Помоги проекту - поделись книгой:
Ким Балков
ПРОКЛЯТИЕ БААЛЬБЕКА
ВЕТВЬ ПЕРВАЯ
В третью луну месяца красных склонов Алга-хатунь увидела сон: ее охраняет тэнгри, одетый в золотые доспехи, а у входа в юрту лежит большая желтая собака. Она спросила у тетушки Уен, что бы это значило, и мудрая старуха, молитвенно сложив на груди смуглые руки, ответила, что к ней приходил светоносный Бодончар, который дал начало всему роду найманов. Он был сыном тэнгри и пятнистой лани Алан гоа. Никто не знает, правда это, нет ли? — но любой найман вырвет сердце тому, кто усомнится в безгрешности Алан гоа.
Алга-хатунь слабо улыбнулась и закрыла глаза. Ей было жаль себя. С тех пор, как рыжебородый Тэмуджин позвал на войну с меркитами славного Чанай-багатура, прошло девять малых кругов времени. Он даже не знает, что скоро у него родится сын.
В книге судеб написано, что внук светоносного Бодончара Амбагай сохэр однажды увидел, как в быстроструйной Толе купаются семь прекрасных девушек. Он подкрался к берегу и в зарослях сукая спрятал одежду одной из них. Заметив Амбагай сохэра, девушки с шумом выскочили из воды и превратились в белых лебедей. И только одна из них осталась. С жалобным видом искала она свою одежду, и не могла найти ее.
Амбагай сохэр взял девушку за руку и увел в лесистые горы Хэнтэя, где в ту далекую пору жили голубоглазые динлины. Она подарила ему восемь сыновей. Вот почему про найманов говорят, что они происходят от белых лебедей.
Небо черным войлоком накрыло степь. Алга-хатунь попросила тетушку Уен разжечь огонь в очаге, но едва старуха потянулась к аргальим лепехам, как в тоно сверкнула молния, и трижды прогремел гром. На улице раздались крики:
— Молния ударила в юрту Большого Бурхана!
Зашлись в лае собаки, жалобно заржал жеребец.
Тетушка Уен откинула полог юрты, и Алга-хатунь увидела, как хукерчины выводят из загона испуганных лошадей. Острая боль прошла через все тело. Она стиснула зубы и вцепилась руками в войлочную кошму.
— Абай-бабай, Отец вечно синего Неба, ты един на небесах и на земле, ты живешь в наших помыслах, ты властвуешь над нашими душами, прости нас, грешных, — беззвучно прошептала Алга-хатунь, и тотчас все смешалось и поплыло у нее перед глазами: рвущийся на дыбы жеребец, хукерчин с укрюком, горящее зарево на горизонте…
Когда Алга-хатунь очнулась, она увидела, что тетушка Уен держит на руках кричащего ребенка с огненно рыжими волосами.
— Радуйся, прекрасная Алга-хатунь, — сказала тетушка Уен. — У тебя родился сын.
Алга-хатунь прижала ребенка к груди и счастливо улыбнулась. Благословенна женщина, родившая сына! Но Чанай-багатур так и не узнал об этом. В безводной степи на границе с владениями Алтан-хана его сразила тяжелая стрела меркитского барласа.
Черную весть принес Хасар, брат благословленного Вечно Синим Небом Чингиса. Хасар сказал, что Чанай-багатур был великий воин. Он рубил врагов подобно небесному джанджуну — ангелу смерти.
Алга-хатунь даже не смогла похоронить мужа. Ей сказали, что вместе с другими павшими воинами Чанай-багатур погребен на вершине родовой горы Тэмэгэй, где покой мертвых стережет тысяча храбрых из личной гвардии Чингиса.
Нукеры Чаная вернулись с войны, обремененные богатой добычей. Они пригнали гурты овец и стада верблюдов. Их повозки ломились от ковров, бахты и драгоценной утвари. Они привели и рабов: жалких, испуганных, в рваных одеждах.
