СМЕРШ без грифа «Секретно»

– Вы спросили – я ответил, – обиженно произнес Малышев.

– Где вас последний раз, как говорится, взяли? – спросил немец.

– В Ленинграде. Я там жил…

– За что?

– За воровство, – спокойно ответил Малышев.

По легенде, вор-рецидивист Евгений Неверов – персонаж, кстати, реальный – родился где-то в Белоруссии.

Родителей своих Женька не только не помнил, а просто не знал. Его босоногое детство вываривалось в асфальтовых котлах столицы. С ватагой беспризорников он терроризировал торговок на рынке. Базар начинал жить рано. Хозяева ларьков, палаток, мест на мостовой с утра пораньше спешили сюда со своим товаром. Протирая заспанные глаза и ругаясь, беспризорная ребятня разлеталась по базару, как воробьи, чтобы потом поодиночке или группой налетать на перекупщицу и вырвать из ее корзинки что-нибудь на зуб или взять «на хапок» у продавца какую-нибудь вещь и бежать с ней на десятую улицу. Среди этой чумазой ребятни выделялся Женька Неверов. Был он сначала сявкой – мелким воришкой, а затем в воровской иерархии поднялся на ступень выше: стал щипачем – карманным вором, промышлял и квартирными кражами. Жизнь уготовила ему судьбу вора-рецидивиста. Само собой разумеется, фамилий у него было несколько. Евгений Неверов по прозвищу Женька Неверующий – так и напрашивалось Фома Неверующий – стал еще Женькой Онегиным, со временем трансформировавшимся в Евгения Негина. Еще звали его «Хруст». Превыше всего для Неверова-Негина были денежные купюры. Он не любил измятые множеством рук замызганные бумажки, а обожал только хрустящие. Блатное слово «хруст» было ему близко и дорого.

Тысячи беспризорников пошли по правильному пути. Нашли свое место в жизни. Но не Женька Негин. Он не думал, не желал исправляться. Ему нравилась воровская жизнь бесшабашная, полная риска. А еще он был патологически жаден. Деньги для него были превыше всего в жизни. Ушел он в мир иной на взлете. Был подстрелен во время побега из лагеря, где в очередной раз отбывал наказание. Умер, не приходя в сознание. В этой жизни встретиться Малышеву с Негиным не довелось бы ни при каких обстоятельствах.

Малышева поместили в лагерь военнопленных. Два офицера разведслужбы с помощью переводчика продолжили допрос. Немцы хотели знать о воинских частях, в которых служил Малышев, о нем самом и сослуживцах, о положении в осажденном Ленинграде. Контрразведчики хорошо подготовили своего подопечного. Малышев твердо усвоил разработанную при его участии линию поведения. В который раз Малышев излагал немцам свою биографию, строго следя за тем, чтобы не произнести чего-нибудь лишнего, опасного для своей легенды.

В полном соответствии с заданием Мелетий сообщил гитлеровцам, что его призвали в армию в мае 1942 года и направили в 5-й отдельный запасной инженерный полк, где он стал сапером. Но вскоре заболел и попал в госпиталь. 29 июля прибыл на военно-пересыльный пункт и получил назначение в стрелковый полк, в котором прослужил две недели. Отвечая на вопросы немцев, Малышев по рекомендации чекистов старался дезинформировать немецкую разведку о работающих на оборону предприятиях Ленинграда, о возведенных вокруг города оборонительных сооружениях.

Советским военнопленным неожиданно заинтересовалась гитлеровская служба безопасности – СД.

Перед началом допроса моложавый эсэсовец, говоривший по-русски, строго предупредил Малышева:

– Нам известно, что русские – мастера забрасывать к нам своих разведчиков. Если ты послан с заданием, то, пока не поздно, сознавайся. Ничего плохого тебе не будет. Сможешь работать по специальности, где захочешь. Если не сознаешься, пеняй на себя. Мы все равно узнаем правду.

Затем эсэсовец изменил тактику, заговорил спокойно, уважительно, перешел на «вы».

Допрос шел долго, офицер СД выяснял, хорошо ли Малышев знает Ленинград, в каких частях Красной Армии проходил службу.

Когда Мелетий сказал, что служил в запасном инженерном полку, немец, глядя в упор на Малышева и не давая ему одуматься, задал подряд несколько вопросов:

– Знаете ли вы лейтенанта Бражкина?

– Да, знаю. Он из инженерного полка.

– А старшего лейтенанта Маковеенко?

