Помоги проекту - поделись книгой:
Война в Чечне. Лицемерие с регионами
В разгар политических махинаций, связанных с парламентом и президентским постом, Ельцин впутался еще и в построение новых отношений между Москвой и регионами Российской Федерации. Это привело к развязыванию войны на Северном Кавказе, которая, кстати, сильно помогла приходу Путина на высший в стране пост в 1999 году. Так же как и во взаимоотношениях с парламентом, политика ельцинского правительства в отношениях с регионами была противоречивой и сиюминутной. Она колебалась между законодательными актами, полицейской операцией, открытыми военными действиями, репрессиями и примиренческими двусторонними соглашениями – разными для разных регионов. Политика Ельцина положила начало вздорным отношениям между центром и периферией, которые унаследовал и Владимир Путин.
Возмущение действиями центрального правительства, включавшими в себя изменение административных границ и назначение Москвой региональных руководителей, было характерным для советских окраин начиная с 50-х годов[29]. После распада Советского Союза и создания Российской Федерации регионы теперь уже России стали требовать территориальных и политических изменений. Еще до официального распада СССР, в ноябре 1991-го, Чеченская Республика, расположенная на Северном Кавказе, объявила о своей независимости[30]. В феврале 1992 года, пытаясь разрешить скопившиеся противоречия, Ельцин предложил регионам новый Федеральный договор. Чечня и Татарстан отвергли его, породив опасения, что Россия может распасться подобно Советскому Союзу. Татарстан, а также некоторые другие субъекты Федерации отклонили содержавшиеся в проекте новой конституции предложения, направленные на ограничение власти региональных лидеров. В качестве временной меры в феврале 1994-го правительство Ельцина заключило с Татарстаном двусторонний договор. Поскольку Чечня выразила заинтересованность, Ельцин предпринял робкую попытку договориться о возвращении республики в состав Федерации. Одновременно он прекратил поддерживать силы, оппозиционные чеченскому правительству. Неумелая попытка свергнуть это правительство летом 1994-го привела к тому, что чеченцы взяли в плен сотрудников русских спецслужб, которых представили прессе, унизив при этом Москву и Ельцина.
В декабре 1994-го российское правительство начало полномасштабную военную операцию против Чечни, ставшую крупнейшим военным мероприятием на территории России со времен Второй мировой войны и приведшую к большим потерям как среди военных, так и мирного населения, а также почти полному разрушению главного города Чечни, Грозного.
В августе 1996 года, почти сразу после президентских выборов и одновременно с прибытием в Москву Путина, многочисленная и неповоротливая военная группировка практически потеряла боеспособность. Мораль военных была подорвана высокими потерями и недостаточностью снабжения, приведшей к тому, что со складов стали доставать вооружение, оставшееся со времен Второй мировой. По преимуществу состоящая из бойцов, служащих по призыву, армия испытывала недостаток всего – во время зимней части кампании появилось обращение к населению вязать шерстяные носки для солдат, воюющих в холодных и неприветливых горах. Война в Чечне явилась для России крупнейшим военным поражением со времен Афганистана[31], но теперь это случилось на своей территории[32]. По инициативе генерала Лебедя, к которому после его успеха на президентских выборах политики стали прислушиваться, ельцинское правительство направило предложение о перемирии правительству Чечни. В ходе подписания последовавшего мирного договора Москва согласилась прекратить любые военные акции и заключила двусторонний договор, определявший будущие отношения с Чечней. У многих представителей политической и военной элиты это вызвало настоящую ярость, и они не раз подчеркивали, что эти договоры – временные[33].
Война между Москвой и Чечней привела к тому, что осмелевшие регионы тоже стали требовать заключения двусторонних договоров. И вместо временного решения подобные документы на некоторое время стали основным механизмом урегулирования отношений федерального центра и всех окраин[34]. В течение двух с небольшим лет правительство Ельцина вынуждено было заключить такие договоры с соседствующим с Татарстаном Башкортостаном, одним из основных нефтяных регионов; республиками, граничащими с Чечней на Северном Кавказе; Нижним Новгородом, Екатеринбургом, Пермью и Иркутском[35] – регионами, протянувшимися от европейской части России за Урал к сибирскому озеру Байкал; расположенной в Сибири республикой Саха (Якутия) – основному центру добычи алмазов; русским эксклавом Калининградом на Балтийском побережье и даже с Санкт-Петербургом и окружающей его Ленинградской областью[36]. Однако эти договоры оказались полезными для предотвращения развития губительного конфликта между центром и регионами. Они также привели к постепенной, асимметричной децентрализации русского государства и устранению путаницы взаимоперекрывающих зон ответственности.
При этом двусторонние договоры были крайне непопулярны в правительстве и парламентских кругах. К концу 90-х, когда Путин встал во главе страны, эти соглашения стали своеобразным символом административного хаоса и слабости государства. Московские политики требовали отмены этих договоров, поскольку после их подписания руководители регионов перепрыгнули с уровня местных функционеров на позиции президентов и политиков национального уровня. Они также переиначивали московские постановления на свой лад, отказывались исполнять федеральные законы. Они создавали свои собственные экономические союзы, прятали налоговые поступления от федерального правительства. И это не считая открытой критики политики федерального центра[37].
Кроме Чечни подобная слабость сильнее всего проявилась на Дальнем Востоке, в Приморском крае. Там, в самой удаленной от Москвы точке России, федералов ждала непрекращающаяся политическая битва со стойким губернатором края Евгением Наздратенко. Со своего «трона» во Владивостоке он подверг резкой критике попытки Москвы достичь соглашения с Китаем о границах, обвинив правительство в том, что оно хочет отрезать Приморский край от Тихого океана. Он разместил подчиненные ему формирования казаков вдоль границы, пустил федеральные ассигнования на свои собственные проекты и постоянно обвинял Ельцина в создании экономических проблем в регионе[38]. Позже Путин нашел оригинальный путь общения с губернатором Наздратенко, который стал визитной карточкой его отношений с «плохими мальчиками» политической сцены.
Проблемы за границей
В то время как правительство Ельцина развязало войну в Чечне и встряло в бесконечное перетягивание каната с Приморским краем, внешняя политика страны тоже начала давать сбои. Русские междоусобные конфликты и экономическая слабость ограничили возможности России влиять на международные отношения. В конце 80-х лидер СССР Михаил Горбачев и советский министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе провели прямую связь между внутренней и внешней политикой. Чтобы обеспечить получение международной финансовой помощи для реструктуризации и оздоровления экономики, они оставили традиционную советскую конфронтацию с западными странами и вместо этого сфокусировались на разрядке международной напряженности[39]. Первоначально Борис Ельцин и его министр иностранных дел Андрей Козырев придерживались во внешней политике схожих принципов. На начальных стадиях «шоковой терапии» взаимоотношения с международными финансовыми и политическими организациями и Соединенными Штатами имели наибольший приоритет. 1 февраля 1992 года президент Борис Ельцин и американский президент Джордж Буш-старший опубликовали совместное заявление о том, что Россия и США больше не враги. Они объявили о начале новой эры стратегических партнерских отношений.
Однако после того, как отношения между странами омрачились несколькими международными кризисами, оптимизм от этого партнерства быстро превратился в фикцию. Вскоре после распада Югославии полномасштабный вооруженный конфликт возник в Сараево, столице вновь созданного государства Босния-Герцеговина. ООН наложила санкции на Сербию, прямую наследницу Югославии и союзника России еще с царских времен, которая открыто поддерживала отряды сербских националистов. В июле 1992 года в конфликт вступили миротворческие силы ООН, вызвав сильную негативную реакцию Москвы. Консерваторы и националисты в Думе протестовали против такого предательства интересов России на Балканах. Отношения страны с соседями поменяли тональность на более жесткую.
Термин «ближнее зарубежье» был введен в оборот министром иностранных дел Козыревым для обозначения бывших советских республик. Действия русского правительства были направлены на то, чтобы гарантировать интересы России в этих странах[40]. На встрече Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (OSCE), проходившей в декабре 1992 года в Стокгольме, Козырев выступил перед своими коллегами с речью, составленной так, чтобы они ясно поняли новые настроения Москвы. Он подчеркнул, что внешняя политика России будет настойчивой, подтвердил, что Москва будет по-прежнему поддерживать Сербию, заявил, что правительство Российской Федерации считает все постсоветское пространство своим, и зарезервировал за своей страной право поддерживать свое влияние как военными, так и экономическими способами[41]. К этому времени неприятие русским парламентом «шоковой терапии» достигло апогея. Общее мнение как Думы, так и правительства было таково, что Запад относится к России как к развивающейся и второсортной стране. Несмотря на повторяющиеся обещания оказать существенную финансовую помощь, США и международные финансовые организации оказались неспособны в достаточной степени смягчить последствия экономических реформ в России[42]. Лишившись иллюзий, правительство Ельцина решило переориентировать внешнюю политику с Запада на страны, возникшие на территории бывшего Советского Союза, стремясь сохранить то, что осталось от былого влияния Москвы в этом регионе.
Отпор в «ближнем зарубежье»
Ельцинская инициатива по сближению была отвергнута странами «ближнего зарубежья». После распада СССР команда Ельцина считала, что с созданием Содружества Независимых Государств (СНГ) удалось создать механизм постсоветской региональной интеграции под эгидой России. Но все пошло не совсем так, как планировалось. Большинство членов СНГ видели эту организацию или как способ предотвратить отвратительный конфликт в югославском стиле, или как начало обоюдного цивилизованного развода. Страны Прибалтики: Эстония, Латвия и Литва, аннексированные СССР перед Второй мировой войной, что было признано ООН незаконным[43], отказались вступить в СНГ. Вместо этого они обратили свои взоры на членство в Евросоюзе и НАТО. Грузия тоже сначала отказалась вступать в СНГ. Молдова и Азербайджан согласились только на ассоциированное членство. Украина, вторая по важности бывшая советская республика, присоединилась к СНГ, но тут же сцепилась с Россией из-за раздела бывшего советского Черноморского флота, базировавшегося в Севастополе, на принадлежавшем ей Крымском полуострове[44].
Чуть позже начались столкновения между этими новыми странами и различными сепаратистскими отрядами, в которые Москва оказалась втянутой. Вооруженный конфликт вспыхнул между Азербайджаном и этническими армянами в Нагорном Карабахе. По соседству началась война Грузии с двумя ее автономными областями – Южной Осетией и Абхазией. В Молдове разгорелись бои между силами, лояльными новому правительству, и сепаратистами Приднестровья. Войска дислоцировавшейся в Приднестровье 14-й советской армии были вынуждены вмешаться[45]. Генерал Александр Лебедь, командующий 14-й армией, стал широко известен в России за его попытки развести воюющие стороны и защитить военные объекты и склады с вооружением. Чуть позже началась гражданская война в Таджикистане[46].
Этнические конфликты в постсоветских республиках обострялись конфронтацией между Москвой и Эстонией с Латвией по поводу статуса русскоговорящих жителей этих стран, приехавших туда после Второй мировой войны. Обе страны приняли законы, требующие выполнения определенных, в том числе и языковых, требований для получения гражданства. В ноябре 1992 года ООН приняла резолюцию, призывающую Москву вывести все бывшие советские войска с их территории. Правительство Ельцина попыталось привязать вывод войск к своему спору с прибалтийскими странами. Если иммигранты получат гражданство – войска будут выведены, в противном случае они останутся до тех пор, пока проблема не будет решена[47]. На сентябрьской Ассамблее Организации Объединенных Наций 1993 года министр иностранных дел Козырев проявил еще большее упрямство. Он заявил об «особой ответственности» России за защиту русскоязычного населения (включая Приднестровье и Прибалтику) и потребовал от ООН признать за Россией первенство в будущих возможных миротворческих миссиях в бывших советских республиках[48]. Эти попытки не принесли никаких результатов. Постоянное давление Запада, включая угрозы не дать кредиты, жизненно необходимые для реализации программы экономических реформ, в конечном счете возымели действие. Последний солдат из состава бывших советских частей покинул Прибалтику 31 августа 1994 года[49].
На всем пространстве бывшего Советского Союза Москва изо всех сил старалась сохранить рычаги влияния. На Кавказе оперативники русских спецслужб и оружие использовались в конфликтах и заговорах против выявленных антирусских лидеров. Во время споров с Украиной и некоторыми среднеазиатскими странами применялось экономическое давление. Вдохновленное Москвой движение за независимость Крыма противилось заявлениям Украины по поводу Черноморского флота.
К сентябрю 1995 года СНГ и страны ближнего зарубежья вошли в число приоритетов российской внешней политики и стали основной точкой ее жизненных интересов. Президент Ельцин подписал указ по поводу дальнейшей интеграции СНГ, установивший новые амбициозные цели по усилению экономических, политических и военных связей[50]. Когда он занял президентское кресло в 1999/2000 годах, Путин продолжал подчеркивать важность отношений России с бывшими советскими республиками и необходимость сохранять в руках Москвы рычаги влияния на них. Из позорного (по его мнению) изгнания России из Прибалтики в 1994 году он тоже вынес немаловажный урок.
Смена курса (с Запада на Восток)
В свое время ни одно действие правительства Ельцина не воспринималось московской политической и военной элитой как существенно улучшающее позиции России на международной арене. Конфликты являлись доминантой как внутренней, так и внешней политики. Отношения с США и Западом в целом ухудшались. В 1994 году напряженность гражданской войны в Боснии-Герцеговине усилилась, что привело к введению ЕС и США санкций против Сербии, а затем и к началу «воздушного наступления» НАТО. Российское Министерство иностранных дел и президента Ельцина проинформировали о готовящейся атаке уже после того, как решение было принято. Несмотря на то, что позже выработали предложение, по которому российские войска могли входить в миротворческий контингент НАТО в Боснии, причем под собственным командованием, русский парламент снова пришел в ярость.
Одновременно с операцией на Балканах в 1994 году НАТО приняло решение о расширении союза за счет «новых демократий» Восточной Европы. Поскольку это расширение включало в себя и бывшие советские республики Прибалтики, против этого решения выступили все российские политические фракции. В промежуток между 1994 и 1997 годами расширение НАТО стало доминирующей темой в отношениях России и Запада.
В интервью, данном газете «Московские новости» в сентябре 1995-го, бывший президент СССР Михаил Горбачев высказал общее настроение московской элиты[51]: «Запад пользуется слабостью России. Политика, проводимая Западом в Европе, на Балканах и в странах бывшего Советского Союза, – заявил он, – отмечена прямым неуважением к России, это ясно показано тем, что с Россией не проконсультировались по поводу бомбардировок [Югославии]… Все это доказывает, что некоторые западные политики с удовольствием бы видели Россию на вторых ролях в мировой политике… Вне зависимости от внутренних проблем, Россия никогда не смирится с таким унизительным положением»[52].
Горбачев настаивал на том, что Россия «сильно нуждается в разумной политике на международной арене, политике, направленной на восстановление системы безопасности в Европе и сохранение России на заглавных ролях в мировом сообществе». Он также настоятельно советовал Западу изменить политику в бывшей сфере влияния России, предупредив, что «надменное отношение к России и ее интересам глубоко задевает русских людей, а это чревато серьезными последствиями»[53].
Вскоре после этого интервью Горбачева, в январе 1996-го, президент Ельцин заменил Козырева на посту министра иностранных дел на бывшего главу Службы внешней разведки и специалиста по Ближнему Востоку Евгения Примакова. Униженная и оскорбленная Западом Москва развернулась в своей внешней политике в сторону бывших союзников СССР в Азии и на Ближнем Востоке – снова со спорами между фракциями в парламенте и правительстве. Назначение Примакова отметило собой начало инициатив, направленных на восстановление отношений с Китаем, Индией, Ираком, Ираном и другими государствами, с которыми ранее дружил СССР. Переговоры же о налаживании партнерских отношений с Соединенными Штатами практически прекратились.
Усугубление кризиса государственности. Путин приезжает в Москву
Это случилось, когда Путин приехал в Москву для работы в администрации президента. В промежуток между 1991 и 1996 годами Россия пережила череду унизительных неудач, как во внутренней, так и во внешней политике. Русские политические деятели вцепились друг другу в глотки. Ельцин расстрелял из танков парламент, но так и не привел его к полному повиновению. Новая политическая оппозиция и олигархи осмелели после той роли, которую они сыграли во время президентских выборов 1996 года. Прогрессивная программа экономических реформ разлетелась в клочки, и правительственная команда экономистов-реформаторов пребывала в замешательстве. Экономика в целом оказалась в глубоком спаде. Десятки тысяч вышли на улицы с требованиями погасить задолженности по зарплате и пенсиям и с протестами против растущих цен. Война опустошила Чечню и вытолкнула ее еще дальше с орбиты Москвы. Региональные лидеры, договор за договором, растаскивали Российскую Федерацию на части. НАТО отказала России в ее традиционной роли на Балканах. Запад выдавил русских из Прибалтики. Украина и другие гипотетические союзники в ближнем зарубежье сражались за советское наследие – между собой и с Москвой. Отношения с США развивались по нисходящей.
Глава 3
«Государственник»
Когда Путин приехал в Москву в августе 1996-го, мало у кого из русской политической элиты сохранились какие бы то ни было иллюзии по поводу глубины внутреннего кризиса страны и потери статуса великой державы на международной сцене. Многие наблюдатели опасались, что Россия находится на грани полного коллапса. Они вставали на дыбы, когда западные комментаторы извергали заявления, что в последние годы существования СССР он был «Верхней Вольтой с ракетами»[54]. Российские политики были больше сконцентрированы на сохранении того, что осталось, и стремились избежать дальнейших унижений. Практически каждая российская политическая группа или партия на всем протяжении политического спектра считала, что разлом государственной машины, случившийся после распада Советского Союза, зашел слишком далеко, и выступала за восстановление «государственной силы» России. Даже некоторые экономисты либерального толка из окружения Егора Гайдара, который был в первых рядах разбиравших бывшую советскую экономику в начале 90-х, переориентировались[55].
Практически все, что сказал Путин с того момента, как он занял главный пост страны, про спасение России от хаоса и о важности наведения порядка, совпадает с мнением истеблишмента конца 90-х. Большинство принятых им как президентом приоритетов во внутренней и внешней политике уже были сформулированы российской политической элитой того периода. Все, что ему оставалось сделать в начале нулевых, – это воспринять и объединить разнообразные идеи по преодолению Россией кризиса, отфильтровав их из газетных колонок и политических заявлений, породив таким образом то, что можно с некоторой натяжкой назвать путинизмом. В число этих идей входила мысль о создании более влиятельного центрального аппарата – так называемой вертикали власти – и тезис о необходимости гораздо большей настойчивости в проведении внешней политики, особенно в «ближнем зарубежье» и в тех областях, где потери при Борисе Ельцине оказались наибольшими[56]. И хотя Путин не указывал, что конкретно он будет делать в начале своего президентского срока, в конечном счете большинство его идей коренится в умонастроениях некоторых консервативных фракций 90-х.
«Послание тысячелетия»
Первый ключевой момент личности Владимира Путина – это его восприятие себя как государственника. Он видит себя одним из когорты людей, ратующих за восстановление государства. В одном из первых публичных выступлений, буквально накануне его вступления в должность исполняющего обязанности президента, он открыто представил себя как государственника и предложил свое видение пути возрождения России. Это заявление послужило основанием для его действий и в первый президентский срок, и во время, когда он был премьер-министром. В результате мы вынуждены сделать отступление и выяснить, что значило быть государственником в России 90-х.
29 декабря 1999 года на сайте русского правительства появилась статья на 5000 слов, подписанная тогдашним премьер-министром Владимиром Путиным. Название ее было «Россия на рубеже тысячелетий»[57]. Два дня спустя президент России Борис Ельцин появился на национальном телевидении, чтобы заявить, что он уходит в отставку и передает бразды правления Путину. Статья в Интернете стала известна как «Послание тысячелетия». Это было заявление Владимира Путина о его политической миссии, или манифест о начале его президентства, и благодаря ей мы можем понять, на какой основе построена система управления, которую он создал вокруг себя.
Одним из основополагающих пунктов этого манифеста было то, что на протяжении всей истории Россия только тогда теряла свой государственный статус, когда ее население было разобщено, когда русские теряли представление об общих ценностях, объединяющих их и отличающих от всех остальных народов. Путин подчеркнул, что с момента падения коммунистического режима жители страны получили персональные права и свободы, такие как право на свободу воззрений и возможность свободно выезжать за границу. По его мнению, в этих общечеловеческих ценностях нет ничего плохого, но они не «русские». И их будет недостаточно для выживания России. Существуют и другие, настоящие русские ценности, составляющие основу того, что Путин назвал «русской идеей». Это патриотизм, коллективизм, солидарность,
«Россия не скоро станет, если вообще станет, вторым изданием, скажем, США или Англии, где либеральные ценности имеют глубокие исторические традиции, – заявил Путин. – У нас государство, его институты и структуры всегда играли исключительно важную роль в жизни страны, народа. Крепкое государство для россиянина – не аномалия, не нечто такое, с чем следует бороться, а, напротив, источник и гарант порядка, инициатор и главная движущая сила любых перемен… Общество желает восстановления направляющей и регулирующей роли государства в той степени, в какой это необходимо, исходя из традиций и нынешнего положения страны»[58].
Путин обещал восстановить эту роль. Он объявил себя
Таким образом, и сам термин
«Люди государства» и КГБ
Учитывая кагэбэшное прошлое Путина, то, что он называет себя государственником, более чем понятно. КГБ (нынешняя ФСБ) и другие спецслужбы, чьи цели включают в себя обеспечение безопасности государства и защиту его интересов за границей, такие как Министерство внутренних дел и Министерство обороны, рассматриваются как основные элементы государственной и бюрократической машины России. Общее название для них – «силовые структуры». Русские, чьи карьеры так же, как у Владимира Путина, были связаны с этими министерствами, известны как «силовики». В КГБ многие культивировали миф о самих себе как о пламенных патриотах России и сторонниках сильного государства. Они даже утверждали, что подобную роль они исполняли на протяжении нескольких столетий[60].
Этот миф великолепно воплотился в интервью генерала КГБ в отставке Николая Леонова, напечатанном в мае 2001 года в газете «Спецназ России», тесно связанной с разведывательными службами. Он был одной из крупных фигур в Первом Главном управлении в 70—80-e годы и руководил операциями в Северной и Южной Америке[61].
Леонова спросили про внезапное появление в верхних эшелонах власти представителей «молодого поколения, начавших службу в органах госбезопасности в 70-е». В это число входят, помимо Владимира Путина, Сергей Иванов (секретарь российского Совета безопасности в 2001 году, позже занимавший посты министра обороны и первого вице-премьера, в настоящее время глава Администрации президента); Виктор Черкесов (бывший глава Управления ФСБ по Санкт-Петербургу, до этого занимавший кресло первого заместителя директора ФСБ, а в 2001 году – пост представителя президента по Северо-Западному федеральному округу, в который входит и Санкт-Петербург) и Николай Патрушев (директор ФСБ с 1999 по 2008 год, ставший затем секретарем Совета безопасности). Леонов ответил, что в настоящий момент требуются именно такие – стойкие, прагматично мыслящие политики. «Они распоряжаются оперативной информацией… Но в то же время они патриоты и сторонники сильного государства, традиции которого базируются на многовековой истории. История призвала их в строй для проведения специальной операции по возрождению нашей державы, поскольку миру нужен баланс сил и без сильной России вероятно наступление геополитической нестабильности… Что такое офицер КГБ? Он в первую очередь слуга государства…Жизненный опыт, верность стране… железная воля – где вы еще найдете подобные кадры? Единственные люди, способные навести порядок в стране, – это государственные люди»[62].
Общество и русская элита
Таким образом, Владимир Путин, представляющий себя как слугу государства, не является чем-то уникальным среди когорты сотрудников КГБ. Идеи о государстве и подчиняющемся ему обществе, которые он выражает, принадлежат хорошо различимому и заслуженному течению русской консервативной мысли. Они превалируют среди тех, кто считал себя частью русской элиты 90-х, когда концепция восстановления государства превратилась в навязчивую идею. Путин с самого начала своей президентской карьеры, с «Послания тысячелетия», обращается именно к ним.
Когда Путин в своем «Послании» пишет: «Общество желает восстановления направляющей и регулирующей роли государства в той степени, в какой это необходимо, исходя из традиций и нынешнего положения страны», – он не имеет в виду русское общество, все население страны в целом. Путин имеет в виду политически и социально активную его часть – людей, по-настоящему обеспокоенных тем, как государство устроено и функционирует. Другими словами – представителей той элитарной части русского общества, к которой он, Владимир Путин, относился на протяжении всей своей карьеры, включая группы, напрямую связанные с силовыми министерствами в советское время. Бывший кремлевский советник и политический стратег Глеб Павловский сформулировал эту идею в своем интервью газете
Так же как термин «государство», «элита» имеет для русских много дополнительных значений, которые отличаются от взглядов на элиту в США и Европе. Идея о том, что русская элита имеет особую роль и функции в национальной политике, вошла в обиход еще в XIX веке.
Со временем «элита» практически стала синонимом «интеллигенции» – так хорошо образованные русские, участники зарождающегося революционного движения последней декады XIX века называли сами себя[64].
Русские «интеллигенты» девятнадцатого столетия видели себя единственной группой, искренне радеющей об общественном благоденствии. По их мнению, они были представителями русского общества, в противовес царской экономической и политической системам[65]. В некоторой степени они считали себя государственниками, но при этом ратовали за реформирование государства и его институтов снизу, а не сверху[66].
В советский период термин «интеллигенция» официально использовался для обозначения тех профессионалов или «белых воротничков», которые отвергали марксистскую социальную классификацию: врачей, инженеров, учителей, ученых, писателей и артистов[67]. В 60-е и 70-е годы XX века, с появлением диссидентствующих правозащитников из числа недовольных советских интеллектуалов (часто служащих), термин приобрел отчетливые фрондерские оттенки. В 90-е это слово продолжали использовать для обозначения тех русских, кто действовал (больше по собственному разумению, чем по чьему-то приказу) на благо общества и был проводником общественного мнения. Интеллигенция и, таким образом, элита встали в позу постоянного критиканства по отношению к победившим политической и экономической системам.
Согласие во имя России
Одно из наиболее уместных проявлений духа элиты, которое Путин выбрал для своего «Послания тысячелетия», пришло из 1994 года. Когда вскоре после расстрела парламента была принята новая конституция России, несколько российских политиков-консерваторов создали организацию «Согласие во имя России», или просто «Согласие». В своем «Открытом письме к гражданам России» создатели этого движения обещали восстановить мощь российской государственности, защитить национальный рынок и национальный капитал, обеспечить условия для прорыва России в постиндустриальное будущее, остановить преступность, предотвратить безработицу и голод, дать каждому гражданину страны достойный человека уровень жизни[68].
Политики, создавшие «Согласие», продолжали активно действовать и после того, как Путин стал президентом. Ведущими участниками движения были: Сергей Глазьев, бывший министр внешнеэкономических связей, в 1993 году ставший депутатом парламента, и один из создателей националистической партии «Родина» (2003); лидер Коммунистической партии Геннадий Зюганов и Валерий Зорькин, бывший глава Конституционного суда, ушедший в отставку с этого поста после того, как открыто осудил ельцинскую расправу с парламентом[69]. Другие высокопоставленные члены российской элиты поддержали это движение: кинорежиссер Никита Михалков (позже ставший активным сторонником Путина), бывший вице-президент Александр Руцкой (переживший обстрел здания парламента), Александр Цыпко (советский политический философ и советник Михаила Горбачева, ставший программным директором «Фонда Горбачева») и бывший советский кинорежиссер Станислав Говорухин (ставший заметным членом консервативной фракции в Думе)[70]. Поскольку движение состояло из разнородных политических групп и личностей со своими взглядами, оно скоро потеряло единство и наступательный порыв. Тем не менее тема воссоздания сильного русского государства по-прежнему находила отклик, так же как основная идея «Согласия» о создании всеобъемлющего движения, чьей целью стало бы сплочение элиты для восстановления страны[71]. Со многих точек зрения опубликованное 29 декабря 1999 года «Послание» Путина можно считать откликом на идеи этого движения.
В течение нескольких следующих лет обсуждение элитой возможного выхода России из кризиса привело к появлению концепции национальной идеи, способной свести воедино различные политические фракции. Концепция «русской идеи» имела много именитых сторонников и до момента, когда Путин изложил ее в «Послании тысячелетия». Одним из первых был Андрей Кокошин, ученый, специалист по контролю за вооружениями, работавший первым заместителем министра обороны с 1992 по 1997 год. В 1995 году Кокошин разослал научную статью «Национальная безопасность и «военная мощь» России», которая оспаривала постулат, что страна не сможет восстановиться до тех пор, пока не появится новая национальная идея[72]. И в этой статье, и в своих дальнейших публикациях Кокошин заявлял, что важность создания такой идеи «уже понята большей частью нашего общества – политиками, учеными, журналистами, «слугами народа», партийными лидерами, активистами профсоюзов, предпринимателями и, что особенно важно, руководителями промышленности и простыми рабочими»[73]. Об этом же говорил и Владимир Путин в своем «Послании тысячелетия», когда заявил, что «общество желает восстановления направляющей и регулирующей роли государства в той степени, в какой это необходимо, исходя из традиций и нынешнего положения страны».
Генерал Александр Лебедь выбрал эту же тему основным пунктом своей политической программы как до, так и после президентских выборов 1996 года. В серии выступлений, интервью и статей Лебедь подчеркивал важность установления «сильной власти» в России через формулирование национальной идеи[74]. Перед парламентскими выборами 1995 года КПРФ представила себя как «партию по возвращению России статуса великой державы» и продолжала подчеркивать, что это – ее основная политическая цель[75]. Например, доклад Геннадия Зюганова на ежегодном съезде Коммунистической партии Российской Федерации 1997 года объявлял, что «восстановление власти народа и возрождение разрушенного государства… основа для подлинного национального консенсуса…». Зюганов также сообщил, что «за тысячелетнее существование [русские] люди открыли идеи духовности и силы государства, справедливости и коллективизма. История России подтвердила, что ни одно из этих качеств не может быть проигнорировано без риска глубоких социальных потрясений… Мы уверены – Россия будет великой и социалистической!»[76]. За исключением постулата о «социалистической» России доклад Зюганова мог быть сделан Владимиром Путиным в любой день после 29 декабря 1999 года.
Ельцинские поиски «новой русской идеи»
В июле 1996 года слабое, измученное кризисом правительство Бориса Ельцина решило тоже ввязаться в драку, поскольку большое количество как его сторонников, так и оппонентов были одержимы поиском национальной идеи. Ельцин назначил Георгия Сатарова, своего советника и известного политолога, главой группы ученых и аналитиков, которые должны были тщательно проанализировать все материалы по данному вопросу. Ельцин дал этой группе указание выработать рекомендации по созданию «новой русской идеи» до 2000 года и начала нового тысячелетия[77]. В речи, оправдывающей его решение, Ельцин отметил: «В российской истории 20-го столетия были различные периоды: монархизм, тоталитаризм, перестройка и, наконец, путь демократического развития. Каждому свойственна собственная идеология… но сейчас у нас нет никакой»[78].
К сожалению, эта группа не смогла далеко продвинуться с разработкой «русской идеи». К концу 1996 года Георгий Сатаров получил лишь несколько расплывчатых параметров и несколько серьезных опасений для национальной идеи. Он рекомендовал, чтобы она не была как «интеллектуальной абстракцией», так и не содержала политических, этических и религиозных исключений[79]. Принимая во внимание многонациональную и разноплановую природу Российской Федерации, он также защищал концепцию о том, что идея должна быть приемлема для любого – коммуниста и либерала, коренного русского и представителя другой национальности, православного, мусульманина или иудея. Вскоре группа Сатарова исчезла из медиапространства. В августе 1997-го было объявлено, что она признала свое поражение. Вместо выработки рекомендаций для создания новой национальной идеи группа выпустила сборник статей с общими рассуждениями[80].
Игорь Чубайс и идея новой России
Хотя в 1996–1997 годах усилия группы Сатарова по выработке национальной идеи и не достигли успеха, в то же время вышла книга, оказавшая заметное влияние на обсуждение данного вопроса. Это было издание российского философа Игоря Чубайса «От русской идеи к идее новой России»[81]. Игорь Чубайс – старший брат известного либерального реформатора Анатолия Чубайса, который в то время занимал пост главы президентской администрации. Эта родственная связь частично объясняет то внимание, которое уделили книге российские средства массовой информации. Игорь Чубайс на основе нового прочтения классической русской философии, а также других работ по этой тематике, написанных между 1992 и 1996 годами, разработал универсальную теорию «русской идеи», которая, по его мнению, должна сочетать «векторы прошлого, настоящего и будущего»[82]. Игорь Чубайс предложил, чтобы новая русская идея была системой ценностей, базирующейся на истории и культуре страны. Он акцентировал внимание на исторической преемственности, указав, что постсоветская Россия – фактически третья версия русского государства на той же самой территории. Две другие – это дореволюционная Россия и СССР. Новая Россия не должна быть повторением Российской империи или Советского Союза, но обязана включать элементы обеих[83]. Чубайс также отрицал наличие признаков зарождения новой идеологии советского типа. Вместо этого он отстаивал возможность существования
И хотя нет прямых доказательств, что эта книга послужила источником основных идей для путинского «Послания тысячелетия», но их концептуальная и фактологическая схожесть потрясают. Подобно докладу Сатарова, книга Чубайса была опубликована в первый год пребывания Путина в Москве. Игорь Чубайс отметил три наиболее важные проблемы для создания как «русской идеи», так и российского государства – русская история, русский язык и религия. К этим же темам Путин не раз обращался в начале нового века. История, язык и религия – основные элементы русской консервативной мысли и в 90-е, и в нулевые.
Превознося русские добродетели
Вскоре после выхода книги Чубайса, в октябре 1996-го, Комитет Государственной думы по геополитике начал слушания по поводу законодательного закрепления «русской идеи»[85]. Использование думским комитетом во время дебатов термина «русская идея» вызвало крайне специфическую реакцию. Это выделило элементы концепции, связанные с этническими русскими, а не более нейтральные свойства, продвигаемые под заголовком «российской идеи». «Русский» – прилагательное, указывающее на национальность, в то время как прилагательное «российский» ведет свое происхождение от слова «Россия» и связано с государством. В то время как большинство американцев и европейцев могут счесть эти детали слишком подробными и даже занудными, они весьма важны при употреблении в России. Эти отличия Владимир Путин, с тех пор как занял президентское кресло в 1999 году, постепенно сделал созвучными. И они широко использовались в его предвыборной кампании в 2012 году.
Во время слушаний 1996 года русские националисты, такие как Владимир Жириновский и Дмитрий Рогозин, тогда – лидер Конгресса русских общин (КРО), выступили с показаниями, призвав обеспечить защиту «русскости» – то есть этнической принадлежности к русскому народу, через закон. И в последующие годы Жириновский с Рогозиным продолжали защищать исключительную связь этнической русскости с «русской идеей», требуя введения законов о русском языке, русской культуре, русском образовании, русских школах и русских духовных ценностях.
В январе 1997 года состоялось совещание, посвященное выработке «русской идеи», между представителями Русской православной церкви и Министерства внутренних дел, результатом которого стало одно из первых (но далеко не последних) обращений к общественности по поводу восстановления православия как официальной идеологии и инструмента государственной политики. Представители церкви говорили о православии как об основе «русской идеи» и о способности религии заполнить образовавшийся после распада СССР идеологический и духовный вакуум в русском обществе. Представители МВД обсуждали потенциальную возможность использовать православие как инструмент в борьбе с алкоголизмом и преступностью. И лишь режиссер Никита Михалков, присутствовавший на встрече (так же как и на многих других подобных мероприятиях в конце прошлого и начале нынешнего века), отметил, что если православие превратится в государственную доктрину или политику, то быстро станет бессмысленным в духовном смысле[86].
Неудивительно, что в эти дебаты и интерпретации «русской идеи» в то время было вовлечено не только МВД, но и КГБ[87]. Сближение с РПЦ стало очень популярным в среде сотрудников госбезопасности в 90-е годы. Так, например, генерал-лейтенант госбезопасности Николай Леонов в 1995 году, буквально через несколько лет после выхода в отставку, стал политическим комментатором в популярной русской телевизионной программе «Русский дом»[88]. Эта программа издавала журнал с тем же названием. Многими она воспринималась как «православная, националистическая программа», и Леонов считался поборником более закрытой, русскоориентированной версии «русской идеи», сторонниками которой были также Жириновский и Рогозин. Леонов даже думал о том, чтобы принять участие в парламентских выборах от Российского общенародного союза (РОС) – националистической партии, возглавляемой Сергеем Бабуриным, вице-спикером Думы. В своем интервью 2001 года газете «Спецназ России» Леонов заявил, что фактически Владимир Путин «я бы сказал, в широком смысле слова, последователь… «Русского дома». Он описал Путина как «президента наших надежд», имея в виду русских «профессиональных» патриотов, как он сам[89].
Тем не менее Путин отнесся к проблеме «русскости» гораздо продуманнее, нежели генерал Леонов и другие «профессиональные» патриоты из националистических кругов. В то время как их надежды были связаны с широким толкованием тезисов, изложенных в «Послании тысячелетия», Владимир Путин в своем манифесте прямо говорил именно о «российской идее», а не о «русской». Как мы детально рассмотрим позже, цель Путина как президента России заключалась в создании в его «русской идее» чувства единства для всех граждан страны. Создании чего-то, как и рекомендовал Георгий Сатаров, приемлемого для каждого, а не исключительности и разобщенности.
В «Послании тысячелетия» Путин открыто предупреждал о возможной опасности возникновения нового раскола в обществе при выработке новой государственной идеологии. Он также выступил против политиков, публицистов и ученых, требовавших этого: «Я против восстановления в России государственной, официальной идеологии в любой форме»[90]. Он указал, что консолидация общества возможна только на добровольной основе и только в том случае, если основная масса граждан России («россиян»), а не только этнические русские, поддержит эти идеи, скрепляющие государство. Во многих отношениях эта часть «Послания» была представлением рекомендаций для создания национальной идеи, которые запрашивал президент Ельцин в 1996-м. Как Ельцин и просил, эти рекомендации были готовы к президентским выборам 2000 года, но их озвучивала уже не группа Сатарова и не правительство Ельцина, а будущий президент России Владимир Путин.
Послание Ельцина и восстановление государственной власти
Хотя правительство Ельцина потерпело неудачу с новой «русской идеей», оно создало очень важную традицию, связанную с государственной властью, которая также повлияла на образ мыслей Путина в начале XXI века. Это было так называемое «Послание», или ежегодное обращение президента к парламенту, первый раз сделанное в марте 1997 года. В «Послании» Ельцина подчеркивалась важность и необходимость восстановления порядка в Российском государстве и усиления его дееспособности. Так же как и вышедшая в 1996 году книга Игоря Чубайса, этот документ явился важным предшественником последующих путинских заявлений о политике – хотя Путин использовал концепцию о законе и порядке как оправдание построения сильного государства, заложенную в «Послании», гораздо консервативнее. «Послание» и серия официальных документов, связанных с ним, также сыграли важную роль в движении Путина к вершинам власти в период с 1997 по 1999 год.
«Послание» было написано вторым Чубайсом – братом Игоря, Анатолием, в тот момент находившимся на вершине власти и фактически стоявшим у кормила русского государства[91]. Здоровье Ельцина после инфаркта, который он получил, пройдя два тура выборов, заметно пошатнулось. Осенью 1996-го он перенес операцию по шунтированию на сердце и на протяжении нескольких месяцев был недееспособен[92]. Первое, что сделал Борис Ельцин после выздоровления в марте 1997-го, – он отправил свое «Послание». Это было очень необычное обращение к нации. В нем не упоминались достижения правительства вовсе. Кроме обычных спекуляций и официального сообщения о создании группы Сатарова, в нем не предлагалось никакой новой концепции государства. Внешней и внутренней политике – кроме нескольких завершающих параграфов, в которых осуждалось расширение НАТО, было также уделено мало внимания. Зато в «Послании» конкретно говорилось о важности восстановления контроля правительства над происходящими в политике процессами и борьбе с беспорядком в них. Основной идеей этого документа было указание, что главной опасностью для России в 1997 году стала чрезмерная слабость власти. «Один урок ясен уже сейчас, – говорилось в «Послании». – России нужен порядок. Однако необходимо ответить на два непростых вопроса: какой порядок и как его наводить?» Дальше Ельцин писал: «…строительство новой государственности осуществлялось в условиях жесткого политического противостояния. В поисках компромисса в проведении реформ приходилось принимать не самые эффективные решения, что растягивало преобразования и усиливало связанные с ними тяготы.
Сегодня ситуация изменилась, и есть реальные возможности успешного довершения начатых реформ… Самый эффективный способ навести порядок на стройплощадке – завершить строительство».
В послании президента был сделан следующий вывод:
«Вывод ясен: главное препятствие становлению нового экономического строя, новой политической системы – низкая эффективность власти, отсутствие надлежащего порядка в деятельности государственного аппарата…
…В этих условиях порядок в стране начнется только с наведения порядка в самом государственном организме.
…Только сильная власть, принимающая разумные решения и способная обеспечить их эффективное исполнение, в состоянии выполнить свои обязанности: дать гарантии для активности сильных и достойно поддержать слабых, обеспечить развитие культуры, образования и науки, реформировать Вооруженные силы, стать естественным и надежным центром интеграции для партнеров по СНГ, отстоять российские национальные интересы…»[93].
Отсылки к «власти» вместо «государства» были весьма показательны. Анатолий Чубайс, Егор Гайдар и другие экономические реформаторы либерального толка в начале 90-х сфокусировали свои усилия на демонтаже остатков советского государства с тем, чтобы выпустить «силы свободного рынка». Они не были приверженцами мифа «государственников» о незыблемости и неизменности «Государства». Столкнувшись с хаосом власти и попытками каждого, начиная от олигархов и заканчивая региональными лидерами, отщипнуть кусочек от государства, они не могли продвигать свои реформы. Либеральным реформаторам, даже если они отводили государству роль всего лишь инструмента или сторожа на то время, пока реформы не закончены, требовалось восстановить хотя бы часть возможностей аппарата власти. Ключевой момент для возникновения такой версии сильного государства – убедиться, что команда, управляющая госаппаратом, то есть руководители страны и правительство, достаточно сильна.
В этом обращении заявлялось (и Путин сделал позже то же самое в своем «Послании тысячелетия»), что русское общество умоляет о порядке. И что лучший способ достичь такового – это завершить начатые правительством реформы. Наведение порядка в правительстве и завершение реформ приведут к порядку в стране. В документе также рассматривалась роль государства в экономике:
«Эффективное рыночное хозяйство – это не только свобода частной инициативы, но и строгий правовой порядок, единые, стабильные и неукоснительно соблюдаемые всеми правила экономической деятельности. Задача государства – установить эти правила и обеспечить их выполнение».
И, наконец, «Послание» критиковало государственные надзорные органы, отвечающие за соблюдение законов. Они были в целом беззубыми:
«Власть, не ограниченная правом, опасна. Право, не обеспеченное властью, бессильно. Первое много раз подтверждалось нашей историей. Второе становится очевидным сегодня»[94].
Анатолий Собчак и правовое государство
Еще одним важным элементом «Послания» можно считать частые ссылки на «право». Анатолий Чубайс и его команда хотели, чтобы был принят закон, устанавливающий новые правила для рыночной экономики, и занимались разработкой способов его принятия. Они хотели, чтобы страна снова встала на путь реформ. Путин, после того как занял пост исполняющего обязанности президента, также подчеркивал важность подобного закона. Он считал его важным инструментом – способом контролировать, запрещать и сдерживать как экономические, так и политические реформы. Эта путинская концепция опирается на идеи, с которыми он познакомился за время долгого сотрудничества с Анатолием Собчаком, сначала как студент, а затем как советник и заместитель. Несмотря на то, что Собчак считался одним из главных демократов 90-х, его правовые взгляды были значительно менее либеральными, чем можно было судить по его политической репутации[95]. В своих работах, посвященных вопросам права, написанных как в советское время, так и в 90-е годы, Собчак описывал установление «правового государства» как вид восстания консерваторов против Коммунистической партии, которая, как он считал, «заменяет собой все государственные институты»[96]. Сама концепция правового государства, стоящего над любой партией или институтом и являющегося гарантом прав просто в силу своего существования, стала идеей, к которой Путин возвращался много раз за время своего президентства.
Так, 13 января 2000 года Путин получил почетную степень в Санкт-Петербургском государственном университете, где он изучал право под руководством Собчака. В своей речи Путин отметил то влияние, которое оказало на него это обучение: «И те люди, которые сегодня занимаются строительством нового Российского государства, в том числе и ваш покорный слуга, хотят, чтобы эта власть и это государство были основаны на тех принципах, которые десятилетиями вырабатывались, в том числе в стенах юридического факультета Санкт-Петербургского университета»[97].
Чуть позже, в том же месяце – его первом месяце у власти, Путин сделал особый упор на важности реализации принципов, заложенных в конституции 1993 года, в разработке проекта которой Собчак принимал активное участие. В ряде выступлений, последовавших после серии террористических атак и возобновления военных действий в Чечне, Путин отвел российской конституции центральное место в русской «войне с терроризмом». Он также представил конституцию как ключевой инструмент в централизации государства и развитии экономики России. Так, во время выступления в российском Министерстве юстиции Путин заявил, что есть только один способ создать «правовое государство» – сделав «Россию сильной»[98].
20 февраля 2000 года в Калининграде, во время агитационной поездки в поддержку кандидатуры Путина на президентских выборах 2000 года, Анатолий Собчак скончался от обширного инфаркта миокарда. Путина потрясла его смерть. И это было личным. Изначально на работу к Собчаку Путина направил КГБ, но позже его отношения с мэром Санкт-Петербурга вышли за эти рамки. Собчак был важной фигурой в жизни Путина – близким доверенным лицом, наставником, так же как и профессором и шефом[99]. Через несколько дней после смерти Собчака Владимир Путин снова воспользовался его наработками, и в частности – идеей о государстве, основанном на законности, в своем открытом письме к российским избирателям. В нем раскрывались взгляды Путина на закон и демократию, а также излагалась идея, что граждане России должны управляться с помощью закона и подчиняться ему: «Но демократия – это диктатура закона, а не тех, кто по должности обязан этот закон отстаивать… Милиция и прокуратура должны служить закону, а не пытаться «приватизировать» данные им полномочия с пользой для себя»[100]. Это письмо отметило начало попыток Путина задействовать закон как инструмент для усиления государства. Делая это, Путин заручался поддержкой ведущих правоведов-государственников, которые, подобно Анатолию Собчаку, видели существование сильного управляемого законом государства залогом для будущего развития России. Ключевой фигурой в этой когорте был Валерий Зорькин, председатель Конституционного суда, бывший к тому же наряду с Сергеем Глазьевым и Геннадием Зюгановым в 1994 году одним из основателей движения «Согласие», основной целью которого было восстановление русского государства.
Путинизм и конституция
Валерий Зорькин принадлежит к группе российских ученых-правоведов, находящихся под сильным влиянием «школы государственников» – либерально-консервативного движения царских времен[101]. Создателем этого движения был Борис Чичерин, русский адвокат и политический философ XIX века, доказывавший, что правовое государство должно стать опорой для последовательного реформирования политической системы царской России. Широко известен совет, который Чичерин дал императору Александру II, – следовать политике «либеральных методов и сильного государства», когда Александр отменил крепостное право во время «Эпохи великих реформ в России» в 1860–1870-е[102]. Участники этого движения последовательно продвигали идею создания конституционной монархии как защиту либерализма от революционных идей русских социалистов. Конституционализм – классический третий путь[103]. Его апологеты надеялись, что таким образом удастся постепенно ограничить власть царя-самодержца, которого они считали стоящим над законом защитником абсолютизма. Успеха они не достигли – правовая конституционная монархия в России так и не появилась. Проект вместе с последним царем был сметен революцией 1917 года. А сторонники проекта отправились в эмиграцию.
В позднесоветский период Зорькин возродил идею либерального консерватизма. Активно публикуясь в журналах по правоведению, Зорькин получил престижное место преподавателя конституционного права в Академии МВД, где вскоре занял видное положение[104]. В 1991 году Зорькин подавляющим большинством голосов был избран председателем недавно созданного Конституционного суда. Первоначально сторонник сильной президентской республики, Зорькин после кровавого разгрома парламента в 1993-м выступил против Ельцина, в результате чего его вынудили уйти с поста председателя. Несмотря на оппозицию Ельцину и участие в движении «Согласие», Зорькин оставался членом Конституционного суда на протяжении всех 90-х, а в 2003 году был снова выбран его председателем[105]. С тех пор Зорькин адаптировал идеи царских либеральных консерваторов к нуждам сегодняшнего дня. Во многих отношениях он дорабатывал идею XIX века о введении конституционной монархии в России, но с заменой царя на президента на месте монарха в центре русской конституции[106].
Так же как Зорькин, Путин подчеркивал тесную связь между институтом президентства и конституцией России. Конституция – это воплощение концепции
Говоря словами «Послания тысячелетия», президент России должен быть уверен в «конституционной безопасности государства». Таким образом, следуя конституционному запрету трех
Эти идеи о конституции и президентстве, так же как и многие другие концепции, поддерживаемые Валерием Зорькиным с 90-х годов, послужили основой многих официальных публикаций Путина. 16 января 2012 года в статье газеты «Известия», посвященной президентским выборам, Путин, говоря о трудностях, стоящих перед Россией, заявил, что русское государство не может позволить себе быть сметенным нарастающими силами нестабильности. Вместо этого оно будет искать способы контролировать эти силы, активно «формируя правила игры». Путин продолжил анализом, в котором были заметны отголоски риторики государственников царских времен, и заметил, что Россия получит. «Стабильность – это достояние, которое можно только заслужить, заработать упорным трудом, проявляя открытость к переменам и готовность к назревшим, продуманным и просчитанным реформам»[110].
В последовавшей 6 февраля этого же года статье в газете «Коммерсантъ», озаглавленной «Демократия и качество государства», Путин прямо цитировал либерального консерватора царского периода, профессора права Московского государственного университета Павла Новгородцева. Цитата отражает антиреволюционные, государственнические воззрения Новгородцева (и самого Путина): «Нередко думают, что провозглашение всяких свобод и всеобщего избирательного права имеет само по себе некоторую чудесную силу направлять жизнь на новые пути. На самом деле то, что в таких случаях водворяется в жизни, обычно оказывается не демократией, а смотря по обороту событий, или олигархией, или анархией»[111].
Распад СССР: воссоздание государства
В итоге к концу 90-х русская элита сделала некоторые выводы о том, каким должно быть русское государство, и о необходимости восстановления как власти закона, так и порядка в русском правительстве. Представители элиты также осознали необходимость создания «русской идеи» для мобилизации населения и придания связности установкам для проведения экономических и политических реформ. «Послание тысячелетия», заявление Владимира Путина о своей политической миссии, написанное в 1999 году, явилось продуктом этой очень специфической русской обстановки. Оно не означало разрыв с прошлым и не было прорывом на новый концептуальный уровень. Оно оказалось всего лишь производным от определенного набора философских и законодательных идей, порожденных консервативными кругами русской элиты.
В «Послании тысячелетия» раскрывался взгляд самого Владимира Путина на проблемы, стоящие перед страной, и на то, как он собирается их решать. Путин делал упор на то, что он верит в настоящие русские ценности, и на то, каким, по его мнению, должно быть сильное государство. «Послание» было также эмоциональным призывом. В дополнение к пробуждению почти мистической, глубоко уходящей корнями в историю России концепции
Владимир Путин очень остро воспринял коллапс второй ипостаси российского государства – СССР. Он ясно показал это в обычно неправильно цитируемой фразе из его ежегодного обращения к нации в 2005 году. В этом обращении Путин объявил, что распад Советского Союза был «величайшей геополитической катастрофой [двадцатого] столетия»[112]. Большинство ссылающихся на эту фразу полагают, что Путин оплакивает коммунистические экономическую и политическую системы, но сам Путин неоднократно с тех пор подчеркивал, что он говорил о падении русского государства как такового. И действительно, в телевизионном интервью, вышедшем в эфир в прайм-тайм на всех русских центральных каналах в октябре 2011-го, вскоре после того, как он объявил о намерении участвовать в президентской гонке, Путин вернулся к этой теме во время обсуждения серии кризисов, которые Россия перенесла в 90-е годы: «И мы тоже, мы пережили, по сути, развал государства: Советский Союз распался. А что такое Советский Союз? Это Россия и есть, только называлась по-другому. Мы пережили очень сложный период 1990-х годов и только с 2000-х начали более или менее вставать на ноги, установили внутренний мир, стабилизируем ситуацию. И, конечно, нам нужен вот этот период стабильного развития»[113].
Боязнь
В поисках реванша
Гайдар твердо верил, что несмотря на всю критику, которой он подвергся за разрушительный эффект «шоковой терапии» на благосостояние россиян и за приватизацию, в ходе которой государственная собственность оказалась в руках нового класса коррумпированных олигархов, он спас страну от банкротства и даже голода. Он сделал то, что было абсолютно необходимо в той невероятно сложной ситуации. В ходе презентаций и научных диспутов (в которых принимали участие и авторы этой книги) Гайдар отмечал, что многие ошибки и просчеты чрезмерно централизованной советской системы повторились в России начала XXI века[116]. Гайдар хотел убедиться, что Путин и его окружение прислушаются к его выводам и рекомендациям. Гайдар написал «Гибель империи…» для президента Путина и его команды. Он хотел поделиться опытом, приобретенным им самим на государственной службе в 90-е годы, и своим анализом русской и советской истории. Для Гайдара, так же как и для Путина, Советский Союз был просто еще одной политической и исторической ипостасью русского государства, а не какой-то отдельной сущностью.
В начале 90-х Гайдар видел свою задачу в том, чтобы «шоком» подтолкнуть страну к возрождению, отодвинув, таким образом, внутреннюю катастрофу, порожденную распадом Советского Союза. В 1999 году Путин начал восстановление руководящей и управляющей роли государства в обществе с того, что прекратил «шоковую терапию» и создал стабильность. Бывший советник президента Глеб Павловский в своем интервью газете
«Фактически Путин выполнял задачу по взятию реванша. Коллапса страны удалось избежать. Несмотря на всю коррупцию на [Северном] Кавказе, угроза сепаратизма больше не представляла такой опасности, и удалось достичь консенсуса в вопросе единой страны, чего не получалось достичь в 90-е. Никто в регионах не хотел разрывать отношения и создавать независимое государство. Это ушло. Путин создал легитимный институт президентства, наступила стабильность… Люди больше не хотели восстанавливать Советский Союз. Хотя, конечно, как мне кажется, Путин хотел создать большее государство, и он по-прежнему хочет этого»[117].
Идея о единой стране, процитированная Павловским, является ключевой для Путина. Она лейтмотивом проходит через многие путинские «образы». В своих статьях и выступлениях Владимир Путин был буквально одержим идеей единства и сплочения – прямых противоположностей и противоядия разрухе и распаду. Например, в феврале 2001 года в интервью вьетнамской газете, данном накануне его визита в Азию, Путин заявил, что основным достижением первой части его президентского срока он считает объединение всех вокруг идеи сильного государства: «В сфере политики нам удалось добиться того, что все основные политические силы общества объединились вокруг идеи восстановления нормального дееспособного государства. Считаю, что это основа успеха. Ведь все 90-е годы нам мешала именно наша разобщенность»[118].
Поделиться книгой: