерно в то же время, что и господин Путин. В интервью местной газете «Звезда» про «андроповский призыв» он рассказывает следующее: «Конечно, изначальная специальность и базовое образование у меня совершенно непрофильные. Зато брат к тому времени уже довольно давно служил в органах, и, стало быть, моя анкета была проштудирована, как говорится, «от и до». Кроме того, семейные династии приветствовались ведь не только у металлургов и шахтеров.

Существенным был и тот факт, что все это происходило в андроповский период, когда в комитет был направлен очередной партийно-комсомольский призыв. Сверхзадача этого кадрового десанта – не допустить, чтобы спецслужбы встали над партией. Поэтому одновременно со мной в Высшей школе КГБ училось не менее десятка комсомольских деятелей довольно высокого ранга»[438].

Щукин рассказал, что ему предложили занять место вице-губернатора в 1996 году, когда он еще был на действительной службе. При этом инициатива исходила от губернатора, а не от руководителей спецслужб. Начальство незамедлительно перевело его в «действующий резерв», но спустя год он сам написал заявление об окончательном увольнении. Журналист спросил Щукина, что значит «быть офицером действующего резерва», отметив при этом, что Путин тоже около года был в таком статусе, когда работал в мэрии Санкт-Петербурга. Щукин ответил: «Это значит, что человек, не получая зарплаты в органах, продолжает числиться в кадрах своего управления, имеет доступ к оперативной информации, может расти в звании и обязан выполнять поручения и приказы командования, – в том числе секретные, конфиденциальные, без права уведомления об этом своего руководства по месту гражданской службы»[439].

Представитель газеты предположил, что подобное положение превращает офицера резерва в «засланного казачка». Щукин ответил, что это «грубовато», но согласился, что «юридических и этических проблем в этой связи возникает предостаточно». С другой стороны, Путин никогда не упоминал ни о каком дискомфорте, связанном с этими аспектами его работы оперативником и вице-мэром одновременно[440]. Конечно, Путин, как и Щукин, неоднократно подчеркивал ту положительную роль, которую служба в разведке сыграла в его жизни, и то, как она сказалась на его политических воззрениях. Например, в одном из ранних интервью, данном в декабре 2000 года, буквально через несколько месяцев после того, как пермская газета опубликовала интервью Щукина, он отвечал на вопросы журналистов канадских телеканалов CBC и CTV, канадской же газеты Globe and Mail, и российской телекомпании РТР. Когда его спросили, не «раздражает» ли его, когда задают вопросы о его работе в качестве резидента КГБ, Путин ответил, сославшись на бывшего государственного секретаря США Генри Киссинджера: «Почему мне не нравится? Я никогда не говорил, что мне не нравится. Я не знаю, уместно ли будет вспомнить мою первую встречу с господином Г. Киссинджером, я отношусь к нему с большим уважением. Когда я ему сказал, что начинал свою карьеру в разведке, он сделал небольшую паузу, подумал, а потом говорит: «Все приличные люди начинали в разведке. Я тоже». Чего я не знал, к моему стыду.

Ну что ж? Ничего не поделаешь. Я знаю, что некоторые деятели в других странах, в том числе и президенты, в США, например, тоже работали когда-то в разведке. Я служил своей стране, делал это добросовестно, и мне не в чем раскаиваться. При этом никогда не нарушал, как это ни удивительно, законов других стран. Это была интересная, достаточно высокопрофессиональная деятельность. Для меня она сыграла определенную положительную роль. Это была интересная работа»[441].

Поиск, вербовка и сопровождение агентов обычно происходят в очень интимной, частной обстановке. Но как президенту России, Владимиру Путину пришлось применять навыки резидента в масштабах огромной страны, чтобы завоевать доверие к своему делу и призвать на службу государству все население. Как это у него получилось? Господин Путин не мог уговаривать каждого россиянина лично. Как вербовщик и «Резидент» для целой нации, он должен был использовать другие инструменты для решения этой задачи. Как мы уже рассмотрели выше, создание истории стало тем мощным инструментом, который он с помощью фальшивых личин и PR-трюков использовал, будучи президентом и премьер-министром.

Используя историю и связи с общественностью, Путину удалось применить свой образ «Резидента» не к персоналиям, а ко всему населению и завербовать целые социальные группы. Начиная с декабрьского «Послания тысячелетия», в своих выступлениях и работах он определял, история какого из социальных слоев станет составной частью общего русского мифа, а какая из групп населения рискует оказаться за бортом корабля истории, если только не поддержит его идеи и политику. Ультимативной формой такой скрытой угрозы для социальной группы (например, оппозиции, протестовавшей против результатов президентских выборов 2012 года) можно считать, если их называют словом «чужие», а не «наши». Различные путинские представления, когда он появлялся в роли то байкера, то охотника, то пожарного, так же, как и его встречи с рабочими в цехах завода или на улицах фабричного моногородка, одновременно и связывали различные социальные группы русских в одно целое – «наших», и позволяли обратиться к ним за политической поддержкой напрямую.

Ближе к народу. Президент на «горячей линии»

Одной из особенностей общения господина Путина в образе «Резидента» с широкими массами можно считать его склонность к разговору «один на один» с представителями русского народа во время телевизионных конференций или встреч на камеру. К таким мероприятиям можно отнести не только пресс-конференции, но и так называемые «горячие линии» – ежегодные шоу, состоящие из ответов президента или премьер-министра народу, когда он приспосабливает свои высказывания к вопросам конкретных людей[442]. С самого начала, то есть с 2004 года, те части встреч Валдайского дискуссионного клуба, которые проходили в формате вопросов и ответов, также транслировались по телевидению, а стенограммы этих встреч на английском и русском языках выкладывались на официальном интернет-сайте Кремля или агентства РИА «Новости».

Подобные мероприятия наполнили раннюю концепцию фокус-групп фон Бенкендорфа новым смыслом. Вместо пламенных речей в стиле Фиделя Кастро и пространных монологов перед массовой аудиторией Путин применил свой резидентский подход. Он общался с собеседниками напрямую и был способен вести эти диалоги часами, причем каждую беседу он проводил как настоящий профессионал – практик вербовки. Он смотрел на собеседников как на источник разведывательной информации. Сами по себе вопросы были такой информацией. Через них раскрывалось то, о чем спрашивавшие думали, что их заботило. Его же ответы предлагали решение проблем, стоящих перед этими людьми, и помогали ему завоевать их сердца. Как сказал Путин корреспонденту журнала «Newsweek» Кристиану Кэрилу в июне 2001 года, он гордился своей способностью вычленять ключевую информацию из того огромного потока, что обрушивался на него, а затем обрабатывать и использовать ее[443].

Фактически для Путина цель всех этих сессий была ясна еще в самом начале его президентства. Во время первой «горячей линии» в декабре 2001 года он лично обозначил формат этого общения с населением России как явный пример «работы с людьми» и получения информации. Во время этого мероприятия один из позвонивших по телефону сказал, что ему нравится формат «Прямой линии», и попросил Путина прокомментировать. Президент ответил: «Действительно, в таком контексте диалога первого лица государства с населением еще не было… Но я считаю, зная потребность в диалоге, что такая форма общения приемлема, и первое лицо государства просто обязано общаться со своими гражданами, должно их слушать, слышать, должна быть обратная связь. Вы знаете, что я часто бываю в регионах, я вижу эту потребность со стороны граждан.

Должен вам сказать, что для меня это не менее важно, чем для тех, кто задает вопросы, для того чтобы почувствовать, что происходит, почувствовать, что людей волнует. И должен вам сказать, что анализ поступающей информации показывает, что приоритеты меняются: если еще вчера-позавчера были одни приоритеты, то сегодня они меняются.

Наверное, я не смогу ответить на каждый вопрос – их полмиллиона и больше, когда объявили о том, что будет такая встреча, в сутки поступало 300 тысяч телефонных звонков. Поэтому на все трудно ответить. Но я хочу поблагодарить тех, кто принимает участие, потому что это создает хорошую социологическую базу, которая будет наверняка на 100 % обработана и станет учитываться в нашей практической деятельности»[444].

Путин заверил звонившего: «Что касается такой формы общения, то я постараюсь, чтобы это не оказалось единичным случаем». И действительно, с тех пор подобные «Прямые линии» стали ежегодными. Как подчеркивал Путин, перед каждым подобным мероприятием телефонные линии оказывались перегружены валом звонков. Кремлю пришлось отрядить настоящую армию операторов и аналитиков, которые отвечали на звонки, записывали вопросы, обрабатывали и размещали их по категориям, чтобы понять, о чем люди думают. Отвечая в прямом эфире на ограниченное количество специально отобранных, но относящихся при этом ко всем сферам социальной жизни вопросов, Путин, таким образом, убеждал людей, что он сам и государство способны решить их проблемы, как личные, так и социальные. В неявной форме до зрителей доносилось, что Путин и его команда следят за всеми проблемами. И что нет нужды людям самоорганизовываться для решения своих проблем, а также выходить на улицы и протестовать. Просто позвоните Путину, и он все исправит.

Формат «Прямой линии» включал в себя сразу два аспекта «работы с людьми», как ее описывал Филипп Бобков в своей книге. «Работа с людьми» связана как с массами, как это продемонстрировал полковник Цупак в Рубцовске, так и с индивидуальной работой, что видно на примере чаепития самого Бобкова с Медведевым. Во время «Прямой линии» Путин обращался к массовой аудитории, находящейся в телевизионной студии, и к еще более широкой аудитории, сидящей у телевизоров дома или на работе. Но он также общался с людьми индивидуально. С теми, кто позвонил в студию и задал свои вопросы. Однако личный разговор получался и с теми, кто смотрел телевизор в спокойной обстановке за чашкой чая.

Важно отметить, что истории Филиппа Бобкова, подобно многим автобиографическим рассказам Путина, по большей части представляют собой байки, рассказанные постфактум, или даже легенды. Мы не можем быть уверены, что какой-либо случай, о котором поведал Бобков, имел место на самом деле или происходившее в реальности хоть как-то связано с тем, как он об этом рассказал. Но точно известно, что аналогичные истории Бобков, как начальник 5-го «главка», рассказывал молодым рекрутам в начале 70-х, а такие молодые офицеры, как Владимир Путин, их хорошо усвоили. Следы похожих историй можно обнаружить в его собственных рассказах и воспоминаниях. Еще одной важной особенностью Бобкова и Путина является то, что они отражают события очень односторонне. В них подчеркивается умелость кагэбэшного вербовщика, «Резидента», в деле уговоров. При этом сознательно и довольно явно опускается тот факт, что упомянутые навыки вряд ли могут быть эффективно использованы при отсутствии второй стороны в диалоге – человека, которого вербуют и который знает, что альтернативой полюбовной договоренности с вербовщиком может стать долгое пребывание в подвале Лубянки, штаб-квартиры КГБ, или в одном из специальных тюремных лагерей, таких как Пермь-36[445], или даже в психиатрической лечебнице, любимом месте заключения у кагэбэшников времен Андропова[446].

Бобков и Путин оценивали свой успех в каждом конкретном случае большей частью по тому, удалось ли достичь поставленной вербовочной цели без применения угрозы на практике. Успешность вербовки определяется тем, насколько завуалированно подана «главная угроза». Вербуемый все отлично понимает, но резидент КГБ при этом может говорить, что ему просто мастерски удалось убедить своего оппонента. Это часть смысла «работы с людьми». Одно из достоинств «индивидуальной работы» состоит в том, что подобный подход позволяет вербовать представителей любой категории и на любой стадии процесса вербовки. Можно было применять эту технику и к тому, кто изначально был настроен дружелюбно, и к тому, кто был нейтрален, но мог предложить что-то ценное, и к тем, кто, как Рой Медведев, был потенциально опасен, и даже к открытым врагам, которых можно было таким образом превратить в двойных агентов. В зависимости от принадлежности вербуемого к одной из этих категорий сам процесс мог занять большее или меньшее время, и тут все зависело от того, какой «рычаг воздействия» имелся в распоряжении вербовщика.

Работа с обезумевшей толпой

Главным недостатком такой методики при переходе на массовый уровень и общении с большими группами людей является высокая сложность налаживания личного контакта с открыто враждебной толпой. С этой точки зрения история полковника Цупака является выдающейся и, честно говоря, малоправдоподобной. Большие массы людей нелегко успокоить с помощью тихих вымогательских техник. И действительно, во время событий в Пикалеве Путин не пошел в толпу, чтобы ее успокоить. Он приехал в город, но немедленно отправился в зал заседаний к Олегу Дерипаске и другим представителям фабричной администрации. Он учинил им прилюдный разнос на тему проблем жителей Пикалева, показанный по телевидению. Но, следует отметить, проходил он вдалеке от разъяренной толпы. Также можно сказать, что само по себе вмешательство Путина было тщательно подготовлено, а ситуация жестко контролировалась. Вероятно, что Путин в Пикалеве смог бы «поработать с людьми» лично, если бы решил это сделать. Он был в силах пойти на улицу к протестующим, но вместо этого сфокусировался на небольшой группе. По словам российских журналистов и пиарщиков, многие из которых получили информацию об этих событиях из первых рук, разнос был сделан по договоренности между PR-командой Путина, Дерипаской, директором завода и представителями профсоюзов[447]. Кадры, показанные по телевизору, сложились в драматическую последовательность: вертолет премьер-министра садится в городе, из него выходит Путин, затем его кортеж едет по городу, затем главное действующее лицо с деловым видом входит в комнату, где, наконец, предъявляет Дерипаске соглашение, которое тот уже видел, и ручку, чтобы подписать его[448].

В результате такой закулисной работы один на один с Дерипаской и другими важными персонами Путин и его пиарщики смогли изобразить «господина премьер-министра», прилетевшего в Пикалево, как защитника интересов рабочего класса. Путин решил сложности «работы с людьми» применительно к массам, вначале индивидуально обработав ключевые фигуры, а затем позволив своей PR-команде изобразить эту встречу как спонтанную работу с массами. Другой похожий эпизод имел место во время поездки Путина в Новосибирск в октябре 2008 года, когда он встретился с олигархом Петром Авеном в отделении принадлежавшего последнему «Альфа-банка». На следующее утро Путин встретился с местными активистами партии «Единая Россия». Во время этой встречи один из партийцев, мелкий бизнесмен и строительный подрядчик Сергей Александрович Щапов[449] подошел к Путину и пожаловался на сложности с обеспечением кредитов, взятых его компанией. Путин немедленно ответил: «А вот я только что был в банке. Сейчас мы попросим руководителя банка подъехать сюда и поговорим с ним». Затем он приказал своему помощнику разыскать Авена, который появился уже через несколько минут. «Присаживайтесь. Нам с вами не расстаться, – сказал ему Путин. – Петр Олегович (обращаясь к П. О. Авену), мы с вами только что говорили о работе банка не только с физическими лицами, но и с юридическими. И как раз Сергей Александрович, один из первых посетителей здесь, поставил вопрос о работе малого и среднего бизнеса». После этого Путин, Авен и Щапов некоторое время разговаривали о том, какую помощь банки могут оказать малому бизнесу – еще один пример успешного вмешательства Путина[450].

Впрочем, есть и другой говорящий эпизод, иллюстрирующий то, насколько проблемным для Путина может стать подобное вмешательство, если оно не подготовлено заранее. Его сняли на мобильный телефон и разместили на YouTube, официальные российские телеканалы его не показывали[451]. В разгар летних лесных пожаров, когда в июле 2010 года горели торфяники, премьер-министр Путин поехал в один из наиболее пострадавших районов в окрестностях Нижнего Новгорода, где встретился с местными жителями. В примечании к видеоролику на YouTube, разместивший его написал, что к этому моменту в России было зарегистрировано около 22 000 очагов пожаров. 29 июля в поселке Верхняя Верея пламенем были уничтожены все 340 домов, а число жертв насчитывало десятки. В комментарии к видео было написано, что пожары в округе бушевали почти две недели и огонь медленно подбирался к деревне. Местные жители неоднократно просили помочь им бороться с пожаром и прислать пожарный самолет. Нижегородский губернатор Валерий Шанцев отклонил их просьбы и доложил в «Москву», что в регионе все под контролем.

Путин прибыл на место практически сразу после катастрофы – почти как полковник Цупак в Рубцовск. На улице его окружили разгневанные жители Верхней Верии, в основном женщины. Жители были в ярости, что из-за отсутствия помощи, как от местного, так и федерального правительства, их дома сгорели дотла, а многие соседи и даже родственники погибли. Попытки Путина успокоить толпу, заявляя, что правительство и он сам постараются возместить убытки и восстановить утраченное, не возымели действия. На видео можно заметить, что присутствие премьер-министра, в данном случае олицетворявшего всех «начальников», еще больше обозляло людей. Заметно, что он очень некомфортно себя чувствует среди нескольких женщин, оравших на него и обвинявших власти в некомпетентности. Автор или, по крайней мере, человек, разместивший этот видеофрагмент, отметил, что в этом случае «PR-акция явно не сработала: люди с недоверием отнеслись к обещаниям премьера. Более того, некоторые кричали: «Вы заживо хотели нас сжечь! Вы хотели сжечь заживо!», «Очень плохо работает администрация наша! Ее судить надо и за яйца вешать»». (Одна из любимых фраз Путина-босса на этот раз была обращена к нему самому.) Другие кричали, что появляться уже после того, как все сгорело, не было никакого смысла: «Думать надо было раньше! Если бы думали, этого бы не было!»[452]

В своей книге Маша Гессен описывает очень похожий инцидент, который был, пожалуй, первым случаем, когда Путину в роли президента пришлось иметь дело с враждебно настроенной толпой во время серьезного кризиса – после аварии на подводной лодке «Курск»[453]. В августе 2000 года на одной из российских атомных подлодок, «Курске», после взрыва начался пожар, и она затонула со всем экипажем в северной части Баренцева моря. Выжившие после взрыва несколько дней находились запертыми на дне океана, в то время как Россия отказывалась принять иностранную помощь в их спасении. К моменту, когда спасатели добрались до лодки и проникли в нее, моряки уже давно были мертвы. В то время как вся Россия и весь мир следили за происходившим с моряками «Курска», отсутствие Путина на публике было очень хорошо заметно. Вначале он находился в отпуске, а потом просто оставался глух к мольбам приехать на место трагедии. Гессен пересказывает историю российского журналиста Андрея Колесникова из его книги «Я Путина видел!»[454]. Цитируя Колесникова, Гессен отмечает, что глава администрации президента Александр Волошин и другие сотрудники старательно пытались заставить Путина поехать к Баренцеву морю и встретиться с семьями моряков с «Курска». Наконец, через десять дней после катастрофы, он поехал туда, причем опоздал на назначенную встречу с родственниками на четыре часа[455]. Ссылаясь на личные наблюдения Колесникова, Гессен, как и человек, разместивший в июле 2010 года ролик на YouTube, рассказывает, что люди кричали Путину «Замолчи!» и спрашивали, почему его так долго пришлось просить о помощи[456]. Гессен писала: «Путин вышел с этой встречи побитый и печальный и с желанием никогда больше не подвергать себя общению с такой аудиторией. Никакое другое несчастье, а их будет много за время его президентского срока, не сподвигло Путина публично появиться перед потерпевшими»[457].

Возможно, были и другие случаи после катастрофы «Курска», когда Путин оказывался в схожей ситуации, но никаких официальных записей об этом нет. Его выход в толпу в Верхней Верее был гораздо меньше по масштабам и более или менее совпал по ощущениям с тем горьким опытом общения с толпой разгневанных женщин, который он получил десятью годами ранее. Этот ролик избежал внимания господина Путина и его пиарщиков только потому, что был снят на телефон и мгновенно загружен на YouTube[458]. Данное видео – очень неприятное напоминание об опасностях плавания в незнакомых и неизведанных водах. И напротив, Пикалёво, как и «Прямая линия», является отличным примером любимых путинских методов общения с широкой аудиторией – в обстановке, когда все знакомо и подготовлено и его способности «Резидента» могут быть легко применимы. Как часто бывает, первый урок по этому предмету Владимир Путин получил в начале своей карьеры, когда служил в Дрездене[459]. Там господину Путину, резиденту КГБ, который занимался вербовкой агентов и даже двойных агентов, выпало сомнительное счастье повстречаться с разъяренной толпой в то время, когда Восточная Германия разваливалась на части.

Дрезден. Встреча с враждебной толпой

Как мы уже подчеркивали, нет практически никакой конкретной информации, чем в действительности занимался Путин в КГБ, когда служил в Ленинграде, Москве и Дрездене. Кажется, никому, даже одному из своих ближайших друзей, Сергею Ролдугину, он не рассказывал подробности о тех годах. Однако существует несколько фрагментов информации о его пребывании в Дрездене, о которых мы упоминали в предыдущих главах этой книги. И в книге «От первого лица», и в интервью, вошедших в биографию, написанную Блоцким, Путин рассказывал про толпу разгневанных немцев, собравшуюся вокруг штаб-квартиры Штази в Дрездене, в то время как пала Берлинская стена[460]. Путин в этот момент сжигал важные документы КГБ, включая списки контактов в Германии и данные по разведывательным ячейкам, в печи в подвале своего строения и при этом опасался, что толпа может собраться «и вокруг нашего здания»[461]. И это все-таки случилось.

Когда толпа собралась у культурного центра, Путин в сопровождении охранников вышел к ней. Немцы окружили его и засыпали вопросами о том, что происходит в здании, которое всему городу было известно как «Советский культурный центр». Они спрашивали у Путина, почему у него на машине немецкие номерные знаки[462] и почему он так хорошо говорит по-немецки. Он был готов силой защищать самого себя в случае, если толпа решит ворваться внутрь здания. Правда, не уточнял, как собирался это делать. В конце концов, ничего драматичного в этот день так и не случилось. Но те часы, когда здание оставалось в окружении, стали для Путина весьма непростыми. Об этом он сам прямо сказал интервьюерам. Когда он позвонил в ближайшую советскую военную часть, чтобы вызвать подмогу, ему ответили, что ничего не могут предпринять «без распоряжения из Москвы, а Москва молчит»[463]. Тогда он чувствовал, что Москва их бросила – «никто и пальцем не пошевелил, чтобы защитить нас»[464].

Ясно, что на тот момент у Путина не было никакого опыта и никаких мыслей, как взаимодействовать с большими толпами. Во времена перестройки и гласности в СССР протесты происходили во всех слоях населения. Если бы ему довелось жить на родине в эти бурные годы, Путин был бы окружен протестующими толпами, но он в это время был в Дрездене, а до 1989 года в ГДР не было ни перестройки, ни гласности. Коммунистической партией в Восточной Германии руководил последний противник реформ в коммунистическом блоке, Эрих Хонеккер. В Дрездене Путин работал в тени, и его встреча с толпой протестующих, собравшихся вокруг штаб-квартиры Штази и рядом со зданием разведцентра, произошла в самом конце его пребывания в ГДР.

В написанной Олегом Блоцким биографии Путин очень эмоционально и шаг за шагом описывает, как ему пришлось принимать нелегкое решение – следовать правилам и защищать вместе с вооруженными охранниками здание, в котором находились такие важные данные на агентов, или же попробовать отговорить толпу от нападения. По его словам, он был старшим, поскольку его начальник в то время в Дрездене отсутствовал. Попытка вступить в переговоры с толпой стала бы нарушением правил, и, если бы его инициатива провалилась, его бы предали суду военного трибунала. Вот слова Путина:

«Когда я вышел навстречу этим людям на улице, я прекрасно понимал, что я рискую не только своей карьерой, но и будущим своей семьи. Но я посчитал, что спасти жизни тех людей, чьи досье лежали у меня на столе, и тех, кто собирался штурмовать здание, более важно, чем моя карьера. В тот момент я твердо для себя решил, что мне придется пожертвовать этой карьерой. Ни одна карьера не стоит человеческой жизни»[465].

Как только Путин оказался лицом к лицу с толпой дрезденцев, он отвлек их с помощью не виртуозного убеждения, а грубой лжи. Ясно было, что люди ищут сотрудников Штази, а сам Путин очень хорошо говорил по-немецки, можно сказать даже, что слишком хорошо. И когда они агрессивно спросили, кто он такой на самом деле, Путин ответил, что он «переводчик»[466]. То есть вместо того, чтобы изображать полковника Цупака, Путин вывернулся из неприятностей, просто соврав.

Тот факт, что Владимир Путин не умел взаимодействовать с враждебной толпой, что для него, как для публичного политика, стало серьезным недостатком, на данном этапе не имело никакого значения. Его восхождение к президентскому креслу было еще впереди. Назначение в офис Собчака было обусловлено скорее его резидентским умением обрабатывать собеседника наедине, знаниями о внешней торговле, службой за границей и его знаниями иностранных языков (а также личным знакомством с Собчаком со времен учебы в ЛГУ). Приобретенные в Санкт-Петербурге навыки общения с представителями бизнес-кругов в 1996 году привели Путина в Москву. Он прибыл туда для выполнения задания, не связанного с применением его ограниченных экономических или политических умений. Его участие в политической жизни или общение с криминальными боссами не предполагалось. Путина позвали для работы под прикрытием с кремлевскими обитателями и взаимодействия с бизнесменами, что он уже делал в Санкт-Петербурге. Методы нахождения и создания рычагов давления, разработанные им там, считались главными. Другие имевшиеся в его распоряжении инструменты станут важными позже, когда он начнет свое восхождение по московской властной пирамиде. И лишь когда достигнет самого ее верха, некоторые его слабости, вроде отсутствия навыков взаимодействовать с толпами людей, станут проблемами.

Миссия Путина в Москве

Одним из наиболее явных признаков слабости русского государства в 1990-е можно считать его неспособность собирать налоги. Это породило порочный круг. В годы советской власти, когда всё находилось в собственности государства, очень часто директор крупного предприятия был мэром небольшого города[467]. После случившейся в начале 90-х приватизации так называемые непроизводительные активы, бывшие на балансе предприятий и предназначенные для социального обеспечения их работников: детские сады, медицинские клиники, дома отдыха и пионерские летние лагеря, должны были перейти на баланс муниципалитетов. Вместо того чтобы получать деньги за свои услуги напрямую от предприятий, они обязаны были теперь финансироваться из местного бюджета за счет налогов, собираемых с этих предприятий и их сотрудников, а также с других местных жителей. Теоретически это должно было стать более эффективным и справедливым по сравнению со старой советской системой. При разумной экономии городские власти могли снизить стоимость содержания подобных учреждений. Пользоваться ими смогли бы все жители, а не только работники градообразующего предприятия.

Слабым звеном этого плана стало предположение, что налоги станут платить все. В стране было не принято, что любой человек и любое предприятие платят реальные налоги. Отсутствовала административная структура для оценки и сбора налогов. Государство, как на местном, так и на общенациональном уровне, рухнуло и было не способно выполнять те функции, которые прежде осуществляли сами предприятия. В результате без государственного финансирования возникла перевернутая система выживания. Уклонение от уплаты налогов стало нормой. Команда экономистов-реформаторов либерального толка, сложившаяся в правительстве Ельцина вокруг Анатолия Чубайса, пришла к правильному выводу, что порочный круг, когда слабое государство не способно собрать налоги, а отсутствие налоговых поступлений ослабляет государство, необходимо разрушить. Важным шагом в этом направлении должно было стать укрепление контроля за соблюдением налогового законодательства.

Чубайс за время работы в правительстве предпринял несколько попыток укрепить налоговую дисциплину в стране, но они все не принесли успеха, поскольку новоявленные владельцы крупнейших компаний использовали свои деньги для подкупа чиновников с целью избежать налогообложения. И они применяли купленное таким образом влияние для изменения налогового законодательства и правоприменения на всех уровнях – от самого высокого до местного. Эта проблема еще больше усугубилась, когда правительство Ельцина пошло на «фаустовскую сделку», для того чтобы добыть деньги на предвыборную кампанию 1996 года. Решение о заключении этого соглашения было принято буквально за несколько недель до переезда Владимира Путина в Москву в августе 1996 года. Предприниматели, оказавшие Ельцину финансовую и медийную поддержку, рассчитывали, что в ответ они получат контроль над самыми ценными российскими компаниями энергетического и добывающего секторов. Сразу после выборов они начали драку за передел собственности[468].

В период между 1996 и 1999 годами альянс Чубайса и ельцинской команды оказался между молотом правительства и наковальней олигархов. Чубайс хотел восстановить силу законов, как написано в «послании» 1997 года, и установить четкие правила игры в российской экономике. В промежуток между 1996 и 1999 годами альянс Чубайса и ельцинской команды занимался тем, что распутывал отношения между олигархами и правительством. Начиная с президентской кампании 1996 года, полюбовные договоренности с российским бизнесом закончились. Приватизация продолжалась, но отныне процесс должен был стать открытым и прозрачным. Чубайс надеялся, что появление в экономике новых собственников сможет предотвратить сговор богатейших бизнесменов, нажившихся во время первой стадии приватизации, и будет означать прогресс на пути к столь любимому им и его соратниками «конкурентоспособному капитализму». Однако олигархи были на тот момент на пике своего могущества, и для того, чтобы эти правила смогли заработать, требовалось привить им дисциплинированность.

Спустя несколько дней после победы Ельцина на выборах Чубайс написал секретный меморандум, в котором изложил некоторые будущие шаги. Российскую коммунистическую партию, проигравшую в президентской гонке, следовало уничтожить как политическую силу. Чубайс был против прямых репрессий, которые, скорее всего, оказались бы непродуктивными, и он рекомендовал вместо этого спровоцировать раскол внутри этой партии. Чубайс также предложил создать вокруг президента Ельцина более целеустремленную и сплоченную команду, избавившись от тех работников верхнего эшелона президентской администрации, чья лояльность вызывала сомнения. Однако для воздействия на олигархов Чубайсу требовалась силовая поддержка, а его команда почти целиком состояла из ученых-экономистов. Причем почти все они были молоды и не имели опыта общения с опытными, прошедшими советскую школу интриг политиками или безжалостными бизнесменами новой формации, завладевшими почти всеми богатствами России. Чубайс понял, что ему требуется что-то другое, и обратился к своему сослуживцу по Санкт-Петербургу Алексею Кудрину[469].

В меморандуме Чубайса прямо рекомендовалось вызвать Кудрина из Санкт-Петербурга. В этом документе Владимир Путин не упоминался, но тем не менее он приехал в Москву вместе с Кудриным. Чубайс назначил последнего главой ГКУ – Главного контрольного управления Президента Российской Федерации. Эта организация занималась инспекцией правительственных финансов и благодаря усилиям Чубайса, продавившего 16 марта 1996 года президентский указ, получила значительные полномочия. По этому указу ГКУ получило техническую поддержку от Управления делами президента (УПДП). Почти одновременно с назначением Кудрина начальником ГКУ (в августе 1996-го) Путин стал заместителем главы УПДП. В ноябре того же года очередной указ президента дал ГКУ еще больше власти, позволив Кудрину отправлять инспекции для проверки финансового состояния государственных и федеральных учреждений по всей России и выявления случаев коррупции, хищений и неправомочного использования государственных фондов[470].

В марте 1997 года, вскоре после того, как президент Ельцин направил в российский парламент свое «послание», в котором говорилось о важности дальнейшего развития и восстановления порядка в стране, Чубайс назначил Кудрина заместителем министра финансов. А 26 марта, уже по рекомендации Кудрина, он сделал Путина начальником ГКУ. Российский журналист описывает ГКУ того периода, когда Кудрин передавал бразды правления Путину, как «грозную структуру»[471]. 3 апреля 1997 года очередной президентский указ сделал ГКУ ответственным именно за усилия по восстановлению порядка в стране, включая надзор за деятельностью финансового сектора российской экономики и сбор финансовой и прочей информации о российских компаниях.

И мартовское «Послание», и апрельский указ Ельцина явились побудительными мотивами к активизации действий ГКУ и, соответственно, Путина вместе с его ближайшими соратниками. По всей стране, с целью наведения «порядка», к которому призывал Ельцин в своем «послании», по инициативе ГКУ прошли встречи с главами региональных подразделений правоохранительных и налоговых органов, а также таможни. На подобной встрече, состоявшейся 20 мая 1997 года в Санкт-Петербурге, собралась по-настоящему представительная группа. Сам Путин (и, вполне вероятно, его близкий соратник по ГКУ Игорь Сечин) приехал из Москвы. Местные органы представляли главный налоговик города Виктор Зубков и Владимир Якунин, путинский сосед по дачному кооперативу «Озеро», которого тот назначил главой местного отделения ГКУ и который позже возглавил «Российские железные дороги»[472].

К несчастью для Чубайса, как только Путин освоился на новом месте и был готов решать вопросы с российскими бизнесменами, запланированные им действия пошли не так. Летом 1997 года чубайсовская команда готовилась к приватизации крупнейшей телекоммуникационной компании Связьинвест, с помощью которой они планировали продемонстрировать олигархам новые правила игры. Чубайс собирался использовать приватизацию в секторе телекоммуникаций для создания прозрачной и беспристрастной системы подобных сделок. Однако он просчитался. Операция по приватизации Связьинвеста привела к расколу в группе олигархов и так называемой «войне банкиров», в которой Чубайс и его команда стали «случайными жертвами». Еще до начала приватизационных торгов на них в средствах массовой информации обрушилась волна обвинений в коррупции[473]. Денежные депозиты, которые получил близкий соратник Чубайса Альфред Кох (бывший глава правительственного агентства по приватизации), называли взятками от Онексимбанка, собиравшегося участвовать в покупке Связьинвеста[474]. Чубайс встал на защиту Коха и попытался задавить оппонентов и СМИ авторитетом. Но тем не менее вброс компромата удался – Чубайса отправили в отставку, а по его команде прошлись частым гребнем увольнений. На своих местах остались только Кудрин, Путин и верхушка ГКУ. И у Путина была миссия, которую он должен был выполнить. На его удачу, те, против кого она была направлена – олигархи, развязав войну, сами поставили себя в двусмысленное положение. В итоге им пришлось обратиться именно к нему, чтобы найти выход из создавшейся ситуации[475].

Дилемма олигархов – решение Путина

Несмотря на огромные состояния, российские олигархи 90-х все время находились под давлением общества, поскольку большинство населения считало, что они владеют крупнейшими корпорациями страны незаконно. В то же время каждый из олигархов был целью для всех других. Они непрерывно пытались урвать друг у друга кусок бизнеса и в силу этого не могли доверять никому. Благодаря собственным попыткам всячески ограничить любую возможность государства контролировать их они, таким образом, подорвали и возможность государства защищать их собственность. В результате им пришлось защищать свои активы только собственными силами. Главной уязвимостью каждого из них была информация об их финансах и финансовых операциях[476]. В подобных условиях единственной защитой, которую могли обеспечить себе олигархи, становилось создание такой ситуации, в которой все они были бы одинаково уязвимыми. Они сосредоточились на выкапывании потенциально опасной информации друг на друга. Взаимные угрозы сдерживали проявления агрессии. Результатом подобной игры стало состояние взаимного и непрерывного шантажа – то, что известно в игровой теории как «равновесие взаимного противостояния». Другими словами, подобное балансирование лучше открытой войны, но лишь ненамного.

Чтобы поддерживать это шаткое равновесие, олигархи должны были затрачивать колоссальные усилия и финансовые ресурсы, которые они в другом случае могли бы направить на управление собственными компаниями для получения большей прибыли. К тому же имелась постоянная угроза, что равновесие будет нарушено, что подковерная борьба выйдет из-под контроля и тогда вся система рухнет. Для их собственного блага олигархам был нужен сторонний арбитр. Они нуждались в независимом и беспристрастном агенте, обладающем достаточной силой, чтобы поддерживать мир на постоянной основе. И, самое главное, таком, который никогда бы сам не стал олигархом. В силу этих причин они все становились заложниками такого арбитра и у каждого из них появлялась возможность разоружиться и подписать договор о ненападении. И если государство было не способно сделать это, установив «диктатуру закона», значит, требовалось вмешательство кого-то или чего-то другого[477].

Олигархи никак не могли назначить на эту «должность» кого-то сами, но был человек, словно ждавший такой возможности. Путин в ГКУ продолжал накапливать информацию об олигархах, их финансовом состоянии и сделках. К маю 1998 года он стал заместителем главы администрации президента по работе с регионами, продолжая при этом руководить Главным контрольным управлением. В том же году, когда его назначили директором ФСБ, он перетряхнул руководство управления по борьбе с экономическими преступлениями и назначил своего близкого соратника Николая Патрушева начальником новой Службы экономической безопасности. Потом Путин заменил начальника налоговой полиции на своего сослуживца по ГКУ Вячеслава Солтаганова, сделавшего до этого карьеру в Министерстве внутренних дел.

К апрелю 1999 года Путин обладал монополией на финансовую информацию. Когда он стал президентом, то в ноябре 2001 года основал новое агентство – Федеральную службу по финансовому мониторингу (РФМ) и поставил во главе ее Виктора Зубкова. Тот возглавлял агентство до сентября 2007 года и даже позже, когда совмещал это с должностью «переходного» премьер-министра между сентябрем 2007 и маем 2008-го. В должности первого вице-премьера при Путине, которую он занимал до 2012 года, Виктор Зубков продолжал отвечать за деятельность РФМ. На протяжении всего это времени Росфинмониторинг отправлял свои доклады напрямую Путину. В мае 2012-го, когда господин Путин вернулся из премьерского кресла в Кремль, он взял РФМ с собой.

Когда в 1999–2000 годах судьба занесла Путина в самые высокие российские кабинеты, он сам предложил себя олигархам в качестве защитника их интересов. Он заверил, что не собирается лишить их всего нажитого и что признает базовые параметры их сделки с Ельциным, заключенной в 1996 году, по которой они получили право собственности на многие предприятия. При этом он напомнил олигархам, что мало кто из граждан России считает, что они владеют своей собственностью на законных основаниях. Он использовал это напоминание в феврале 2000-го, чтобы объявить, что отныне все российские бизнесмены будут «равноудалены от власти»[478]. Теперь они могли использовать свои старые рычаги для приобретения влияния и зарабатывания хорошего к себе отношения у населения Российской Федерации. То есть фактически им приходилось начинать с нуля. Единственной сохранившейся ключевой связью в Кремле для них стал Путин, и то использовать эту связь они могли теперь лишь как защиту от национализации своей собственности, а не для приобретения влияния[479].

Во время показанной по телевидению встречи в июле 2000 года Путин установил для олигархов основные правила[480]. Он набросал схему, сильно напоминавшую «защитный рэкет». Что-то подобное Путин мог создать как резидент КГБ при вербовке двойного агента в Дрездене. Олигархам разрешалось заниматься своим бизнесом и богатеть дальше, но они обязаны были согласиться с новым режимом сбора налогов, дававшим правительству страны больше ресурсов. И они не должны были пытаться, как в прошлом, изменить этот налоговый режим под угрозой серьезнейших последствий. Они также обязаны были с этого момента четко учитывать национальные интересы России (так, как их определяли Путин и государство) при ведении операций за границей. В результате частный бизнес получил «обеременение» особого рода. Права на собственность олигархов теперь зависели исключительно от доброй воли Кремля. Логику подобного подхода – оставить олигархов, но под плотным контролем – советник президента Владислав Сурков объяснил российской журналистке Елене Трегубовой. Сурков сказал ей, что Путин и его команда понимают, что они не могут просто отобрать у олигархов их собственность и передать другим бизнесменам. В России 2000-х не имелось достаточного количества компетентных предпринимателей. Эта прослойка бизнесменов была «слишком тонкой и слишком ценной… Они были носителями капитала, интеллекта, технологий…». Во многих отношениях с российскими олигархами, так же как и с их компаниями, требовалось обращаться очень осторожно. «Нефтяники, – заявил Сурков, – не менее важны, чем нефть, поэтому государство должно их сберечь»[481].

Новая схема обращения с олигархами была сложной, но хорошо подходила Путину с его резидентскими навыками и хорошо сочеталась с его образом «Резидента». За время службы в КГБ господин Путин научился тому, как находить, вербовать и вести агентов и как добиться спокойствия, необходимого для работы с источниками информации. Его также научили, как собирать, соединять и использовать данные. И в Москву в 1996 году он приехал, чтобы применить все эти навыки. В результате того, что ГКУ монополизировало финансовую информацию, он получил в свои руки огромную власть и отличные рычаги давления. Теперь в результате продуманных маневров он смог подняться на вершину власти. Теперь настала пора применить его навыки «Резидента» в большем масштабе, таком, какой он себе и вообразить не мог, когда впервые приехал в резидентуру Дрезден.

Глава 9

Система

Показанную по телевидению в июле 2000 года встречу Путина с олигархами, заложившую основы его договоренности с ними, можно считать символом его стиля и его системы управления. Все слова и действия Путина с 1999–2000 годов, когда он впервые вышел из тени и показался широкой публике вначале в роли премьер-министра, а затем и исполняющего обязанности президента, показывают, что ничего надуманного или секретного в его целях и политике нет. Путин привык прямо высказываться о них. С другой стороны, имелось значительное несоответствие между прозрачностью его целей и непрозрачностью способов, которыми он собирался этих целей достичь. То, как он применяет свою политику, в основном было не для широкой публики. Политика и политическая система – иначе говоря, то, как Путин управляет Россией для достижения своих целей, – не предполагались для обсуждения теми, кто не входит (а зачастую – и кто входит) в его внутренний круг.

Тем не менее у Путина имелась готовая система управления, которую он разрабатывал и развивал на протяжении десятилетия. Это была со многих точек зрения многоуровневая система или, что вернее, – система концентрических кругов. Договоренности Путина с олигархами, владевшими ключевыми компаниями, добывающими и распределяющими природные богатства страны, лежали в основе этой системы. Подобные договоренности, как мы уже описывали выше, базировались на своеобразной защите. Путин защищал собственность олигархов от национализации, а также их самих друг от друга. Для построения подобной системы он использовал свои навыки «работы с людьми», создав средство давления на олигархов за счет монополии на сбор финансовой информации, включая сведения о коррупции и должностных преступлениях.

Кроме этой «защитной схемы», положенной в основу системы, господин Путин стал играть роль генерального директора «корпорации «Россия»» – комбинации всех компаний, принадлежащих олигархам, и корпораций с государственным участием. В выполнении всех этих функций Путину помогала очень маленькая группа доверенных советников – по сути, команда гендиректора. Снаружи эта группа была окружена гораздо большей сферой, включающей верхние эшелоны государственного аппарата России как на федеральном, так и на местном уровне. В идеальной путинской версии, этой сфере управления следовало работать как швейцарские часы. Она, по предположениям, не должна была требовать его личного внимания, хотя, к его большому разочарованию, на практике постоянно требовала. И наконец, вне этих сфер находились те, кем управляли – население России. У него права голоса в системе не было.

Разрыв между тем, что такое политические цели, и тем, как предполагалось их достичь или осуществить, хорошо виден в путинском «Послании тысячелетия», программном инаугурационном заявлении, сделанном 29 декабря 1999 года. В значительной степени те цели, которые Путин обозначил в этом документе, остаются приоритетными и сегодня. Цели эти были просты и понятны, хотя и оказались окрашены эмоциями и историческими и культурными символами. В декабре 1999 года Путин обещал восстановить российское государство, защищать суверенитет страны, сохранять внутри нее стабильность и национальное единство и обеспечивать национальную безопасность. В «Послании тысячелетия» он не говорил, как он собирается восстанавливать, защищать, сохранять и обеспечивать. Фактически со временем это расхождение стало ключевой частью сделки с населением страны, которую он заключил в дополнение к его сделке с олигархами. Путин сразу выложил на стол все свои предложения. Он сказал жителям России, что они могут рассчитывать, что он выполнит свою часть соглашения, поскольку это то, что он должен сделать как президент. Как только они утвердят его в этом качестве, дальше население России не должно задавать вопросов о методах достижения целей. И это – их часть сделки. Оно также не должно требовать права голоса при обсуждении деталей политики или системы управления.

Запретительная система

Бывший кремлевский советник Глеб Павловский в своем интервью, которое он дал в январе 2012 года газете The Guardian, подтвердил многие пункты этой «сделки» с населением России, заключенной в 2000 году: «Мы говорим об управляемой демократии, но, я думаю, вы на Западе забыли о том, что эта концепция была широко распространена в 50-х в тех странах Европы, где до этого существовал тоталитарный строй… Например, в Германии бытовала похожая идея, что немцы склонны к тоталитаризму и поэтому их нельзя подпускать к политике. Так что стоит им дать возможность выбирать – голосовать свободно, но тогда люди, контролирующие реальную политику, обязаны оставаться на своих местах. И для этого должна быть создана запретительная система… Является ли такой подход с точки зрения теории демократии циничным? Наверное, да, но здесь это не выглядит цинизмом… Здесь мы должны отметить, что существует конкретный «путинский консенсус»… Консенсус между простыми людьми и элитой… Никакая идеология не нужна… Получается государство без особой идеологии, ориентированное больше на обычный здравый смысл и простого человека, гражданина. Тем не менее массам не предоставляется доступа к власти»[482].

Тот факт, что Путин, кроме изложения нескольких базовых принципов в «Послании тысячелетия», никак больше не объясняет устройство системы управления, неудивителен. Когда он занял пост президента в 2000 году, он не предлагал разрушить тот институциональный порядок, который достался ему в наследство. На самом деле он обещал сохранить его. Путин был, да и остался, «реставратором-термидорианцем», консервативным реформатором. Он не был и, конечно, не стал революционером. Миссия Путина, как он сам неоднократно повторял и в 1999 году, и в 2000-е, заключалась в том, чтобы положить конец процессу развала государственных институтов, поскольку, как он заявил в «Послании тысячелетия», «общество» (российская элита) требует этого. Путин хотел заставить «власть», то есть государственные институты, снова работать. Это была часть его задачи по усилению государства и авторитета его управляющих структур.

Как подчеркивается в комментариях Глеба Павловского, Путин – прагматик, а не идеолог. При налаживании своей системы управления он не следовал какой-то конкретной модели, которую можно описать в абстрактных понятиях. Несмотря на то, что мы используем термин «система», то, что создали Путин и его «внутренний круг», таким простым понятием в реальности описать сложно. Это не специально разработанная и формализованная система. Скорее это «окрошка», сделанная «по случаю». Она была сформирована с помощью собственных навыков Путина и на основании его жизненного опыта. Она развивалась в соответствии с обстоятельствами. Она оказалась конкретной и персонализированной. Идеи, на которых она базировалась, были гибкими и изменчивыми, как мы уже описывали в этой книге. Тот факт, что Путин соединил множество концепций и не пытался извратить некоторые ортодоксальные теории применительно к своим целям, можно признать большим достоинством этой системы.

Синтетическая натура этой системы частично объясняется тем, что господин Путин начал свою деятельность в Москве как «Чужак», человек, не заинтересованный в какой-то конкретной идеологии или структуре. Вне зависимости от того, что ему требовалось сделать, в конце концов он это сделал. Он не испытывал потребности оправдывать свои действия. Это и хорошо, и плохо. Это плохо, потому что оставляет простор для досужих размышлений в ответ на принятые им в каждом случае решения, продиктованные конкретными уникальными обстоятельствами. И вследствие этого политическая система может быть поставлена с ног на голову, если потребуется, хотя для внешнего наблюдателя это будет выглядеть как прихоть. Подобное произошло в 2008 году, когда Путин впервые объявил о создании тандема с Дмитрием Медведевым, что позволило ему плавно перейти с поста президента на позицию премьер-министра. Это повторилось в сентябре 2011 года, когда он сообщил, что снова собирается избираться на пост президента (причем вне зависимости, нравится это людям или нет)[483]. Как мы рассмотрим позже, это авторитарное решение способствовало укреплению циничного отношения русских к существующей политической системе и концепции демократии в целом.

С другой стороны, официальные институты власти (парламент, суды и другие), созданные настоящими сторонниками демократии в 1990-е, никуда не делись. Их структура и разделение по ветвям власти сохранились, даже если методы работы за прошедшее десятилетие изменились. Теоретически это давало возможность при необходимости восстановить более институциализированную форму управления в будущем. К сожалению, в силу того, что функционирование властных институтов России отныне было тесно завязано на личность Путина, эти институты сами по себе не могли быть использованы кем-то другим для изменения вектора политического развития России. Эксперимент с созданием «тандема» с Дмитрием Медведевым в роли президента страны ясно показал это. Многие наблюдатели ожидали, что конституционные полномочия президента России, власть этого института, будут переданы непосредственно Медведеву и позволят ему внести свой личный вклад в управление государством[484]. Постепенно появились даже рассуждения, что Медведев может использовать преимущества, которые дает его пост, и остаться на второй срок, зайдя при этом так далеко, чтобы «уволить» премьер-министра Путина и его команду[485].

Фактически институт президентства в России при Дмитрии Медведеве был совсем не тем, чем при Владимире Путине. Появилась значительная доля открытости. Медведев также привел в Кремль тех, кто был связан лично с ним, а не с Путиным. Большая группа людей, ранее не входившая во «внутренний круг», стала принимать участие в обсуждении будущего России, им даже позволялось подвергать сомнению методы управления[486]. К тому же Медведев воспользовался своими президентскими полномочиями, чтобы выгнать некоторых чиновников, которые постоянно испытывали терпение Кремля, из их высоких кресел, которые те занимали еще с бурных 1990-х. Одной из наиболее одиозных фигур стал мэр Москвы Юрий Лужков, при каждом удобном случае напоминавший Кремлю, что он, а не президент и его администрация руководит Москвой. В 2010 году Медведев заменил Лужкова на Сергея Собянина, бывшего главу своей администрации, до того возглавлявшего нефтеносный Тюменский регион в Сибири[487].

Однако Медведев вскоре понял, что находиться в кресле президента не означает обладать всеми правами, которые были у Путина. Совершенно ясно, что его на этот пост Путин и поставил, и он оставался ему преданным и зависел от доброй воли последнего. В уже неоднократно упомянутом интервью Глеб Павловский говорил, что в 2007–2008 годах Путин решил «расширить консенсус», управляющий созданной им системой, и «модернизировать» ее. Путин решил, что «преемником [в 2008] должен стать кто-то, непохожий на меня. Или нас ожидает стагнация»[488]. Тем не менее он по-прежнему видел себя, и только себя в качестве гаранта функционирования системы[489]. После переезда в кабинет премьер-министра Владимир Путин сохранил за собой многие по-настоящему ключевые полномочия – особенно контроль за соблюдением договора с олигархами и монополию на финансовую информацию.

Как рассказали нам в приватной беседе два бывших кремлевских обитателя, несмотря на то, что Дмитрию Медведеву доверили «ключи» от президентского кабинета и Кремля, ему не позволили «открывать все двери» и «заходить во все комнаты»[490]. Описанная Павловским «запретительная система» была применена к Дмитрию Медведеву так же, как и к большинству других жителей России. Медведев был скорее «смотрителем» места президента, чем «хозяином дома». И то же относилось к другим институтам власти, вроде кабинета премьер-министра, который Путин приспособил к собственным весьма необычным нуждам. Вряд ли любой другой преемник, даже если бы Путин не заглядывал ему через плечо, смог бы сделать на посту президента или премьера то, что Владимир Путин сделал за период с 2000 по 2012 год.

Гендиректор… или царь?

Даже если путинская система управления государством неформальна по сути, есть доказательства, включая его собственные слова, что у Путина имеется единая версия этой системы. Возможно – идеализированная, как кагэбэшный миф о «работе с людьми», но она важна как отражение Владимира Путина. Система начинается с его собственной роли в ней. Господин Путин видит свою задачу по управлению Россией, словно генеральный директор – корпорацией. Эта концепция «генерального директора» позволяет ему разрешить кажущееся противоречие между «работой с людьми» на низшем уровне и управлением целой нацией и огромной страной. Несмотря на его склонность к PR-трюкам вроде «игры в босса» в Пикалеве, Путин не заинтересован в «ручном управлении» российским государственным аппаратом или частным бизнесом и, конечно же, жизнями 140 миллионов граждан страны. Для Путина «гендиректор» – это человек, осуществляющий стратегическое планирование. Его задача – задавать общее направление развития, а после надзирать за выполнением и следить, чтобы все следовали заданному вектору. Ключ для нормальной работы подобной системы – определить минимальный уровень государственного управляющего механизма, который может потребовать внимания создателя системы и наладить управление им. Что же до остального, то по максимуму его надо оставить работать самостоятельно, если только существенно не отклоняется от курса, назначенного «генеральным директором».

Путин регулярно использует метафоры, которые обобщают его представления о том, как система должна работать. Одна из них – государственная машина должна «работать в автоматическом режиме». Другая гласила, что этот механизм должен работать как швейцарские часы. Иначе говоря, все части российского правительства должны функционировать, как шестеренки в прецизионном часовом механизме, так, чтобы господину Путину не приходилось вмешиваться и разбираться с проблемами. Как сказал сам Путин, не должно быть необходимости в том, чтобы он постоянно держал руку на руле государственной машины, не должно быть необходимости в «ручном контроле» или «ручном управлении»[491]. В этом случае закон и его применение играют важную роль в системе. С точки зрения Путина, чтобы создать систему, не требующую вмешательства высших должностных лиц, очень важно заставить закон работать – то есть создать «правовое государство», концепцию которого мы уже рассматривали в этой книге. Правила игры должен определять закон, а повиновение закону означает, что все идет по плану. И первым делом следовало убедиться, что законы не противоречат друг другу.

В «Послании тысячелетия» Путин подчеркивал важность «конституализации» российского государства путем приведения всех законов к одному знаменателю. Он утверждал, что этот процесс обеспечит «конституционную безопасность государства… дееспособность федерального центра и управляемость страной»[492]. С 2000 года Путин сделал контроль за прохождением законодательных актов в Думе и в верхней палате русского парламента – Законодательном собрании – своим приоритетом, так, чтобы это происходило в соответствии с его долговременными задачами. Сильная судебная система также должна была играть заметную роль в государстве. Суды обязаны были помочь систематизировать доставшиеся в наследство от ельцинской эпохи бесчисленные декреты, двусторонние договоры между Москвой и регионами и региональные законотворческие новации. При Путине российские суды получили инструкции отменять региональные законы, противоречащие законам федеральным, а также те законы, что остались с советских времен. Суды также помогали поддерживать порядок в уровнях властных структур и служили своеобразными клапанами «сброса избыточного давления» для низших уровней системы. Например, Путин неоднократно повторял, что претензии по результатам выборов следует рассматривать в суде, а не выносить их на улицы[493]. Для прочих политических разборок и споров хозяйствующих субъектов ситуация была схожая[494].

В данном контексте конституция оставалась ключевым документом. Официально Путин поддерживал и придерживался российской конституции 1993 года. Несмотря на то, что говорят, что он лишил ее силы или превратил в шараду, в действительности, как мы уже рассматривали, она дает президенту очень значительную власть[495]. Путин просто использовал те преимущества, которые давали продавленные в 90-е годы Ельциным президентские полномочия. Один из разработчиков конституции, Сергей Шахрай, сделал как-то едкое замечание, что эти изменения превратили российского президента в «британскую королеву». Но Путин убедился, что священный монарх – это не королева, а ее далекий и гораздо более автократичный кузен – русский царь[496]. Для Путина и конституция и закон имеют большое значение, впрочем, так же, как и суды и даже такие вещи, как выборы и законодательные собрания. Кроме этого определенного влияния они также ограничивают его власть и влияют на темпоритм и график его правления. Например, конституция запрещает три президентских срока подряд, и Путин был вынужден отойти в сторону в 2008 году, создать новую схему в виде властного тандема с Дмитрием Медведевым и лишь в мае 2012 года легально вернуться в кресло президента. И при анализе того, как управляется Россия, игнорировать эти институты власти нельзя. Тем не менее нет никакого сомнения, что важные решения, оказывающие влияние на реальную жизнь, принимаются не в этих местах.

Чертеж системы

На протяжении первого десятилетия XXI века расхожим штампом в России стали выражения «корпорация «Россия» или «корпорация «Кремль». Конечно, буквально их не воспринимал никто. Наиболее типичным было представление о «корпорации «Россия» как о корпоративной империи, в которой интересы Российского государства перекликаются с частными коммерческими интересами олигархов, персонально связанных с семьей Путина, его близкими соратниками и, конечно, с ним самим[497]. Были и те, кто, используя этот термин, считал, что Путин управляет экономикой страны как одним гигантским предприятием (причем не обязательно для собственного блага), созданным, чтобы переиграть самые крупные мультинациональные корпорации. «GE на стероидах» – так описывают путинскую Россию топ-менеджеры многонациональной корпорации «General Electric», имевшие дело с Российской Федерацией в последнее десятилетие[498]. Мы же используем идею «Россия как корпорация» в гораздо более ограниченном значении. Для нас она, скорее, связана с тем, как сам мистер Путин понимает организационное управление в целом и роль руководителя компании или разработчика стратегических планов – в частности. Причем в данном конкретном случае – гендиректора/президента России. Как это происходило в отношении многих других вещей, с большой долей вероятности Владимир Путин впервые столкнулся с идеей CEO как стратегического планировщика, когда подходил подготовку в КГБ.

Раздел путинской диссертации, посвященный стратегическому планированию, в качестве основного источника базируется на русском переводе американского учебника для бизнес-школ, написанного Уильямом Кингом и Дэвидом Клиландом и называющегося Strategic Planning and Policy. Как мы уже отмечали, эта книга послужила основным инструментом при формировании взглядов Путина на важность планирования с учетом возможных непредвиденных обстоятельств и, соответственно, на создание российских материальных и финансовых запасов за время его нахождения на посту президента[499]. Вполне вероятно, что на русском языке книга была издана как часть плана КГБ по изучению западных методов управления экономикой, когда руководители этой организации искали способы реформировать советскую экономику в начале 1980-х. Впрочем, эти попытки, как мы знаем, не увенчались успехом. Идея стратегического планирования использовалась и для попыток КГБ и коммунистических лидеров изменить систему «централизованного планирования». В конце 1980-х, когда под руководством тогдашнего главы КГБ Владимира Крючкова были предприняты попытки взять под контроль этой организации ведение экономических и внешнеторговых операций, книга Кинга и Клиланда могла использоваться как основа для проведения экспертной оценки при запуске новых коммерческих предприятий и для вхождения в уже существующие[500]. В диссертации Владимира Путина некоторые из наиболее значимых тезисов американских авторов представлены очень хорошо.

Кроме правил по созданию иерархии задач, в учебнике Кинга и Клиланда содержались схемы построения идеально, с точки зрения планирования, работающей корпорации. Как писали авторы учебника, планирование необходимо на всех уровнях, но ключевым моментом является разграничение стратегического и оперативного планирования[501]. Кинг с Клиландом используют при этом весьма специфический набор терминов. Первой идет самая главная, базовая концепция: главная цель существования организации, или «миссия», которая «рассказывает, что такое организация, почему она существует и в чем состоит ее уникальность». Миссия должна быть выбрана осознанно и регулярно пересматриваться. Это то, что связывает все компоненты. Следующими идут «цели», которые являются «общими и не привязанными к времени формулировками». И только после этого идут «задачи», ограниченные количественно и по времени. Кинг и Клиланд отмечают, что задачи должны выполняться с помощью «программ» и «проектов».

Иерархия приоритетов в организации определяет то, что Кинг и Клиланд называют «естественной дихотомией» в действиях членов организации, между стратегическими расчетами и действиями и оперативными. Эта «стратегически оперативная дихотомия» в свою очередь определяет две категории принятия управленческих решений. Установление главной задачи организации и ее задач – это уровень стратегического планирования. Стратегический выбор относится к «базовой цели организации, целям, которые будут обдумываться, а также к общим направлениям подобных размышлений»[502]. Принятие операционных решений, наоборот, не включает в себя определение глобальных целей, поскольку они уже установлены. Активность на оперативном уровне целиком направлена на задачи по реализации стратегических целей. Легко заметить, что эта модель корпоративного управления могла быть переработана под нужды Владимира Путина, когда он стал президентом. Если предположить что стратегическое планирование находится в компетенции одного человека, являющегося главой организации, то станет понятно, что именно этот человек должен принимать все важные решения. Он определяет задачи и стратегию, следит за курсом. Все остальные лишь претворяют эти решения в жизнь. И они же разрабатывают тактику. Их обязанности четко разграничены. Они подчиняются главе организации, а он отслеживает их деятельность.

То, как Путин применил эту схему в России – очевидно. В «корпорации «Россия» именно он принимает стратегические решения. Те, кто юридически являются владельцами больших компаний, то есть олигархи, составляют основу системы – и являются в данном случае простыми управленцами. По терминологии Кинга и Клиланда – «оперативными менеджерами», или «руководителями направлений». Их работа заключается в определении наилучшего способа достижения поставленных задач[503]. Путин же определяет, какие задачи лучше всего подходят для достижения цели. Это же справедливо и для существующего разделения труда среди представителей российской исполнительной власти. И окружение президента и верхушка правительства не определяют цели и задачи. Это делает господин Путин. Они лишь исполняют.

Но существует и проблема: путинская интерпретация книги, которую он так свободно цитировал в своей диссертации, сильно деформирована. Кинг с Клиландом специально делают акцент на том, что в то время как может показаться, что «стратегически оперативная дихотомия» предполагает, что «к решению оперативных и стратегических задач должны привлекаться люди с различающимися наборами знаний и умений», на самом деле современные организации так не работают. Вместо этого они используют принцип, что их «управленцы должны отвечать и за стратегию, и за оперативные задачи»[504]. Успех не определяется наличием единственного человека, присвоившего себе все функции стратегического планирования. Несмотря на присутствие гендиректора, каждый менеджер должен быть способен выделить время и силы для принятия как оперативных, так и стратегических решений. Интерпретация Владимира Путина отличается от исходной Кинга и Клиланда, но она пришлась кстати при формировании тех способов, с помощью которых он управляет Россией. Он назначил себя всемогущим генеральным директором «корпорации «Россия» и взял всю ответственность на себя.

В 2008–2012 годах, в то время, когда он занимал пост премьер-министра, Путин оставил за собой как стратегическое планирование, так и функции целеполагания. А Дмитрий Медведев, как президент, занимался их воплощением. Несмотря на то, что ему было позволено решать отдельные вопросы и зарабатывать таким образом некоторое влияние, прав самостоятельно определять повестку по общенациональным проблемам он не получил[505]. Основные цели, определяющие деятельность «корпорации «Россия», были изложены господином Путиным в его «Послании тысячелетия» в декабре 1999 года. Корректировка этих целей была проведена благодаря постановке новых задач в стратегической концепции развития России до 2020 года, разработанной правительством в то время, когда его возглавлял Путин. В самом лучшем случае Медведев в бытность свою президентом отвечал функционалу исполнительного директора[506], а не генерального, поскольку эта роль, так же как и роль разработчика стратегических планов, оставалась за Путиным.

Самым важным в адаптации корпоративной системы к управлению страной, с точки зрения Путина, было ограничить число ключевых игроков. И в этом особенности современной России были ему на руку. Во-первых, в экономике и политике один сектор, нефтегазовый, играл доминирующую роль. Там сконцентрировалась почти вся прибавочная стоимость. Остальные секторы экономики, включая и производство, обеспечивали лишь малую ее часть. В некоторых случаях она была нулевой, если не отрицательной, и целиком зависела от государственных субсидий, в том числе от поставок энергоносителей и сырья по заниженным ценам. В результате те, кто руководил экономикой России, оказались перед вдвойне сложной задачей – сохранить приток доходов от нефтегазового сектора и распределить их так, чтобы вся остальная промышленность страны смогла выжить[507].

Во-вторых, количество компаний в жизненно важном нефтегазовом секторе, если сравнивать с другими индустриально развитыми странами, например США, очень невелико. Десять компаний обеспечивают 90 % всей нефтедобычи, а Газпром контролирует почти 80 % добычи газа[508].

Третья особенность состоит в том, что из-за залоговых аукционов середины 90-х многие ключевые нефтяные компании, так же как и другие гиганты добывающей промышленности, попали под контроль небольшой группы олигархов, сильно обязанных Путину после сделки, заключенной с ними в 2000 году[509]. Подобная концентрация собственности внутри узкой группы является существенным недостатком с точки зрения дальнейшего экономического развития. Однако для господина Путина, «Резидента», предпочитающего для достижения своих целей «работать с людьми» неформально, эта ситуация является не недостатком, а большим достоинством – количество людей, с которыми необходимо взаимодействовать, невелико.