– Нет, такого не знаю, – твердо, не опуская глаз, ответил советский разведчик.

– Вы заявляете, что сдались в плен добровольно. Если это верно, что заставило вас пойти на такой шаг?

Малышев повторил то, что уже говорил абверовцам.

Эсэсовец расспросил Малышева о положении в блокадном Ленинграде. Его интересовали цены на продукты, возможность на время снять квартиру в городе, порядок работы городского транспорта, как ездят в трамваях военнослужащие – за деньги или бесплатно.

«Зачем ему нужны эти сведения? – недоумевал Мелетий. – Может быть, для шпионов?» Разведчик был близок к истине: в Красногвардейске (Гатчине) в 1941–1942 годах дислоцировалась «Оперативная группа А» полиции безопасности и СД (айнзатц-группа), возглавляемая бригадефюрером СС и генерал-майором полиции Йостом Хайнцем. Группа, кроме контрразведывательной работы и проведения карательных операций, вела активную зафронтовую разведку. В подчинении айнзатцгруппы А находилась зондеркоманда 1А, размещавшаяся в Красногвардейске. В Гатчине, Красногвардейске и Натальевске дислоцировалась Оперативная команда 1Ц. Во главе ее был штурмбаннфюрер СС Курт Грааф. Эта команда вела усиленную подготовку к вступлению в Ленинград. Она наряду с проведением карательных операций против советских патриотов засылала в Ленинград специально подготовленных агентов из лиц, хорошо знающих город.

После опроса в СД, возвратившись в лагерный барак, Малышев облегченно вздохнул: «Наверное, это последнее испытание». Но вскоре убедился, что плохо знает своих врагов.

Проанализировав его показания, немецкие разведчики и контрразведчики, очевидно, пришли к выводу, что Малышев по доброй воле рассказал им далеко не все, что ему известно. И тогда они заговорили с ним на другом, своем языке.

На очередной допрос Малышева доставили в здание, находящееся за пределами лагеря военнопленных.

Там в отдельной комнате ждали трое – два офицера и солдат. Офицер, говоривший по-русски, развернул карту Ленинграда и начал допрос без предисловий:

– В каких местах города расположены батареи?

– Не знаю, так как часть, в которой я служил, находится не в городе.

– Где находятся пирсы, от которых военные катера отправляются из Петербурга в Ораниенбаум и Кронштадт?

– Это мне не известно.

– Может быть, ты назовешь фамилию командира дивизии, в которой служил до пленения?

– Не могу назвать, не знаю.

– Врешь! – злобно выкрикнул гитлеровец и прижал к лицу Малышева горящую сигарету. Немцы столкнули сидевшего на табурете Малышева на пол, стали его избивать. Но цели не достигли: ни по одному вопросу разведчик не изменил своих показаний.

Стремясь сломить его волю, решили подвергнуть Малышева одному, особо изощренному испытанию. Через несколько дней лагерные охранники перед рассветом грубо подняли с нар, вывели его во двор, бросили в кузов грузовой машины. Миновав окраину Красногвардейска, машина остановилась у канавы. Последовала команда:

– Раус. Выходи!

– Чудесная ночь, Негин, а? Кому в такую ночь хочется умирать? Но будем говорить начистоту. Как ни прискорбно, но вы оказались советским разведчиком. Об этом свидетельствует тщательная проверка. Мне приказано вас расстрелять. Выбора нет никакого, уже все позади. И все же я хочу предоставить вам этот выбор. Жизнь будет дарована в случае, если вы откровенно расскажете, с каким заданием прибыли к нам. Все. Думайте. Но я даю вам две минуты.

– Я все время говорил только правду. Врать сейчас мне нет смысла, – сказал Малышев.

По знаку офицера солдат завязал Мелетию глаза.

Раздались выстрелы.

Мелетий не сразу поверил, что остался жив. Пришел в себя, когда нему подошел офицер.

– Зачем же вы так? – упрекнул он капитана.

– Маленькая проверочка, – беспечным тоном объяснил офицер только что устроенную им инсценировку расстрела. – Старый, довольно затасканный прием, но действует безотказно, как «парабеллум».

Малышева отвезли обратно в лагерь.

Через полтора месяца, когда казалось, все страшное было уже позади, Малышева свалил с ног свирепствовавший в бараке сыпной тиф. Болезнь протекала тяжело. Но закаленный организм разведчика поборол и этот опасный недуг.

Двор лагеря военнопленных накрыл январский снег, когда Мелетий, одолев тиф, встал на ноги. Его переселили в жилой корпус, назначили санитаром. Весь день он находился на ногах, а вечером почти с пустым желудком в изнеможении валился на нары. Но сразу уснуть не мог. «Как видно, вопрос «Быть или не быть?» для меня уже решен, – размышлял Малышев. – Допросы, истязания, инсценировка расстрела, сыпняк – все это уже позади. Впереди – разведшкола абвера. Но как попасть в нее? Неужели не удастся?..»

Малышеву было необходимо попасть в абверовскую школу. «Но как же добиться этого, не вызывая у гитлеровцев подозрений?» – напряженно думал Мелетий. На память пришли слова подполковника Соснихина о смекалке, находчивости, разумной инициативе разведчика. «Инициатива в моем деле может его провалить или оказаться смертельной… Тот же Соснихин говорил, что действовать напрямик, открыто предлагать свои услуги абверу, разумеется, нельзя. Лучше всего идти в обход. Но как? – уже не раз спрашивал себя Малышев, однако ответа не находил. – Соснихину у себя в кабинете можно строить разные планы, рассуждать… А здесь, среди немцев, как мне быть? Терпение и терпение. Буду ждать».

Шло время, и в лагере появился некто Зорин, рослый узкоглазый брюнет в военном френче без погон. Ему на глаза и попался Малышев. Мелетий, видимо, произвел на него хорошее впечатление, потому как после беседы Зорина с Малышевым Мелетия переселили в комнату Зорина, назначили уборщиком кабинетов канцелярии лагеря. Уже через два-три дня разведчик понял: сделано это не без цели. Убирая кабинет коменданта лагеря, Мелетий неожиданно обнаруживал то «забытую» на столе денежную купюру, то недопитую бутылку шнапса, а один раз даже оставленный «по ошибке» в незапертом ящике стола пистолет с патронами. Его явно проверяли.

Еще одну проверку немцы устроили, когда в лагерь прибыли для знакомства с пленными, отобранными Зориным, два немецких обер-лейтенанта, хорошо владевшие русским языком. Эти офицеры вызвали Малышева в отдельную комнату, посадили его перед ярко горевшей лампой. Один из них сел напротив Мелетия, второй – сбоку. Они задавали ему вопросы на русском языке и, выслушав ответ, делились своими впечатлениями по-немецки. Несколько раз, не отрывая глаз от освещенного лампой лица Малышева, допрашивающий говорил своему коллеге:

– У меня нет никаких сомнений: это явный агент русской контрразведки.

Мелетий понимал все до единого слова: знание немецкого языка давало ему немалое преимущество перед противником. Сейчас же оно повернулось к нему оборотной, опасной стороной. Огромным усилием воли Малышев сумел сохранить хладнокровие, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он, не выдав себя, с невозмутимым видом отвечал немцам. А вопросы следовали один за другим. И все-таки свершилось! Малышев был зачислен в группу военнопленных, отобранных для обучения в школе абвера. Вскоре их отвезли в Эстонию, в местечко Вана-Нурси, где располагалась диверсионная школа. Прибывшие прошли медосмотр, а через день один из приезжавших в Красногвардейск обер-лейтенантов повез их на грузовой машине дальше. «Итак, Вана-Нурси – первый объект абвера, встретившийся на моем пути. Жаль, что не удалось основательнее познакомиться с ним и с теми, кто здесь обучается», – посетовал Малышев.

Машина приехала в Валгу – небольшой городок, разделенный границей между Эстонией и Латвией, в южной латвийской части которого, как слышал Малышев еще в Вана-Нурси, располагалась разведывательная школа абвера. Размещалась она на улице Семинара.

Въехавшую во двор школы машину встретил немецкий офицер в форме капитан-лейтенанта. На чистом русском языке он объявил прибывшим, что с сего дня они – курсанты школы «Марс» и обязаны подчиняться установленным в ней порядкам. Через полчаса Малышев, переодетый в курсантскую форму – полувоенный френч с накладными карманами, предстал перед старшиной школы. Тот с немецкой пунктуальностью выполнял данное ему поручение – присваивал каждому курсанту псевдоним, сопровождая эту процедуру выразительным наставлением:

– С сего дня вы не Евгений Негин, а Евгений Лесков. О вашей настоящей фамилии никто не должен знать. Называть себя только по псевдониму. За нарушение – штрафной лагерь, а оттуда еще никто не возвращался.

Новоиспеченного курсанта Малышева, ставшего Лесковым, вызвал в свой кабинет капитан-лейтенант, он протянул Мелетию какой-то документ:

– Подпишите!

Это было «обязательство», напечатанное по-русски. В нем говорилось о добровольном сотрудничестве нижеподписавшегося с немецкой военной разведкой, неукоснительном выполнении разведывательных заданий, о наградах за геройство и суровое наказание, вплоть до расстрела, за невыполнение задания, за обман, дезертирство и предательство.

Мелетий дважды прочитал документ, четко вывел свою фамилию, псевдоним, дату. Затем с помощью капитан-лейтенанта оставил под обязательством отпечатки пальцев.

– Запомните, что в работе разведчика главное – конспирация! – сказал офицер, помещая подписанное Малышевым «обязательство» в сейф. – Вы должны держать в секрете свою фамилию, место рождения, адреса родственников.

Через несколько дней администрация собрала всех зачисленных в школу курсантов очередного набора. Наставления давали седовласый начальник школы подполковник Рудольф и его помощник капитан-лейтенант Шнеллер, с которым Малышев уже встречался. Курсанты, разумеется, не знали, что их начальники скрывали свои подлинные фамилии. Псевдонимом «Рудольф» прикрывался родившийся в России видный офицер абвера Адольф фон Ризе, а под кличкой «Шнеллер» маскировался опытный абверовец фон Шиллинг. В Первую мировую войну он находился в русском плену. Еще в довоенные годы фон Шиллинг занимался подрывной деятельностью против Советского Союза. Подполковник Рудольф на русском языке объявил курсантам, что завтра, 1 апреля 1943 года, в школе начинаются регулярные учебные занятия, и предоставил слово своему помощнику – капитан-лейтенанту. Заговорил капитан-лейтенант Шнеллер:

– Нам доложили, что все вы противники большевистского режима. Это главное условие ваших будущих успехов как разведчиков абвера. Но этого мало. Нужно умение, которое вы приобретете здесь. Мы научим вас, как переходить линию фронта и приземляться с парашютом, как вести себя в тылу противника, особенно при возникновении опасности, как собирать разведывательные сведения.

Шнеллер перечислил возлагаемые на курсантов обязанности, затем призвал их добиться осуществления на практике девиза школы: «Разведчик должен все видеть, замечать и слышать, сам оставаясь незамеченным». Шнеллер разъяснил курсантам требования установленного в школе режима.

В заключение сказал:

– Запомните: вам категорически запрещается рассказывать друг другу что-либо о своем прошлом, называть кому-либо свою настоящую фамилию, самовольно вступать в контакт с местным населением. В соблюдении этих правил заинтересованы вы сами как будущие разведчики абвера. Но, поскольку не исключены случаи их нарушения, предупреждаю: за невыполнение требований администрации последует строгое наказание.

Началась учеба курсантов. Малышев внимательно слушал лекции абверовских преподавателей, старался на практических занятиях. Очень скоро он воочию убедился, что руководящий состав, преподаватели и инструкторы «Марса» являются откровенными нацистами или их пособниками. Все они – лютые враги Советского государства. В отличие от своих наставников, курсанты школы абвера представляли собой довольно разноликую массу. Одни, согласившиеся на вербовку «в шпионы», видели в этом единственный шанс вырваться из-за колючей проволоки, чтобы перебраться затем через линию фронта к своим или присоединиться к партизанам. Другие, истощенные физически и сломленные морально, просто надеялись спасти свою жизнь.

Третьи, а таких, к счастью, было меньшинство, шли на сотрудничество хоть с СД, хоть с абвером вполне сознательно. Это были враги. Да, в школе встречались и уголовники, вынашивавшие «обиду» на советскую власть, и шкурники-приспособленцы, уверовавшие в победу гитлеровского вермахта. Но были и патриоты своей Родины, оказавшиеся в плену в силу разных обстоятельств. Малышеву предстояло найти среди них тех, кого вовлекли в агентурную сеть абвера обманным путем или они пришли сами с намерением вырваться из немецкого плена и попасть на сторону советских войск. Обезвредить предателей, помочь тем, кто остался верен своей Родине, и должен был разведчик Малышев.

С первых дней пребывания в школе Малышев заметил, что в ней царит гнетущая обстановка недоверия. Курсанты опасались друг друга. Те из них, кто был патриотом, знали, что в школе немало явных или скрытых врагов нашей страны, способных выдать гитлеровцам любого из курсантов за «нежелательные» настроения или намерения. Не избежал подозрений к себе и Малышев. Он ведь кто был? Перебежчик, уголовник.