Алга-хатунь приказала отпустить их. Она родилась под свободной звездой и не привыкла видеть рабов в своей ставке. Но многим из них некуда было идти. Алга-хатунь сжалилась над ними, дала им одежду, лошадей и быков, и расселила их у предгорий Хэнтэя.
На сороковую луну после рождения Китбуги — так Алга-хатунь назвала сына, — к ее юрте подошли два странствующих монаха. Они были в пыльных хитонах из верблюжьей шерсти и круглых войлочных шапках с белыми крестами.
— Мир вам, — сказали монахи и низко поклонились.
— Пусть и с вами пребудут благополучие и счастье, — ответила Алга-хатунь.
— На все воля Божия, — смиренно произнесли монахи. — Слава Творцу, дарующему жизнь и отпускающему грехи.
— Что привело вас сюда? — спросила Алга-хатунь, и монахи ответили, что идут из Диарбекира. Путь их был далек и опасен. Они прошли через царство кызылбашей, спустились с бактрийских гор, и на верблюдах добрались до становищ найманов.
— Уже три века слуги Христа томятся в неволе, — хмуро произнес высокий и стройный монах с худым загорелым лицом и глубоко посаженными темными глазами.
— Мы хотим видеть того, кто спасется сам и освободит наш народ от власти нечестивых, — сказал другой, узкогрудый и нескладный, с длинным крючковатым носом и жесткой седой бородой.
— Почему вы ищете его здесь? — удивилась Алга-хатунь.
— Позволь нам взглянуть на твоего сына.
Алга-хатунь подвела монахов к люльке, где лежал маленький Китбуга, и они долго рассматривали его. Наконец высокий сказал:
— У него голубые глаза и рыжие волосы. Он спасется сам и вокруг него спасутся тысячи.
— Исполнилось пророчество, — поддержал его старый монах, и трижды перекрестил ребенка. — Своими деяними он превзойдет славного Елюй Амбаганя.
Алга-хатунь удивилась еще больше. Откуда чужестранцы знают про Елюй Амбаганя — ее далекого предка.
— Я бы не хотела, чтобы Китбуга повторил судьбу беглого вождя киданей, — сказала Алга-хатунь и надолго задумалась.
— Нам было видение, — нарушил молчание высокий монах. — Вдруг сделалось светло и видимо далеко окрест, как если бы на землю снизошла благодать.
— Вы пришли вовремя, — все еще находясь во власти тревожных мыслей, произнесла Алга-хатунь и провела странников в хоймор — место для почетных гостей.
Она велела слугам принести еду и питье. Монахи восславили Господа, но ни к чему не притронулись.
В юрту вошел священник Буха-заарин. Он имел крест и бубен. Все встали, приветствуя его.
Буха-заарин склонился над люлькой и, ударив в бубен, запел, призывая ангелов-эжинов:
На крещение Китбуги пришли лучшие люди всех восьми найманских родов. В отстроенной заново юрте Большого Бурхана с красной медной крышей и позолоченным крестом, гордо вознесшимся над лазоревой степью, собрались также старейшины выносливых урсутов и хабханасов, стремительных и беспощадных к врагам тубасов и ойратов, мудрых кэраитов и лунноликих джаджиратов. Не было только мятежных тайджиутов и меркитов, загнанных на обледенелые кручи бактрийских гор.
Чингис объединил разрозненные роды, дал им закон и новое грозное имя. Теперь все стали называться монголами. Он сурово наказал изменников. У тайджиутов вырезали всех, кто перерос колесо арбы. Такая же участь постигла бы и меркитов, но они вовремя покинули родные кочевья, и убежали под защиту Хана-Мелика, надеясь на помощь его многочисленного войска.
Буха-заарин восславил всех, кто пришел на крещение Китбуги.
— Черемухой да степным луком вскормленные, — сказал священник. — Вы доросли до нойонского величия. Корнем чжаухасана вспоенные, вы обрели надобную для праведной жизни мудрость. И да будет с вами мое благословение!
Китбуга не плакал, когда его окунали в холодную воду и окуривали ладаном, который принесли монахи из Диарбекира.
Старейшины одобрительно говорили:
— Он достоин своего отца.
— Воистину это так!
— И да не отступит он от пути, ведущего к истине!
Не заплакал Китбуга и в тот день, когда впервые упал с коня. А ведь ему было всего три года. Он лежал на каменистой земле и смотрел в бледно-сизое небо, как если бы увидел там что-то удивительное, поразившее его необычайною красотою.
Сохор-нойон, брат отца и старший в роду, поднял Китбугу и снова усадил на коня.
— Запомни, — сказал он. — Конь — твой слуга, когда ты садишься на него. Но если ты падаешь с коня, сам делаешься его слугой.
Китбуга не знал детских забав. С утра до глубокой ночи Сохор-нойон обучал его воинскому ремеслу и уйгурской грамоте. В девять лет Китбуга одной стрелой убил матерого изюбра с тяжелыми ветвистыми рогами, а в семнадцать уже командовал десятком воинов в отряде одноглазого Субудэя.
Сохор-нойон заказал для Китбуги саблю у старого дархана, Мастер выковал клинок из упругой тангутской стали. Когда Китбуга пришел к кузнецу, тот протянул ему саблю и сказал:
— Не вынимай попусту свой клинок из ножен. Защищай слабых и не унижай сильных. А если вдруг засомневаешься в себе, посмотри на лезвие — и ты узришь в нем нечто от души моей, и на сердце у тебя станет спокойней.
ВЕТВЬ ВТОРАЯ
«А если вдруг засомневаешься в себе, посмотри на лезвие — и ты узришь в нем нечто от души моей, и на сердце у тебя станет спокойней».
Китбуга вспомнил эти слова у гнилого, заросшего талой и будараном, озера, где одноглазый Субудэй остановил орду.
Чингис послал его наказать глупых меркитов. Они не приняли Джасак и стали изменниками. Но как это сделать? Меркитский Тоохта-беки соединился с кыпчакским Котяном. И теперь у них было вдвое больше воинов, чем у Субудэя. Однако его не зря прозвали великим багатуром. Союзники боялись его, и не решались напасть первыми.
Китбуга был наслышан о кыпчаках. Старые нукеры говорили, что они хитрее лисицы и кровожаднее шакалов, и вот теперь, чуя добычу, они уже три дня идут за ордой.
В десятке у Китбуги подобралась одна молодежь. Все воины были из разных монгольских племен. Они еще не знали жестоких превратностей войны и нетерпеливо искали встречи с врагом, но Субудэй не разрешал им раньше времени обнаруживать себя.
Китбуга сдружился с молчаливым богатуром Донаем из горного Тубаса, чьи вершины всегда покрыты снегом, и шустроглазым Хабичи, жаждущим подвигов и славы.
Хабичи был младший в роду, и, по обычаю баргутов, к племени которых он принадлежал, носил медную серьгу в ухе и посеребренный пояс. Вынужденное безделье действовало на него угнетающе. Как-то Хабичи увидел на каменистом склоне остроглавой сопки алый цветок кералынь, и, ударив жеребца камчой, стремительно поскакал по степи. Когда он, довольный, что поймал цветок на конец копья, вернулся в строй, Китбуга сделал ему внушение. «Зачем, уподобясь глупому суслику, попусту растрачивать силы? — сказал он. — Они еще пригодятся в бою».
Ночь пала на землю. На синем шелке неба появилась алая уздечка заката.
Субудэй выдвинул караулы далеко вперед и приказал всем отдыхать, не разжигая костров и не снимая доспехов.
Воины лежали прямо на земле, прижав к телу копья, сабли и стрелы.
Китбуга улыбнулся: Сохор-нойон велел взять ему в поход три пары белья из китайской чесучи. Он сказал, что чистое белье нужно обязательно надевать перед боем: когда в шелковую рубашку попадает стрела, она не рвется, а втягивается в рану вместе с наконечником, и его легче вытащить.
Китбуга так и не заснул в эту ночь. Он боялся, что враги застанут его врасплох, и мысленно читал Джасак:
«Повелеваем всем веровать в Единого Бога, Творца неба и земли, подателя богатства и бедности, жизни и смерти».
На рассвете Субудэй поднял орду. Скрипуче запели кибитки и арбы. Загыкали встревоженные верблюды.
Китбуга получил приказ соединиться с отрядом безносого Додай-Чербия, замыкающего движение войска. Это было обиднее всего. Его нукеры хотели первыми скрестить сабли с кыпчаками, а их, словно безродных хукерчинов, отправляли сторожить многочисленные табуны степных скакунов и гурты овец.
Субудэй был опытный воин. Он многое повидал на своем веку, и не хотел губить молодежь в мелких стычках и боях, которые не приносят славы.
Орда пришла в движение. Мимо Китбуги проносились сотни воинов в легких кожаных доспехах. Он глотал вязкую пыль, поднятую копытами их коней, и до боли в пальцах сжимал узорчатую рукоять кинжала. Его нукеры редкой цепью вытянулись вдоль песчаного кургана. Лица их были угрюмы и сосредоточены. И только Хабичи по своему обыкновению играл камчой. Но вот показались кэшиктэны, и Китбуга невольно залюбовался их выправкой и снаряжением. Все они были в чешуйчатых кольчугах и высоких шлемах с плоскими забралами. Каждый имел копье, меч и секиру. Колчаны их были полны стрел, а лошади покрыты тигровыми шкурами.
Субудэй ехал на белом верблюде. Он был спокоен. Слабый ветер скользил по высокой собольей шапке.
На знамени орхона был изображен серый кречет — благословенная небом птица.
Китбуга приложил руку к груди и почтительно склонил голову.
Девять коленцев знамени с хвостами яка, подобно ступеням лестницы, ведущей к престолу небожителей и тэнгри, висели один над другим.
Орда шла весь день и всю ночь. А потом еще день и еще ночь. К исходу третьей луны юртаджи донесли, что за рекой видели кыпчу.
Субудэй остановил орду на влажной равнине, заросшей камысом. Во все стороны поскакали гонцы с донесениями.
Тревожное ожидание боя передалось Китбуге и его нукерам. Додай-Чербия успокаивал их: кыпчаки никогда не решатся напасть на Субудэя. Но он ошибался.
Кыпчаки ударили в кожаные дабылбазы и с громкими криками бросились вперед. Их были тысячи. Издали они представлялись Китбуге асурами свирепого Хана Хурмаса, и ему сделалось страшно. Здесь все было чужое: курганы, травы, облака… Он не знал, куда бежать в случае неудачи. Родные степи, монголы называли их державой ранних жаворонков, остались далеко позади. Но Китбуга сумел подавить в себе страх. Он поправил шлем с кожаным назатыльником и сказал Донаю, что Субудэй ни с кем не хочет делиться славой. Тот молча кивнул.
Легкие отряды монголов, выпустив стрелы, сошлись с кыпчаками в рукопашной, а потом неожиданно обратились в бегство.
Разгоряченные погоней, кыпчаки не сумели сдержать коней, и со всего маху налетели на кэшиктэнов. Те опрокинули и смяли кыпчакскую лаву. Расстроенные, обезумевшие от страха толпы бросились к реке, но в зарослях камыса их уже поджидали лучники и копейщики.
Один из заблудившихся в степи кыпчакских отрядов выскочил прямо на нукеров Додай-Чербия.
Китбуга вовремя пригнулся. Над головой просвистели две мохнатые кыпчакские стрелы.
Китбуга вынул из сагадака желтоцветный лук с завитками из козьих рогов, и, свесившись с седла, выстрелил в скачущего на него всадника. Тот рухнул вместе с конем.
Додай-Чербия повел нукеров в атаку. Хабичи врезался в самую гущу врагов. Он рубил, как батор смерти, но кыпчаков было слишком много. Китбуга не успел помочь ему. Три рослых кыпчакских барласа в стеганых халатах подняли его на копья.
Донай закричал от ярости и боли. Он бросил саблю обратно в ножны, вынул тяжелую секиру и стал крушить наседавших на него всадников, опрокидывая их вместе с лошадьми. Кыпчаки в ужасе повернули коней, но Китбуга преградил им дорогу. Смуглолицый кыпчак в лисьем малгае и черном кожаном панцире бросил в него копье. Китбуга отбил копье щитом и ударил кыпчака саблей, но тот хорошо принял удар. Он ударил еще раз, и снова сабля ушла в сторону.
Кыпчак успел повернуть коня. Донай едва не достал его волосяным арканом. Китбуга бросился в погоню, но жеребец передними ногами угодил в волчью яму, и он вылетел из седла.
К вечеру все было кончено. На черном фоне мглилась, истаивая, узкая розовая полоса заката. Всюду, насколько хватало глаз, лежали убитые воины. Подобно безлистому дерисунху торчали копья и стрелы из мертвых тел…
ВЕТВЬ ТРЕТЬЯ
Подобно безлистому дерисунху торчали копья и стрелы из мертвых тел…
Со временем эта картина стала для Китбуги привычной. Он пришел к мысли, что не нужно бояться смерти. Книга судеб пишется на небесах.
Конь падает на скаку, мужчина погибает в борьбе. И дело не столько в воинском счастье и умении владеть оружием, сколько в том, что сокрыто в душе каждого нукера: в его стремлении к жизни и готовности умереть, если так угодно судьбе.
Китбуга осознал это на берегу Амуя, где произошла последняя битва с меркитами. Прижатые к реке, они защищались долго и упорно, а когда поняли, что уже никому не выбраться отсюда живым, разожгли погребальный костер, и сначала бросили в него своих жен и детей, а потом сами шагнули в огонь.
Субудэй мог бы захватить мятежного Тоохта-беки, но он дал ему возможность умереть свободным.
Чингис пришел в ярость, когда узнал о гибели меркитского вождя, и приказал орхону не показываться в ханской ставке до тех пор, покуда тот не измерит вершины гор глупых сартаульцев, вздумавших приютить у себя кыпчу.
В год Зайца тумэны Субудэя переправились через Амуй. Китбуга вел передовую сотню. Первыми, кого они повстречали на том берегу, оказались кыргызы. На лбу у них были горящие кресты. Китбуга спросил, зачем они это сделали, и кыргызы ответили, что поступили так по совету бродячих монахов из Диарбекира, которые на исходе третьей луны месяца Неистовства, когда солнце вылизало все реки, и скот падал от бескормицы, забрели в их кочевья. И еще кыргызы сказали, что давно враждуют с сартаульцами и готовы сражаться с ними. Слава о непобедимом каане с берегов Керулена уже достигла бактрийских гор, где живут храбрые джабдалы. Кожа у них черна от солнца, а лица словно высечены из камня. Они тоже ненавидят Хана-Мелика, и по зову великого каана могут напасть на сартаульцев с тыла.
Китбуга отослал кыргызов к Субудэю, и тот составил из них отряд лучников и копейщиков.
Орда медленно шла по широкой ковыльной степи. Величавые курганы расплывались в слепящем мареве. Глядя на раскаленные камни и морщинистые русла высохших рек, у Китбуги возникло такое чувство, что Субудэй завел их в подлунное ханство, где живут асуры.
Через три дня юртаджи принесли весть, что началась большая война. Сартаульцы убили послов, и Чингис со всем войском перешел Арайский перевал и предал огню цветущую долину Хорезма.
Поделиться книгой: