СМЕРШ без грифа «Секретно»

– А что, у нее это на лбу написано?

– Конечно, нет. По нательному белью определили. Они «там» всем разведчицам одинаковое белье выдают. Это точно установлено.

– Вот оно что! Надо полагать, наши здешние начальники таких ошибок не допускают. Когда придется быть на той стороне, не хотелось бы погибать из-за одинаковых портянок.

– Нет, наши хитрее. Они забрасывают в тыл к Советам большие группы ребят в красноармейской форме. При этом учитывают любую мелочь. А уж кальсоны явно советские… Иногда дают им «личные» письма, даже «семейные фотографии»…

«Ну что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок, – подумал Малышев о Полянском. – Услышанное от него надо бы довести до сведения чекистов… А пока займемся Мышевым».

Этого низкорослого курсанта, отличавшегося странной подпрыгивающей походкой, Мелетий знал не первый день. Они в свое время чуть ли не рядом лежали в бараке для больных красногвардейского лагеря военнопленных. Тогда Мышев высказывал свои намерения мстить большевикам за репрессированного отца. Заявлял:

– Когда абвер пошлет меня за линию фронта, а я этого добьюсь, то попрошу автомат и к нему побольше патронов. Я Советам батьки не прощу!

Теперь в школе Мышев таких разговоров с курсантами не вел. И с Малышевым не заговаривал. Но как-то вечером после лекции о положении на Восточном фронте Мышев подошел к Мелетию:

– Нам сегодня рассказывали о Шлиссельбурге, – заговорил Мышев тихо и вкрадчиво. – Но я лектора толком не понял. Что там произошло? Ты, Лесков, наверно, в этом разобрался…

– Лектор сказал: «Еще в январе войска 18-й армии начали выравнивать линию фронта», – спокойно пояснил Малышев.

– А сам-то как думаешь? – допытывался Мышев. – Может, немцам классно дали под жопу и они до сих пор еще не очухались?

– Я верю лектору. И добавить ничего не могу, – следя за каждым своим словом, ответил Мелетий.

– Все ясно. Послушай, Лесков. Ты бывалый парень, тебе известна пословица: «Повинную голову меч не сечет». Как ты думаешь, большевики придерживаются этого правила?

– Может, спросишь что-нибудь полегче? А зачем тебе это знать?

– Мало ли что может случиться в жизни, – загадочно улыбнулся Мышев. – Имей в виду: меня это очень интересует. Ну, мы с тобой об этом еще потолкуем.

На следующий день Мелетий, встретив Романа из Харькова, шепнул ему:

– Подожди. Есть серьезный разговор. Ты Мышева знаешь? Такой зайчик – прыг-скок. Так вот, он в Красногвардейске одни песни пел, а здесь заводит другие. Надо бы его понаблюдать.

Через несколько дней, на ходу бросив Малышеву: «Зайчика» засекли. Ходит к шефу. Будь осторожен», Роман пожал Мелетию руку выше локтя. Как понял Малышев, этот жест означал: «Спасибо. Провокатор раскрыт…»

Малышев пошел на некоторый риск, решив использовать провокатора Бабицкого в своих интересах. К этому времени он и другие курсанты установили еще одного провокатора – Николая Мышева.

– Слушай, ты вроде Володи похожий на Петю, – жестко обратился Малышев к Володичке Бабицкому. – Тебя грозился задушить Мышев.

– Это за что же, за какие такие коврижки? – побледнев, спросил Бабицкий.

– А то не знаешь! Мышев говорит: «Я перед своими в долгу. Ну хоть одну сволочь в школе порешу».

– Это Мышь… – растерянно произнес Абсолютный.

– Будет тебе не только мышь, но и крыса. Твою тонкую шею перегрызет.

Разговором с Малышевым Бабицкий был явно напуган. Что он там предпринял, что сказал своим кураторам, Малышев так и не узнал, но только через несколько дней Мышев из школы исчез… «Сработало. Одним провокатором стало меньше», – отметил про себя Малышев.

Забегая вперед, можно рассказать, что заброшенный на нашу территорию хитрый Бабицкий забился в такую щель, что чекисты долго не могли его найти. Володичка и не собирался выполнять задание абвера. Он любой ценой хотел сохранить свою шкуру.

В конце концов Абсолютный был обнаружен. Этому способствовало его любимое словечко. На нем предатель и споткнулся.

Малышев все время приглядывался к своему соседу, который поселился в их комнате после Полянского. Юрий Чистяков, так нарекли его в школе, держался независимо, строго выполнял установленные в школе порядки, добросовестно усваивал шпионские науки, лишнего не болтал. Он встречался с курсантом Константиновым, но в комнату, где проживал с Малышевым, его не приглашал.

Мелетий не раз задавал себе вопрос: кто он, его сосед? Курсант разведшколы абвера, усердно готовящийся к выполнению шпионского задания против своей страны, или?..

Малышев узнал, что товарищ соседа Константинов, выпускник разведшколы, в ближайшие дни идет по заданию немцев на советскую сторону. Мелетий тщательно проанализировал поведение Чистякова. Некоторые из курсантов школы не скрывали своей ненависти ко всему советскому и открыто выступали против строя, существующего на их Родине, нелицеприятно выражались в адрес руководителей Советского государства. Малышев ни разу не слышал от Чистякова подобных высказываний.

Однажды на лекции о положении на советско-германском фронте лектор распинался об успехах вермахта. И хотя в этой лекции чувствовалась наглая ложь, от Малышева не укрылось, что возвратившийся с лекции Чистяков находится в удрученном состоянии. Малышев решил рискнуть.

Неожиданно представился случай. Во время ночных прыжков с парашютом у одного курсанта не раскрылся купол. Он упал в центре полигона. Малышев и Чистяков оказались поблизости. Подбежали к погибшему. Следом подошел инструктор. Споткнувшись о стропы парашюта, он грубо выругался. Чистяков скрипнул зубами, зашагал в сторону. Малышев услышал из темноты: «Сволочи… Хотят, чтобы мы за них жизни не жалели, шли против своих!»

Малышев догнал Чистякова, тихо спросил:

– Ты для инструктора ругался или для меня?

Чистяков резко остановился, подступил к Малышеву, сказал зло:

– Доносить собрался? Иди докладывай, не стесняйся. Не зря ты с Полянским якшаться стал.

– Может быть, скажешь, кого я выдал?

– Пока нет.

– Шпионом быть не собираюсь.

Чистяков задумался. Наконец спросил:

– Кто ты такой?

– Такой же, как и ты.

– А может, наоборот, вражина вроде Полянского?

– Мы живем с тобой в одной комнате не один день. Разве я похож на осведомителя?

Чистяков снова замолчал, он все еще сомневался в Малышеве, через несколько минут сказал:

– Ну, хорошо. Объясни, чего ты хочешь?

– Я знаю, Константинов – твой друг. Он уходит по заданию абвера в советский тыл. Поговори с ним, убеди явиться к своим с повинной. Имей в виду, это единственный верный путь для тех, кто оказался в разведшколе абвера.

– А нам тут говорят: будешь задержан на той стороне или явишься с повинной – все равно расстрел.

– Запугивают. На самом деле явка с повинной – самый лучший выход и для Константинова, и для тебя.

И Чистяков произнес такие нужные Малышеву слова:

– Я тебе поверил, сегодня переговорю с Константиновым.

Вечером того же дня Чистяков сообщил Малышеву, что его друг согласен.

– Славно! – обрадовался Мелетий. – Повидай его еще раз и расскажи, что он должен передать армейским контрразведчикам. – Малышев перечислил все, что считал необходимым сообщить ленинградским чекистам. Чистяков выполнил и эту просьбу Малышева.

Школа в городке Стренчи имела отделение – выходной лагерь, куда направлялась агентура, окончившая обучение в других отделениях школы и предназначенная к выброске в советский тыл. Здесь заканчивалась их подготовка и производилось «спаривание» разведчиков и радистов в агентурные группы. Сюда и был переведен Константинов. Перед заброской агенты сводились в резидентуры по 2–3 разведчика и радист. Переброска происходила самолетами с Псковского, Смоленского и Рижского аэродромов и в исключительных случаях – пешим порядком.

Константинова – радиста и разведчика Красилова свели в одну группу. Старший разведывательной группы Георгий Красилов был в форме старшего лейтенанта, Константинов – лейтенанта. Их направили пешим порядком.

Для возвращения агентам дали устный пароль «Петергоф» (абверкоманду-104 возглавлял подполковник Генрих, он же Петергоф). Во время перехода линии фронта они попали в засаду СМЕРШа. В вещмешке лейтенанта Константинова была новейшая приемопередающая радиостанция, у старшего лейтенанта Красилова – деньги в сумме 100 тысяч рублей, взрывчатка. Лейтенант вел себя спокойно, даже как бы радовался тому, что его задержали, Красилов же был в крайне удрученном состоянии. После первых допросов их отправили в Ленинград. Старший лейтенант Георгий Красилов и лейтенант Николай Константинов предстали перед сотрудниками Управления контрразведки СМЕРШ Ленинградского фронта.

Капитан Маковеенко (ему присвоили очередное воинское звание) и подполковник Соснихин внимательно выслушали «лейтенанта», порадовались успехам курсанта школы абвера Лескова, разведчика военной контрразведки Малышева. СМЕРШ постепенно проникал в тайны «Марса» – абверкоманды-104.

Все попытки заставить Георгия Красилова сотрудничать с чекистами закончились неудачно. По приговору Особого совещания его расстреляли.

В тридцати километрах от Валги, в небольшом латвийском городке Стренчи, располагалась вторая школа «Марса», в ней готовили разведчиков-радистов. Когда в Валге заканчивался курс шпионских наук, туда прибыл шеф подготовки радистов. Он побеседовал с каждым выпускником, отбирая тех, кто, по его мнению, годился для изучения радиодела. Малышев подошел за хороший слух, знание латинского алфавита. Уголовник Женька Неверов, он же Евгений Негин, чью биографию чекисты использовали для легенды Малышева, нигде и никогда не учился. Мелетий же, по легенде – Евгений Негин, школьником все-таки был. Среди тех, кто поехал в Стренчи, были Роман из Харькова и Ястребов.

На новом месте Мелетий познакомился с обслуживающим персоналом и узнал, что в здании школы радистов до войны размещалась психиатрическая больница. Летом 1941 года, когда за полевыми частями вермахта в Стренчи прибыло подразделение полиции безопасности и СД, все душевнобольные были умерщвлены, а здание передано абверу.

Порядки в школе радистов были такие же, как в Валге. Объяснялось это просто: обе школы подчинялись абверкоманде-104, находились под началом подполковника Рудольфа и, по существу, являлись единым учебным комплексом шпионского центра группы армий «Норд». В школе Стренчи, кроме радиодела и других специальных дисциплин, преподавалась так называемая «История России». Читал ее белоэмигрант, носивший псевдоним Филатьев. Он люто ненавидел советскую власть и не скрывал, что готовит план создания органа террора при штабе предателя Власова и составляет списки лиц, которые, по его мнению, должны быть репрессированы в первую очередь. Со своим планом он выезжал в Ригу, где встречался с Власовым.

Малышев постоянно старался быть начеку. Понимал, несмотря на то что он изучался через внутрилагерную агентуру и уже в школе абверовцы подводили к нему своих агентов, они его в покое не оставят. Да, в абвере простаков не было. Проверку курсантов администрация школы осуществляла постоянно. Курсантам разрешалось посидеть в кабачке. Капитан-лейтенант Шнеллер говорил курсантам:

– Надо же вам напомнить, что на свете, кроме всего прочего, существуют вино и женщины.

Во время очередного посещения кабачка к Малышеву подсела длинноногая брюнетка. Она молчала, и Малышев заговорил первый, глядя на ее грубые руки:

– Однако мощные у вас ручки.

– Трудовые.

Малышев перевел взгляд на предплечье девицы, заметил:

– А кожа красивая.

– У меня вся тела такая, – изрекла брюнетка.

«Да, интеллект. Мне ее нечего опасаться, а вот Николая следует предупредить, что девицы в кабачке чересчур любопытны и, несомненно, они подсажены сюда». Малышев подозвал появившегося в кабачке подвыпившего курсанта Николая Пащенко, вежливо обратился к девице:

– Прошу великодушно извинить. Дело в том, что мы с товарищем должны поднять бокал по поводу одного, только нам одним известного события.

Пащенко закивал головой в знак согласия. Наградив Малышева презрительным взглядом, брюнетка молча встала и удалилась, Николай сел на освободившийся стул.

– Надеюсь, тебе известно, что представляют собой эти девицы? – спросил Малышев Пащенко.

– Конечно, известно, – ответил тот. – Это информаторы нашего шефа. – Помолчав, сказал: – Знаешь, Женя, сегодня у меня день скорби. И потому я пью. Давай почтим память моего отца. О судьбе его до сего дня знал только я. Сегодня исполнилось ровно два года, как гитлеровцы убили его за связь с партизанами. Я никогда не прощу им этого.

– Пусть родная земля будет ему пухом, – поднял рюмку Малышев. – Я верю: память о твоем отце не умрет.

– Благодарю тебя. Ты хороший товарищ. Скажу тебе откровенно: я выпил сегодня много, но спиртное не действует на меня. Сейчас ты узнал, что я ненавижу гитлеровцев. У тебя сразу возник вопрос: как же я в таком случае добровольно пошел в услужение к ним? Этого не скажу… Ты парень умный, догадаешься сам.

– Мне все ясно, – ответил Малышев. – А тебе желаю только одного: будь до конца честным, будь человеком.

Пащенко наклонился в сторону Малышева, шепнул ему на ухо:

– Я обнимаю тебя.

– Я тебя тоже, – в тон ему ответил Мелетий. – А сейчас пора уходить отсюда…

С первых дней пребывания в школе радистов Малышева интересовал курсант Кулешов. Серьезный, выдержанный, он нередко высказывался отрицательно по адресу немцев. «Кто он? Агент-провокатор?» – не раз мелькала у Малышева мысль, но после нескольких бесед с Борисом Кулешовым он от нее отказался.

Как-то в разговоре с Малышевым Кулешов сокрушенно произнес:

– Немцы нагло ворвались в нашу страну, а нас хотят сделать своими помощниками…

– Зачем же ты пошел в эту школу?

– Абверовцы обманули меня.

– Как это случилось?

– Очень просто. После пленения я содержался в обычном лагере. Пытался бежать. Поймали, избили, определили в штрафной лагерь. В том лагере на территории Литвы, где я оказался, погибают от истощения до тридцати человек в день. За малейшую провинность пленных убивали на месте. Из этого лагеря была одна дорога – на тот свет. Каждый из пленных мечтал вырваться из этого ада. Однажды нам объявили: германскому командованию требуются саперы. Я и записался… Нас привезли в Вана-Нурси, а затем в Стренчи. А какие здесь саперы – сам знаешь…

– Что же теперь? – поинтересовался Малышев.

– Все время думаю только о возвращении к своим, – признался Кулешов. – И боюсь… Говорят, наши агентов абвера расстреливают…

– Немцы запугивают, – Малышев положил руку на плечо Кулешова. – Еще не все потеряно. Родине можно помочь и здесь.

– Знал бы, что делать…

Малышев дал понять Кулешову, что является советским разведчиком, и предложил ему выявлять среди курсантов и обслуживающего персонала школы тех, кто патриотически настроен, склонить их к явке с повинной. Сам же Кулешов после выброски в тыл Красной Армии должен был обратиться к командованию и просить отправить его в Ленинград, в Большой дом[15].

Курсант Попов отличался крайней скрытностью. Малоразговорчивый, хмурый, он все время о чем-то напряженно думал. «Надо побеседовать с ним по душам», – решил Малышев. Но когда узнал, что Попов перебежчик, отложил на время свое намерение. Поинтересовался у Пащенко:

– Говорят, Попов – перебежчик. Верно это?

– Да. В начале войны он перешел на сторону немцев. Но, судя по его поведению, глубоко раскаивается, переживает. Держится независимо, начальству не прислуживает.

Однажды в кабачке во время беседы с Малышевым выпивший Попов разоткровенничался:

– В школе все знают, какой страшный грех я взял на свою душу, – перешел к немчуре. А теперь они делают меня шпионом. А я решил за свои грехи держать ответ на той стороне. Что бы мне ни угрожало…

– Что же собираешься делать?

– Рассказать своим все, что узнал о делах и замыслах абвера.

– А я попрошу тебя об одном: пока ты здесь, никому ни слова о своих намерениях. А у своих расскажи всю правду.