Абверовцами среди местного населения были завербованы осведомители для изучения настроения будущих лазутчиков абвера. В самой школе было достаточное количество агентов администрации для «работы» с курсантами. Проверки Малышева продолжались…

Соседом Малышева по комнате был высокого роста брюнет с мохнатыми бровями. При знакомстве назвал себя Полянским. «Ты такой же Полянский, как я папа римский», – подумал Малышев.

Полянский находился с Малышевым на всех занятиях, в столовой, «заботился» о новичке. Вечерами рассказывал ему о себе, проявлял недовольство то качеством питания, то организацией занятий в школе, поругивал начальников, в первую очередь капитан-лейтенанта Шнеллера. Все это настораживало Малышева, который хорошо помнил слова своего наставника старшего лейтенанта Маковеенко о соблюдении осторожности в общении с курсантами разведшколы противника.

Как-то перед отбоем Полянский, правда, весьма осторожно, высказал ему, курсанту Евгению Лескову, сомнение в окончательной победе Гитлера над Советским Союзом. Разведчику стало ясно, что Полянский – подсадная утка, выполняет задание шефов школы.

– А я думаю, что они в конце концов выиграют войну, – спокойно, не желая портить отношений со своим соседом, заметил Малышев. – Тогда и мы с тобой окажемся на высоте.

– Ты, пожалуй, прав, – согласился Полянский.

Через день администрация школы переселила Малышева в другую комнату. «Закончилась еще одна проверка «преданности» курсанта Лескова нынешнему начальству», – с удовлетворением отметил Малышев. Однако ошибся, подумав, что она последняя. Немцы не спешили доверять всякому перебежчику.

Малышеву предстояло решить самую трудную задачу – понять, кто из курсантов и обслуживающего персонала школы, оказавшихся в плену, в душе остался верен своей Родине. Малышев должен был помочь им найти путь активной борьбы против немецких захватчиков. Надо было склонить этих агентов спецслужбы противника к явке с повинной, когда они окажутся в тылу советских войск. «Как это сделать? С чего начать?» – напряженно размышлял Малышев. Курсанты школы не доверяли друг другу. Некоторые из них, выслуживаясь перед администрацией школы и, очевидно, по ее заданию, следили за поведением и настроением сокурсников. Здесь ни для кого не были секретом случаи репрессий по отношению к тем, кто имел неосторожность обнаружить хотя бы признаки недовольства политикой нацистов. Малышев понимал, что стоит ему сделать один неверный шаг, как последует провал.

Малышев приступил к выполнению полученного задания. Он знакомился с курсантами, внимательно присматривался к ним, старался узнать их прошлое, настоящие имена и фамилии, в каких частях Красной Армии они служили до пленения, запомнить внешние приметы каждого из будущих шпионов. Один из них, Владимир Бабицкий-Володичка, признался Малышеву:

– Я в миру Володя Рыбкин. У меня абсолютный слух – классным радистом буду.

– Радист – профессия интеллигентная, – заметил Малышев, стараясь поддержать разговор.

– Ты абсолютно прав!

Малышев заметил, что Рыбкин-Бабицкий часто к месту и не к месту употребляет слово «абсолютно». Это было его любимое словечко. «Тоже своего рода примета – может пригодиться нашим контрразведчикам», – подумал Малышев. С того дня однокашники по школе стали называть Бабицкого «абсолютный».

Малышев знал, что, несмотря на строжайшие запреты, курсанты, доставленные в школу из лагерей военнопленных, тайком делились друг с другом различными новостями. Рассказывали о себе, о предстоящих забросках агентов, окончивших обучение. Своих настоящих имен не называли. Бабицкий же признался: он – Рыбкин. Что было строго запрещено. И это подкупало. Такому, казалось бы, можно верить. «Поработаю с ним, – решил Малышев, – попытаюсь склонить его к явке с повинной на нашей стороне».

Малышев проанализировал все разговоры с Абсолютным, его слова «Мне довериться можно…» и «Разве я не понимаю: чужая тайна – могила». При этом Абсолютный проводил ребром ладони по своей шее. Приговаривал: «Я никому ни-ни…», «За предательство одна цена – смерть. Как говорится, летательный исход…» Это Малышева настораживало: «Еще не услышав от собеседника никаких откровений, рьяно клянется в верности хранить тайну. И уж слишком шустрый этот Абсолютный. Буду изучать его дальше. Может быть, он мне пригодится». Однако по школе пошел слух, что Бабицкий выдал двух начинающих курсантов, доверившихся провокатору. Они «по секрету» рассказали ему, что пошли «в шпионы», чтобы вырваться из лагерного ада, а затем, при выброске на советскую сторону с разведзаданием от немцев, явиться к своим с повинной. Оба патриота были репрессированы.

«Вот гад! Маленький, юркий, а точнее, скользкий, Володичка лисичкой пытался влезть мне в душу», – оценил Рыбкина-Бабицкого Малышев. Он заметил, что однажды Бабицкий оживленно разговаривал с курсантом Ястребовым, и решил предупредить того об опасности. Стараясь не выходить из своего амплуа уголовника, подошел к Ястребову:

– Слушай сюда, Ястреб. Володичка Абсолютный-Бабицкий, или кто он еще, – курва продажная. Поберегись!

– Я понял. Спасибо тебе! – ответил Ястребов.

Малышев внимательно приглядывался к шустрому курсанту, называвшемуся Романом из Харькова. Он часто думал о нем: «Друг это или враг?» Однажды, заметив его во дворе школы, Мелетий подошел, поздоровался, спросил:

– Говорят, скоро будем с парашютом прыгать. Не слышал?

– Нет, не слышал. А ты, я вижу, потолковать со мной надумал? И предлог подходящий подыскал? Только стоит ли? – Роман одарил Малышева холодным взглядом и ушел в сторону.

«Ясно, он не доверяет мне, – рассудил Малышев. – У меня тоже есть на примете, кого следует опасаться. В первую очередь – Мышева. А еще есть Полянский и Бабицкий – Абсолютный».

Как определить осведомителя? Например, Полянский был замечен в общении с теми двумя курсантами, которые затем исчезли из школы. Рыбкина-Бабицкого Малышев «расколол» сам. Он даже пошел на некоторый риск, решив использовать в своих интересах возможности этих провокаторов. «Я бы с превеликим удовольствием пристрелил этого гада Полянского, – рассуждал Малышев, – но сейчас он может быть мне полезен, так как пользуется доверием администрации школы и, безусловно, знает кое-какие секреты».

Полянский знал: успех его в жизни зависит от тех, кто принимает решения. Начальник школы, его заместитель. А что может Лесков? Выполнив задание администрации школы по проверке Лескова – под этим именем находился Малышев, – Полянский потерял к нему интерес. Малышев, в свою очередь, решил для себя не сбрасывать со счетов провокатора. Получив очередную «пайку» табака, Малышев подошел к Полянскому, предложил ему половину:

– Ты же знаешь, я курю мало. Возьми. Другому бы не дал, а тебя уважаю за заботу обо мне. Не зря говорят: старый друг лучше новых двух.

Полянский с самодовольным видом принял подарок. Его подкупили слова Малышева об уважении к его особе. Расчет разведчика оправдался в полной мере: самолюбивый Полянский попытался набить себе цену хотя бы за счет своей осведомленности.

По возвращении с учебных занятий или с полигона он часто подходил к Малышеву, вполголоса заговаривал с ним. На этот раз, увидев подходившего Полянского, Малышев подумал: «Что хочет сегодня эта черная душа мне сказать?..»

Вот уж действительно в точку. Чернее личности, чем Ксенофонт Остроумов – немцы дали ему псевдоним Полянский, – было трудно сыскать. Московский инженер-строитель Остроумов люто ненавидел людей. Разумеется, свою ненависть к человечеству он тщательно скрывал. Иногда бросал фразу: «Как я люблю людей!» Оказавшись в немецком плену, Остроумов-Полянский самозабвенно служил нацистам. По мере своих возможностей пакостил людям. Осведомителем администрации школы Остроумов-Полянский стал и из-за своей патологической ненависти к людям, и от жадности. Он считал, что его тайная деятельность в школе (ранее он был осведомителем немцев в лагере советских военнопленных) принесет ему какую-то выгоду. Правда, при этом понимал – не все меряется деньгами, но если к любому делу подойти с умом, то может подфартить. Люди же глупы и доверчивы, и на его век дураков хватит. Еще Остроумов-Полянский испытывал болезненную потребность в алкоголе.

«Человек – опасное животное. В гнусных своих помыслах он изощреннее любого хищника», – втайне для окружающих считал Остроумов. Хищником же был он сам, точнее – шакалом.

– Новость слышал? – обратился Полянский к Мелетию. – Вчера поймали советскую разведчицу.

– Рассказала что-нибудь интересное?

– Пока молчит, но немцы из нее все им нужное выжмут. В том, что она разведчица, сомнений нет.