Проклятие Баальбека

Субудэй получил приказ соединиться у реки Шин с ойратским Шиги-хутуху, который с налета взял древний Орунгечи, и на его окраине выстроил пирамиду из отрубленных голов.

Отступая, Хан-Мелик бросил даже свой гарем. Он мечтал о власти над миром, а оказался трусливее зайца. Нукеры Китбуги первыми ворвались в его степной дворец, где в одной из расписных комнат обнаружили султанских жен и наложниц.

Китбуга еще никогда не видел столько красивых женщин. Это была бы лучшая награда для его нукеров, но он не посмел нарушить Джасак, который гласил, что хан забирает половину добычи.

Китбуга велел нукерам выйти, и поставил у входа в султанский гарем Доная и двух кебтеулов.

Субудэй похвалил его:

— Ты сохранил для каана богатую добычу, и он щедро отблагодарит тебя.

Китбуга молча поклонился. И хотя он был доволен, что сумел угодить орхону, из головы не шла кареглазая наложница с тонким и гибким, как павлинья джига, станом. Она могла бы осчатливить любого нукера. Такие женщины не созданы для работы. Что станется с нею?.. Тревога не покидала Китбугу до тех пор, пока он не узнал, что Чингис, словно драгоценные камни из короны бежавшего падишаха, распределил его жен и наложниц между своими орхонами.

Хан-Мелик надеялся на помощь сына. Про Джелаль-ад-Дина из Хоросана говорили, что он смелый воин. Но одной храбрости мало, чтобы победить мудрого Субудэя. И Хан-Мелик призвал под свои знамена кызылбашей.

Три дня шел жестокий бой, а на четвертый Джебэ, Тохучар и Шиги-Хутуху ударили на сартаульцев с тыла. Немногим из них удалось спастись. После этой кровавой бойни вся страна оказалась в руках монголов.

Как огненный смерч пронеслись они от Хоросана до Астрабада, от Бамиана до золотых минаретов Хорезма.

Сартаульцы пытались защищать Отрар, но его стены не выдержали ударов стенобитных орудий.

Раззорив город, Чингис раскинул свой стан в пустынной степи Барусан-кеер. Он приказал ударить в большой барабан, и позвал на совет орхонов, туманей и беков.

Китбуга тогда впервые увидел каана. Чингис лежал на ложе из белого войлока и смотрел в прорезь шатра. Он был в синей джапанче. Увидев Джебэ-нойона, Чингис похвалил его:

— Когда-то ты именовался Чжир-хоадаем, но, перейдя ко мне от тайджиутов, стал настоящим Джебэ-пикой!

Радость победы была омрачена тем, что сыновья каана, взяв Отрар, не поделились с ним добычей. Заметив в толпе военачальников испуганных Джучи, Чагатая и Угэдэя, Чингис изменился в лице, бросил гневно:

— Ни у кого нет права нарушать Джасак. Я не посмотрю, что вы — мои сыновья, и велю сломать вам хребет.

— Государь! — воскликнул Субудэй-багатур. — Твои сыновья подобны соколам, которых натаскивают на схватку. Они только обучаются бранному житью. Не впали бы царевичи со страха в нерадение. А ведь у нас всюду враг — от заката солнца и до восхода его.

— Ты прав, — сказал Чингис и взмахнул золотым каанским буздыханом. — Повелеваю тебе и Джебэ найти кыпчакского Котяна. Изменники должны быть наказаны.

Субудэй приложил руку к груди, произнес решительно:

— Я найду Котяна. В мире нет места, где кыпчаки смогли бы укрыться от монгольских стрел.

ВЕТВЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В мире нет места, где кыпчаки смогли бы укрыться от монгольских стрел…

И это было действительно так. После разгрома на берегах Джейхуна, реки мутной и коварной, поглотившей тысячи гаскеров, хан Котян бросил несчастного Джелаль-ад-Дина, и увел кыпчакскую орду в привольные касожские степи.

Кыпчаки разбили кибитки в каменистой местности Терис-Тустук.

— Что будем делать? — спросил Котян у своего брата Бачмана, тот молча пожал плечами.

— Это наказание за наши грехи, — сказал старый Азарбук. — Много лет мы приносили несчастья соседним народам, и теперь духи покарали нас.

— Зря мы поддержали меркитов, — сокрушенно воскликнул горбоносый Ташукан. — Монголы упорны. Они не успокоятся до тех пор, покуда не изведут под корень все наше племя.

— Звезда кыпчаков уже давно закатилась, — вздохнул темноглазый, с багровым шрамом через все лицо, Улган. — Надо отправить карбекчи к Субудэю.

От этих слов у Бейбарса кровь закипала в жилах. Он рвался выступить на совете, но отец взглядом сдерживал его. Негоже молодому хану перебивать старейшин.

— О чем вы говорите, почтенные мурзы и атабеки, — вспылил гордый Ярун-бий. — Страх замутил ваш разум. Лучше погибнуть в бою, чем жить в неволе.

— Я согласен с тобой, — поддержал его Бачман. — Монголы не знают жалости. Они вырежут всех, кто перерос колесо арбы. Надо сражаться.

Бейбарс с восхищением посмотрел на отца. Его голос был тверд, как лунный камень в тюрбане несчастного Хана-Мелика.

Котян щелкнул пальцами. В шатер вошли два рослых воина в чешуйчатых бектерах.

— Трубите сбор, — приказал Котян. — Мы выступаем.

Он был старшим ханом, и на войне все подчинялись ему. Но теперь многим было непонятно, зачем покидать касожские степи, где никто пока не угрожает им.

В шатре повисла напряженная тишина.

Котян воткнул кингар в землю, произнес хмуро:

— Здесь мы подобны загнанному зверю, которого со всех сторон обложили охотники. Я попрошу помощи у своего зятя Мстислаба. У него много крепких воинов. Вместе с орусами мы одолеем монголов.

— Да будет так! — воскликнули мурзы и атабеки. — Мы выгоним Субудэя из нашей степи, и вернем Дешт-Ы-Кыпчак прежнюю славу.

После совета Бейбарс пошел к Сероктен, своей невесте. У нее были раскосые, цвета блестящей черной крови глаза и тонкие, похожие на половинки изогнутого лука, брови. Она никогда не заплетала волосы в косы, не занималась шитьем, как другие девушки, не заигрывала с молодыми гулямами.

В походе Сероктен носила тугой кожаный панцирь, на котором были изображены красный зверь, голубая птица и желтое дерево.

Бейбарс подарил девушке феску с павлиньей джигой. Сероктен звонко рассмеялась:

— Вайе, молодой эджегет. Я благодарю тебя за подарок, но было бы лучше, если бы ты принес мне не феску атабека, а голову монгола.

Бейбарс вспыхнул и выскочил из юрты. Тогда он даже помыслить не мог, что скоро навсегда потеряет Сероктен.

На рассвете Котян поднял орду и повел ее на соединение с Мстислабом. Субудэй шел следом.

Оба войска остановились на холмистой равнине Улуг-Ана, ее пересекала узкая бурливая река. Скоро подошли орусы. Они перегородили степь своими червлеными щитами.

Небо пылало закатом. Котян скрытно повел орду в обход, но Субудэй предупредил его.

Взревели от ярости ряды железных дада, когда они увидели передовые отряды монголов. Взвизгнули стрелы, и оба войска стремительно понеслись навстречу друг другу.

Бейбарс помнил, как ветер свистел в ушах, как Сероктен обогнала его на своем белом иноходце, как гордо размахивала она саблей. А потом… Что было потом?.. Грудь точно обожгло, стало трудно дышать. Он выпустил поводья, пытаясь вытащить из бектера стрелу, но конь взвился на дыбы, норовя сбросить седока на землю. Падая, Бейбарс увидел искаженное злобной гримасой лицо рыжеволосого монгола, который занес над Сероктен тяжелую саблю.

Ее красная феска с обломанной ветром павлиньей джигой стала медленно набухать кровью…

ВЕТВЬ ПЯТАЯ

Ее красная феска с обломанной ветром павлиньей джигой стала медленно набухать кровью…

Китбуга не испытал радости, когда Субудэй дал под его начало тысячу храбрых. Перед глазами стояло окровавленное лицо девушки, медленно сползающей с коня, и судорожно, как выброшенная на лед рыба, хватающей ртом воздух. Не было у него радости и тогда, когда на горизонте показались белые дымы родных кочевий.

Нукеры затянули веселую песню. Каждый из них привез домой богатую добычу, а его торока были пусты.

Сохор-нойон выехал ему навстречу на белом аргамаке. Он сказал весело, что, пока они воевали кыпчу, Чингис разгромил царство Алтан-хана. Сбылась вековая мечта монголов. Дракон был повержен. Чингис разбил хара-китаев, чжурчжэней и чжунсинцев. Взял Чабчиял, Наньгин, Дун-чан и Бегин. Он убил хашинского Бурхана, и теперь никто не будет угрожать найманам с востока. Но и это не обрадовало Китбугу.

Сохор-нойон почувствовал его душевное состояние, спросил, что его угнетает. И Китбуга ответил, что после кровавой битвы с кыпчаками на равнине Улуг-Ана внутри у него словно бы все окаменело. Он перестал радоваться жизни. Ему кажется, что асуры завладели его душой. Надо сходить к Буха-заарину. Он умеет заклинать бесов.

— Хорошо, — согласился Сохор-нойон. — Но после твоего возвращения мы обязательно сыграем свадьбу. У богатура Торалджина выросла прекрасная дочь. Она подарит тебе сына.

Всего три дня пробыл Китбуга дома, а на четвертый взял резной посох с медным набалдашником, и пошел на родовую гору Бурх-а Халдун. Напрасно Алга-хатунь уговаривала сына остаться. Китбуга сказал ей, что асуры отняли у него душу, и он хочет вернуть ее.

По дороге Китбуга поменял свою шелковую нойонскую одежду и высокие кожаные сапоги на дырявый халат простого хукерчина и стоптанные гутулы.

Вроде бы и рядом гора Бурх-а Халдун, а не сразу доберешься до нее. Три луны пробежало в небе, прежде чем Китбуга поднялся на скалистую вершину. Отсюда хорошо просматривалась вся найманская степь. Но не это сейчас занимало его, а маленькие синеокие цветы сагаан-дали. Было непонятно, как они могут расти на безжизненных камнях.

Буха-заарин появился внезапно.

— Я ждал тебя, Китбуга, сын Чаная, — сказал священник. — Ты проделал долгий путь. Но остались ли в тебе силы противостоять асурам?

— Да, — ответил Китбуга.

Про Буха-заарина говорили, что раньше он был великий воин. С двумя тысячами верных нукеров Буха-заарин опрокидывал целые тумэны и брал приступом большие чжурчжэньские города. У него было много скота и наложниц. Но после того, как потерял на войне сына, Буха-заарин раздал нищим все свое имущество и ушел в горы. С тех пор минуло столько лет, что даже быстроструйная Тола побежала в обратную сторону. Однако и сейчас Буха-заарин все еще силен и грозен. Он был выше Китбуги на целую голову. Вот только глубокие, чем-то похожие на русла высохших рек морщины да клочья седых бровей на широком, обтянутом желтою кожею лице выдавали его старость.

Буха-заарин развел костер и приготовил настойку из горных трав. Она была вязкой и горькой, но Китбуга через силу выпил целый кунган. Ему хотелось поскорее освободиться от асуров, чтобы снова почувствовать себя легко и свободно.

Над головой висело черное, усеянное тумэнами холодных иглистых звезд небо.

Буха-заарин сказал, что во времена Есугея в Китае жил ростовщик по имени Хашэнь. Он не знал, куда девать свои несметные сокровища, и возле дома разбил сад, где деревья были отлиты из чистого золота, а дорожки усеяны драгоценными камнями. Но пришли чжурчжэни и убили Хашэня, а сад его разрушили.

— Я никогда не стремился к богатству, — слабо отозвался Китбуга и облизнул пересохшие губы.

— Это хорошо, — задумчиво произнес Буха-заарин. — Сосна на протяжении многих лет все такая же стройная и красивая, а трава за год прекращает свое существование. Бери за основу все лучшее, что накоплено веками. Пусть учение Отца Вечно синего Неба, процветающее в наших степях, коснется твоей души по воле Творца.

У Китбуги кружилась голова, а все тело становилось каким-то вялым и слабым, точно бы уже не принадлежало ему. Перед мысленным взором мелькали картины сражений, слышались бой барабанов, храп коней и предсмертные стоны раненых. Наконец он увидел кыпчакскую ханшу. Лицо ее было подобно луне, а длинные темные волосы чем-то напоминали речные заросли.

Китбуга пригляделся и скоро заметил у нее за спиной какое-то странное существо с головой шакала и телом человека.

— Моя кровь не даст тебе покоя, — смеялась кыпчакская ханша. — Я заберу тебя в подземное царство Иблиса.

Девушка пыталась схватить его за горло, а у Китбуги не было даже сил сопротивляться. Но вот появился Хабичи. Три копья торчали из груди баргута. Однако он смело бросился на асуров и разметал их, а потом мечом отсек девушке обе руки…

Когда Китбуга очнулся, Буха-заарина уже не было. Только тлеющие угли костра и опрокинутый кунган напоминали ему о том, что здесь произошло ночью.

Китбуга тяжело поднялся, и, ступая меж камней, свернул на тропу, которая круто падала в распадок. Мир выглядел загадочным и интересным. Он вспомнил слова бродячих монахов из Диарбекира и решил найти древнюю киданьскую столицу.

Китбуга перевалил через скалистые хангайские горы, сплавился на плотах по бурливому Хилку, прежде чем в изножье Хомушэ набрел на развалины Карабалгасуна. Сначала он не понял, что раньше здесь был большой город, но, когда увидел заросший густой травой ров и разрушенные крепостные башни, остановился и присел на обломок гранитной плиты. Она была гладкая и теплая, словно бы люди только вчера ушли отсюда.

Яркий луч солнечного света скользнул по загнутому носку гутула, и в высокой, едва ли не в человеческий рост траве указал извилистую, уводящую в горы тропу.

Китбуга поднялся и пошел по ней, и скоро среди обомшелых камней обнаружил узкую черную плиту, на которой по-уйгурски было высечено имя Елюй Амбаганя.

Китбуга скрестил на груди руки и долго стоял так, вспоминая, как отважный предводитель киданей вывел разгромленную орду из охваченной огнем столицы Срединной империи. Казалось бы, киданям некуда деться. Они должны были неминуемо погибнуть в знойной пустыне. Но Елюй Амбагань сумел отвоевать для своего народа богатые степи на западе Турфана. Он разбил арабов и в изножье Хомушэ построил великий город.

Как все изменчиво и преходяще в подлунном мире! Елюй Амбагань спас свой народ от верной гибели, а люди забыли о нем. Умерло поколение тех, кто был с ним в трудные дни, и имя его затерялось в летах.

На горизонте темнела зубчатая полоса леса. Там, в Черном бору, нашел свою смерть кэраитский Ван-хан.

Китбуга подумал о том, что неспроста покоятся рядом два великих человека. Он вознес руки к небу и произнес потрескавшимися от ветра губами:

— Абай-бабай, Отец Вечно синего Неба, на милость Твою уповаю. Прими их в Свое Ханство и упокой с миром.

После поражения кэраитов у синих хангайских гор в Великой степи воцарилось девятиножное знамя Чингиса. Хвала рыжебородому потрясателю Вселенной, который никогда не преследовал своих подданных за веру! Он даже сломал хребет прорицателю Кокочу за то, что тот сеял смуту в душах молодых царевичей и переманивал от них людей, заставляя совершать камлания.

Китбуга вспомнил спор Буха-заарина с бродячими монахами из Диарбекира. Ему было тогда всего семь лет, а такое чувство, что это случилось вчера.

Монахи увлеченно рассказывали найманам о Царь-граде, где от Церквей с золотыми куполами рябит в глазах, а самую главную из них ромеи называют Святой Софией.

Буха-заарин удивлялся, говорил, что обитель Творца не может носить имя женщины. У Бога нет матери. Он есть начало и конец всему сущему. Раньше была только тьма. Скопления ее двигались беспорядочно, но однажды они приблизились к краю пространства, в котором они обитали, и попытались проникнуть за него, чтобы омрачить «царство света». Против них вышел сражаться первый человек земли. Силы мрака растерзали его тело и отняли душу. И тогда пришел Сын Творца Вечно синего Неба.

— Все, что связывает нас с этим миром, греховно, — задумчиво говорил Буха-заарин.

— Ты не прав, — горячились монахи. — Создатель мира несет людям благо дарующий свет, все созданное Творцом прекрасно. Только мы по душевной слабости и склонности ко греху не чувствуем этой красоты.

На другой день монахи покинули кочевья найманов, а Буха-заарин ушел в горы…

Всю зиму Китбуга прожил на опушке Черного бора, а по весне, когда склоны окрестных сопок сделались синими от цветов ургуя, отправился домой.

Мать так обрадовалась ему, что велела хукерчинам заколоть десять самых жирных баранов, и позвала в юрту музыкантов-хурчинов, чтобы они игрой на лимбе и морин-хуре услаждали его слух.

Китбуга еще никогда не видел ее такой красивой. Алга-хатунь нарумянила щеки, надела туйбу и шэмхургэ.

— Завтра сыграем свадьбу, — сказал Сохор-нойон, отпивая араку из плоской деревянной пиалы.

— Дай мне сначала стряхнуть пыль с гутулов, — улыбнулся Китбуга.

— Ждать больше нельзя, — возразил Сохор-нойон. — У Торалджина горячий нрав. Я еще летом обещал ему сыграть свадьбу.

Китбуга ничего не сказал и вышел из юрты. У входа нукеры играли в шагэ. Он хотел было присоединиться к ним, но раздумал, обошел юрту с другой стороны и присел на серый валун у резной коновязи.

Мысли рождались ровные и спокойные. Китбуга думал о предстоящей свадьбе, о детях, которых подарит ему Борогчин.

Китбуга проснулся утром от ржания сотен лошадей. От яркого солнца и пестрых нарядов рябило в глазах. Он был рад, что Буха-заарин пришел на его свадьбу.

Священник ударил в бубен и запел слабым старческим голосом: