Так кончилась пресловутая техасская экспедиция.

ГЛАВА XXII

В это время павнии-пикты, отпрыск шошонов и команчей, говорящие на одном с ними языке, — племя, обитающее на северных берегах Красной реки, и всегда жившие в ладу со своими старыми родичами, совершили кое-какие безобразия на северной территории команчей. Вожди, по обыкновению, несколько месяцев ожидали возмещения убытков со стороны нарушителей границ, но так как никто не являлся, то возникло опасение, что пикты поддались внушениям американских агентов, забыли свою старую дружбу и начали враждебные действия. Ввиду этого решено было выступить на военную тропу и добиться силой справедливости, в которой отказывала дружба.

Путь в поселение павниев-пиктов лежал по неровной холмистой местности, перерезанной ущельями. Но как ни был он плох, и как ни устали наши кони, через десять дней мы достигли маленькой прерии, в шести милях от реки, за которой находилась главная деревня павниев.

Небо внезапно потемнело, и разразилась гроза, при которой даже лучшие из воинов не могли различить дороги. Решено было остановиться, и, несмотря на проливной дождь, мы крепко спали до утра, когда заметили в некотором расстоянии влево от нас табун лошадей в несколько сот голов. По-видимому, это были ручные животные, и многим казалось, что они видят на них павниев. Четверо воинов отправились на разведку, а мы приготовились к нападению и медленно направились к табуну, который не обнаруживал признаков волнения. Вскоре мы убедились, что это только лошади без седоков.

Мы продолжали наш путь. К восходу солнца мы были на берегу реки, на которой стояли сотни челнов с зелеными ветвями на носах и белыми флагами на кормах. Вскоре затем несколько вождей переправились на нашу сторону и пригласили наших главных вождей побеседовать с павниями, которые желали сохранить дружеские отношения со своими братьями команчами. Предложение было принято, и я, Габриэль и Рох отправились вместе с вождями. Деревня была превосходно защищена от нападения. Перед ней Красная река, здесь чистая и прозрачная, катила свои глубокие воды. За деревней возвышалась горная гряда отвесной стеной в две тысячи футов высотой, на которую можно было взбираться только при помощи лестниц и веревок или по ступенькам, вырезанным в скале. Вигвамы, числом около тысячи, были разбросаны на протяжении четырех миль, на полосе плодородной наносной почвы, среди огороженных плантаций маиса, дынь, тыкв и бобов. Пространство между горами и рекой по обеим сторонам деревни было густо засажено рядами колючих кустарников, сквозь которые не мог бы пробраться ни человек, ни животное, так что нападение на павниев возможно было только с фронта, через реку, и должно было сопровождаться большими потерями для нападающих, так как павнии были храбрый народ, хорошо снабженный ружьями, хотя на охоте они предпочитали пользоваться копьями и стрелами.

Когда мы вошли в помещение совета, великий вождь Ветара Шаро принял нас чрезвычайно любезно, пригласил сесть рядом с ним и сделал знак старейшинам племени войти. Я был очень удивлен, увидев среди них белых людей в пышных военных мундирах, но так как церемония уже началась, а индейский обычай предписывал сохранять полное равнодушие и ничем не обнаруживать своих чувств, то я продолжал сидеть спокойно. Как раз в ту минуту, когда трубконосец зажег калюмет мира, почтенный вождь вышел на середину помещения и обратился к команчам:

— Мои глаза стары, потому что я видел сто зим, но все-таки я могу узнать тех, которые были моими друзьями. Я вижу среди вас Белого Ворона, вождя великого народа, и Длинный Карабин, и мудрого Старого Бобра. Вы друзья, и нам следовало бы сразу предложить вам калюмет мира; но вы явились, как враги, и пока вы думаете, что у вас есть повод оставаться ими, было бы низко и недостойно павниев спросить о том, чего они, быть может, могут добиться своею храбростью. Но команчи и павнии слишком долго были друзьями, чтобы нападать друг на друга, как голодный волк на раненого буйвола. Только важная причина может побудить их сражаться друг с другом, и если до этого дойдет, война будет истребительной, потому что, когда человек разрывает со старым другом, он питает к нему более горькую ненависть, чем к чужому. Сообщите мне, на что жалуются храбрые команчи, и всякое удовлетворение, совместимое с достоинством вождя павниев, будет вам оказано, лишь бы не зажечь войну между братьями, которые так долго охотились вместе и вместе сражались с общим врагом. Я сказал.

Белый Ворон попросил меня зажечь команчскую трубку мира и, заняв место старого вождя, ответил:

— Я слышал слова великой мудрости; команч любит и уважает мудрость; я люблю и уважаю моего отца Ветара Шаро; я скажу ему, на что жалуются мои воины. Но сначала, так как мы явились как враги, справедливо будет нам первым предложить трубку мира; прими ее, вождь, потому что мы должны быть друзьями. Я сообщу наши обиды и предоставлю справедливости великого Павния загладить их и возместить ущерб, который его молодые люди причинили дружественному народу.

Трубка была принята, и беседа продолжалась. Выяснилось, что партия в сто человек павнийских охотников потеряла своих лошадей, напуганных однажды ночью враждебными индейцами. В течение пяти дней они принуждены были странствовать пешком, пока не достигли северной территории команчей, где встретили табун лошадей. Они не тронули их, но немного спустя встретились с очень многочисленным отрядом своих исконных врагов, кайовов, которые стали их теснить до того, что они принуждены были вернуться к команчским табунам и взять лошадей, чтобы избавиться от своих врагов. До сих пор все было правильно; то же самое, при подобных обстоятельствах, сделали бы и команчи в стране павниев; но команчских воинов раздражало то, что сотня лошадей, взятая по необходимости, не была возвращена, хотя партия вернулась домой уже два месяца тому назад.

Когда павнии узнали, что других поводов для жалоб у нас нет, они дали нам понять различными изъявлениями дружбы, что узы долгого братства не порываются так легко. Действительно, несколько времени тому назад, павнии отправили десять своих воинов с сотней лучших лошадей, взамен тех, которые были взяты и почти загнаны в поспешном бегстве от кайовов. Но они разминулись с нами, так как направились другим путем. Разумеется, совещание кончилось, и наши воины, остававшиеся на другом берегу, были приглашены в деревню воспользоваться гостеприимством павниев.

Габриэль и я подошли к странно одетым иностранцам. Оказалось, что они тоже искали нас; я узнал от них, что они уже давно находятся у павниев и отправились бы к команчам с целью побеседовать со мною о некоторых политических вопросах, если бы не узнали, что вожди этого племени питают крайнюю антипатию к обитателям Соединенных Штатов.

Дело заключалось в следующем: эти люди были эмиссары мормонов, новой секты, возникшей в Штатах и быстро возраставшей. Основателем секты был некто Джозеф Смит. Под знамя этого смелого и честолюбивого вождя отовсюду стекались толпы народа; они поселились на восточных берегах Миссисипи и основали там странное и опасное для Соединенных Штатов государство. Преследуя свои дальнейшие цели, этот современный апостол желал установить отношения мира и дружбы со всеми индейцами обширных западных территорий и с этой целью разослал послов к различным племенам, обитающим к востоку от Скалистых Гор. Узнав от сан-луиских трапперов, что иностранцы, давно уже поселившиеся среди шошонов тихоокеанского побережья, находятся теперь у команчей, Смит отправил своих эмиссаров к павниям с тем, чтобы они постарались отыскать нас и потолковать с нами о мероприятиях, какие могли бы быть приняты в видах заключения наступательного и оборонительного союза против американцев и техасцев между всеми племенами от Миссисипи до Западных озер.

На такое предложение нельзя было, конечно, ответить сразу; поэтому я попросил у команчей позволения принять обоих иностранцев в нашу компанию, и мы вернулись все вместе. Нет надобности рассказывать читателям о моих переговорах с эмиссарами мормонов; достаточно сказать, что после трехнедельного пребывания в деревне они вернулись к павниям. Посоветовавшись с Габриэлем, я решил отправиться к мормонам и лично переговорить с их главарями; про себя я решил также, в случае неблагоприятного результата переговоров ехать в Европу и попытаться либо убедить какую-нибудь торговую компанию вступить в непосредственные отношения с шошонами, либо выхлопотать поддержку со стороны английского правительства в видах преуспеяния племени.

Так как значительная часть команчей готовилась к своему ежегодному странствованию в восточный Техас, то Рох, Габриэль и я присоединились к этой партии и, распрощавшись с остававшимися команчами и получив много ценных подарков, двинулись в путь по направлению к Соленому Озеру, из которого вытекает южный приток реки Бразо. Здесь мы снова встретились с нашими старыми друзьями узко и узнали от них, что шайка в шестьдесят или семьдесят человек янки или техасцев бродит на верховьях Тринити, совершая всевозможные бесчинства и разрисовав свои тела наподобие индейцев, чтобы их безобразия были приписаны дикарям. Это было обычным явлением. В Соединенных Штатах всегда находилось достаточно людей, которых преступления заставляли бежать из восточных поселений и искать убежища за пределами цивилизации. Все эти субъекты были отчаянные головорезы, соединявшиеся в небольшие шайки и бесстрашно селившиеся среди индейцев; нажив грабежами, убийствами и разбоем состояние, они возвращались и селились в каком-нибудь отдаленном штате, под вымышленным именем. Хорошо зная обычаи местных племен, эти авантюристы нередко наряжались и раскрашивались индейцами и нападали на торговые караваны.

Это сухопутное пиратство очень распространено. Шайки в пятьдесят-шестьдесят человек крадут лошадей, рогатый скот и рабов в западных округах Арканзаса и Луизианы и продают в Техасе, где у них имеются свои агенты; а затем, переодевшись индейскими воинами, нападают на техасские плантации, угоняют табуны лошадей и стада рогатого скота и перегоняют их в Миссури через пустынные горные проходы Арканзаса или в Западную Луизиану, пробираясь среди озер и болот по обоим берегам реки Сабины. Партия, о которой говорили узки, была этого последнего типа.

Мы расстались с нашими друзьями и после трехдневного путешествия переправились через Бразо, подле богатых медных рудников, которые уже в течение целых столетий разрабатываются индейцами, выделывающими из этого металла наконечники для стрел и копий. Спустя еще три дня мы были на верховьях Тринити, где встретились с двумя отрядами техасцев под начальством некоего капитана Гента, посланного с низовья для защиты северных плантаций. С ним ехали пятеро джентльменов, которые, наскучив жизнью в Техасе, воспользовались случаем пробраться в Арканзас под охраной военного отряда. Узнав, что я отправляюсь туда же, они выразили желание присоединиться ко мне, на что я согласился, так как было решено, что Габриэль и Рох проводят меня до Красной реки.

На следующее утро Гент и двое или трое младших офицеров явились ко мне побеседовать по следующему поводу. Партия земледельцев из Кентукки приобрела у техасского правительства участок земли в верховьях Тринити. Всего поселилось тут двадцать пять или тридцать семей, у которых было много рогатого скота, лошадей, мулов и ослов очень хорошей породы. В тот самый вечер, когда я встретился с техасцами, поселок подвергся нападению шайки негодяев, которые ограбили его, убили шестьдесят или семьдесят человек мужчин, женщин и детей и сожгли жилища. Все трупы были изуродованы и скальпированы, и так как нападающие были раскрашены на манер индейцев, то немногие жители, успевшие спастись и явившиеся в лагерь техасцев, заявили, что грабители были команчи. Я решительно отвергал это, так же как и бывшие со мной команчи, и мы отправились вместе с техасцами в Люнсбург (так называлась разоренная колония). Как только я увидел разбросанные трупы, мне сразу стало ясно, что нападение совершено белыми. Команчский вождь не мог подавить свое негодование; он подъехал к капитану Генту и резко сказал ему:

— Стой, бледнолицый капитан, открой свои глаза; будь честен, если можешь, и сознайся, что тебе по собственному опыту известно, что это сделано белыми людьми. Кто из команчей когда-либо скальпировал женщин и детей? Стой, говорю я, и смотри — позор твоему племени, племени волков, пожирающих друг друга, племени ягуаров, убивающих самку после насилия над ней. Тела молодых женщин носят следы гнусного насилия — ты это видишь? Ты отлично знаешь, что индеец слишком благороден и горд, чтобы уподобиться техасцу или зверю.

Двадцать человек команчей отправились по следам грабителей, и к вечеру привели в лагерь трех пленников. Это были отъявленные негодяи, хорошо известные всем и каждому из солдат капитана Гента, которые без труда узнали их, несмотря на индейский костюм. Гент отказался наказывать их или возбуждать против них преследование под тем предлогом, что он послан правительством против индейских грабителей, а не против белых людей.

— Если так, — перебил команчский вождь, — уходи немедленно со своими людьми. Уходи сейчас же, или вечерний ветер передаст твои слова моим молодым воинам, и они дадут урок правосудия техасцам. Уходи, если ты дорожишь своим скальпом; правосудие будет совершено индейцами; пора им взять его в свои руки; если бледнолицые боятся друг друга.

Капитан Гент был настолько благоразумен, что удалился без всяких возражений. А на следующее утро индейцы подвергли разбойников жестокой порке за то, что они нарядились команчами. Затем с них смыли краску и передали их нам, белым, которых было теперь восемь человек.

— Они слишком подлы, — сказал вождь, — чтобы умереть смертью воинов, судите их по вашим законам; правосудие должно совершиться.

Ответственность была очень серьезная. Но мы судили их по законам Соединенных Штатов и Техаса; они были приговорены к повешению, и на закате солнца приговор был приведен в исполнение.

ГЛАВА ХХIII

Мы провели несколько дней в лагере, чтобы дать отдохнуть нашим лошадям перед утомительным путешествием через болотистые пустыри северо-восточного Техаса. Спустя три дня после казни трех грабителей некоторые из наших индейцев, вернувшись с охоты на буйволов, сообщили, что к нам приближаются несколько партий техасцев, всего человек двести, и что они, вероятно, возвращаются из экспедиции против индейцев Кросс-Тимберс, так как везут с собою в фургонах много всякого добра.

Мы занимали сильную позицию и, конечно, не думали уходить. Мы поджидали техасцев, решив дать им хороший урок, если они осмелятся потревожить нас. Несмотря на безопасность нашей позиции, мы поставили на ночь часовых, но ничего тревожного не случилось. Утром, спустя два часа после восхода солнца, мы увидели маленькую армию в двух милях от нас, на противоположном берегу глубокого потока, через который им нужно было переправиться, чтобы добраться до нас. Отряд команчей немедленно отправился с целью помешать переправе, но техасцы выкинули белый флаг и выслали для переговоров пять или шесть человек, которым позволили переехать на нашу сторону. Эти парламентеры были: капитан Гент, о котором я уже упоминал, и генерал Смит, начальник техасской армии. Раньше он был мясником в Индиане, но за убийство жены был приговорен к виселице. Ему удалось бежать из тюрьмы и пробраться в Техас. Третьей важной особой был полковник Гуклей. Остальные двое переводчиков. Так как индеец никогда не оскорбляет врага, являющегося с белым флагом, то команчи привели их в лагерь.

Отрекомендовавшись вождю команчей, генерал Смит начал хвастливую речь, не сообщая, зачем он явился, но уверяя нас будто он величайший воин в стране, а все остальные офицеры глупы; будто привел с собою бесчисленную армию, состоящую из доблестных воинов, равных которым нет на свете; на эту тему он распространялся битых полчаса, пока не остановился, чтобы перевести дух.

После пятиминутного молчания он спросил команчского вождя, что он ответит ему? Вождь взглянул на него и отвечал с невыразимым презрением:

— Что я должен ответить? Я ничего не слыхал, кроме слов глупца, обманывающего других глупцов. Я слышал волчий вой, когда буйвол еще и не ранен. Где нет вопроса, там не может быть ответа; говори, если можешь; говори, что тебе нужно, или уходи, откуда пришел!

Экс-мясник был страшно возмущен невежливостью и невоспитанностью «жалкого дикаря», но в конце концов снизошел до объяснения. Во-первых, он узнал от капитана Гента о происшествии в Люнсбурге и требовал выдачи ему арестованных, которых команчи удержали за собой. Далее он требовал, чтобы ему выдали трех молодых бледнолицых, бывших с команчами (то есть меня, Габриэля и Роха). Это трое воров, бежавших из его тюрьмы, и он, генерал, желает наказать их. В конце концов, они бродяги, проклятые иностранцы, а иностранцам нечего делать в Техасе, и потому индейцы должны их выдать ему. В-третьих, и в последних, он требовал выдачи пятерых американцев, оставивших капитана Гента, чтобы присоединиться к ним. Он подозревал, что они изменники или мошенники, иначе бы не присоединились к индейцам. Он, великий генерал, желает хорошенько расследовать это дело, а потому команчи должны исполнить его требование немедленно, так как он торопится.

Я должен прибавить, что пятеро американцев, хотя и разоренные техасскими ворами, успели сохранить при себе четыреста или пятьсот долларов, прекрасные седла с наполненными всяким добром походными сумками и превосходных лошадей.

Вождь отвечал ему:

— Теперь я могу ответить, так как слышал слова, имеющие значение, хотя и полные лжи. Я скажу, во-первых, что ты не получишь пленников, которые убили людей твоего же племени, так как они повешены вон на тех высоких деревьях и останутся там, пока вороны и коршуны не расклюют их тела.

Я скажу, во-вторых, что трое молодых бледнолицых присутствуют здесь и сами ответят, хотят ли они следовать за тобою или не хотят; но я вижу, что твой язык может произносить величайшую ложь, так как мне известно, что они никогда не смешивались с бледнолицыми юга. Что касается пятерых янки, то мы не можем выдать их тебе, потому что выдать можно только то, что взял. Они наши гости и будут пользоваться нашим гостеприимством до тех пор, пока не оставят нас по собственному желанию. Я сказал!

Лишь только он окончил свои слова, человек двадцать команчей окружили генерала с его четырьмя спутниками и не особенно вежливо проводили их обратно к потоку. Величайший полководец страны поклялся отомстить, но так как проводники не понимали его, то он придержал свои проклятия и ругательства до более подходящего случая.

Вскоре он сошелся со своими воинами и отступил на милю, приготовляясь, по-видимому, атаковать наш лагерь. Вечером Рох и пятеро или шестеро индейцев переплыли поток за несколько миль ниже по течению, посмотреть, что делают техасцы; к сожалению, они наткнулись на неприятельскую охотничью партию, человек в десять. Лошадь Роха была убита ружейной пулей и при своем падении придавила его. Один из команчей немедленно соскочил с своего коня, помог Роху выбраться из его опасного положения и, невзирая на близость врагов, подсадил его на свое седло и велел ему спасаться. Рох был так ошеломлен своим падением, что не мог ничего сообразить, иначе его великодушная натура не позволила бы ему спасти свою жизнь ценою жизни благородного малого, пожертвовавшего ею ради него. Как бы то ни было, он помчался прочь, а его избавитель убил двоих из нападающих и пал, пронизанный пулями. При звуке выстрелов Рох опомнился и, повернув коня, бросился на охотников с остальными тремя индейцами. Он заколол своего противника ножом, а команчи с успехом пустили в ход лассо и помчались по степи, волоча за собой троих задушенных врагов. Рох захватил с собой тело благородного индейца и дал товарищам сигнал к отступлению, так как оставшиеся в живых охотники бежали к лагерю и подняли уже тревогу. Час спустя наши лазутчики вернулись, и выслушав их, около 10 часов мы двинулись, разделившись на три отряда, по семидесяти человек в каждом; Рох, страдавший от ушиба, с пятнадцатью индейцами и пятью американцами остался в лагере. Два отряда отправились вниз по реке, чтобы переправиться через нее без шума, а третий, под начальством Габриэля и моим, поднялся на три мили вверх по течению и там благополучно переправился. Мы оставили лошадей наготове, на всякий случай, под надзором пяти человек от каждого отряда. Наше намерение было захватить техасцев врасплох и атаковать их разом с фронта и с тыла, что и удалось нам свыше всяких ожиданий, так как техасцы, по обыкновению, все более или менее перепились. Мы достигли их лагеря, оставшись незамеченными. Мы издали военный клич и ворвались в лагерь. Очень многие были убиты в состоянии опьянения, но те, которые проснулись и успели схватиться за оружие, без сомнения, дрались храбрее, чем бы они дрались в трезвом виде. Доблестный генерал Смит, храбрейший из храбрых и экс-мясник, спасся бегством в самом начале дела. Но я видел, как один команчский вождь раздробил капитану Генту череп своим томагавком.

Более сотни техасцев были убиты и скальпированы в лагере; остальные бежали. Ночь прошла в погоне за ними; наконец, уцелевшие от бойни остановились под защитой петли, образованной течением реки, в такой позиции, которую невозможно было бы взять без серьезного урона. Ввиду этого индейцы бросили их и, забрав лошадей и добычу, какую могли увезти с собою, подожгли фургоны и вернулись в свой лагерь.

Уезжая, я обернулся и взглянул на покинутый лагерь. Он представлял теперь поистине великолепное зрелище. Сотня бочонков с салом, соленой свининой, джином и виски пылали, и пожар распространялся, захватывая сухую траву и кустарники.

Когда мы переправились через реку, подул предрассветный ветерок и погнал пламя по степи в том направлении, где остановились бежавшие техасцы. Пламя ринулось на них так быстро и неистово, что все, люди и лошади, разом бросились в воду. Многие потонули, захваченные быстринами, а те, которым удалось перебраться на противоположный берег, были в таком жалком состоянии, что думали только о том, как бы добраться до южных поселений.

Река защищала нас от огня, но было так жарко, что нам пришлось отойти подальше к западу. Во время боя команчи потеряли сорок человек ранеными и только девять убитыми; тем не менее, два месяца спустя я прочел в техасских газетах отчет о блистательной победе генерала Смита над пятью тысячами команчей, опустошивших колонию Люнсбург и истребивших ее жителей. В этой кровопролитной битве техасцы потеряли капитана Гента и несколько солдат, но зато прерия на протяжении многих миль была усеяна трупами индейцев.

Утром мы простились с нашими друзьями команчами и продолжали путешествие на восток, в компании пяти американцев. Трое из них были уроженцы Виргинии, двое Мериленда. История их была типична для многих из их соотечественников. Трое изучали право, один богословие, один медицину. Не находя приложения для своих знаний дома, они отправились на Запад попытать счастья в Новых Штатах, но тут все было в таком анархическом состоянии, что им не удалось устроиться; тогда они двинулись дальше на запад и, наконец, добрались до Техаса, «страны, возникшей лишь вчера, где можно нажить колоссальное состояние». Однако по прибытии в эту обетованную землю, они вскоре убедились, что здесь им еще труднее сделать карьеру, чем на родине. Юристы узнали, что в Техасе не менее десяти тысяч стряпчих, эмигрировавших из Восточных Штатов; президент, члены правительства, констебли, кабатчики, генералы, матросы, носильщики и конокрады — все они раньше были юристами или готовились к этой профессии.

Что касается доктора, то он вскоре нашел, что басня о волке и журавле имела в виду специально врачебную практику в Техасе, так как всякий раз, когда ему случалось вылечить какого-нибудь пациента, он мог считать себя счастливым, что ему удалось избежать удара ножом в виде вознаграждения; а кроме того, каждый визит стоил ему носового платка или портсигара.

Наконец богослову пришлось убедиться, что религия такой товар, который не требуется в новой стране, и что он с одинаковым успехом мог бы предлагать коньки в Вест-Индии или свинину мусульманам.

Во время нашего путешествия через сухие степи эти пятеро искателей Эльдорадо оказались веселыми и неунывающими ребятами. Богослов решил отправиться в Рим и обратить папу, который, по его словам, в конце концов, был добрый старикашка; доктор собирался в Эдинбург в надежде попасть в президенты медицинской коллегии за свое искусство; один из юристов намеревался поступить в законодательный корпус или открыть кабак; другой желал присоединиться к мормонам, находя их «ловкими шельмецами»; а третий подумывал отправиться в Китай с целью научить граждан Небесной Империи пользоваться кентукийскими ружьями и помочь им «сокрушить» англичан. Позднее в Англии меня упрекали в наклонности строить воздушные замки, но в сравнении с проектами янки, ищущих богатства, мои были чисто деловыми расчетами.

ГЛАВА XXIV

Мы вступили теперь в область, подобную той, по которой проезжали во время нашего путешествия, от узко к команчам. Прерия часто пересекалась ущельями, дно которых было совершенно сухо, так что мы не каждый день находили воду, и нередко она оказывалась такой теплой и мутной, что даже наши лошади пили ее с отвращением. Но они имели над нами преимущество, по крайней мере, в отношении еды, так как трава была мягкая и нежная и покрывалась по ночам обильной росой. Мы мечтали угощаться сочными горбами буйволов, которых нам удалось бы убить, но хотя мы находились в самом центре области их пастбищ, нам не попадалось ни одного. Мы не встречали даже ящериц, лягушек и змей. Однажды вечером муки голода дошли до того, что мы жевали табак и лоскутья кожи с целью заглушить их и решили, если завтра нам так же не повезет, бросить жребий и убить одну из лошадей. В этот вечер мы не могли уснуть, и так как роптать было бесполезно, то богослов развлекал нас историей своих техасских приключений, собственно для того, чтобы выкачать из нас лишний воздух, по его выражению. Я передам ее его собственными словами:

— Ехал я как-то по реке Уабаш (Индиана), и, как это случается в девяти случаях из десяти, пароход сел на мель, да так основательно, что не было надежды снять его до следующего половодья. Нечего делать, взял я свою сумку и отправился вброд, прошел двести ярдов по колени в воде и выбрался на отмель, полную гремучих змей и заросшую кустарниками и диким виноградом так густо, что мне пришлось прорубать дорогу ножом. Наконец, я совсем запутался в терновниках и виноградных плетях и решил вернуться к реке и попытаться пройти вдоль отмели к высокому берегу. К несчастью, между мною и берегом оказалась широкая старица, и не прошел я по ней пятидесяти ярдов, как провалился в глубокую яму. Немало труда стоило мне выбраться из нее; и вылез я из нее грязный, как арканзасская свинья, чемодан же мой утонул, хотя был очень легкий, — подтверждение индейской поговорки, утверждающей будто нет такой легкой совести, которая не утонула бы в Уабаше. Ну, да я не особенно горевал об этой потере, так как в нем не было ничего, кроме поношенной цветной рубашки да дюжины моих проповедей, которые я знал наизусть.

Выбравшись на твердую почву, я вырезал палку и принялся посвистывать и напевать, чтоб облегчить душу; а вскоре затем увидел ярдов на пятьдесят впереди, у берега, один из тех больших плотов, построенных на манер Ноева ковчега, на которых уабашский фермер перевозит свой груз, женщин и блох, свиней и кур, маис, виски, крыс, овец и краденых негров; в большинстве случаев, впрочем, весь груз краденый, кроме жены и детей, и это именно та часть груза, от которой владелец с удовольствием бы отделался. Но они липнут к нему, как слепни к лошади, когда у него есть спирт, который можно пить, свиньи, за которыми нужно ухаживать, и штаны, которые требуют починки.

Так как плот стоял у самого берега, то я отправился туда. Владельцами его оказались генерал Джон Мейер из Венсенна и его трое сыновей: полковник, капитан и судья. Они дали мне какой-то лоскут, который много лет тому назад был, по-видимому, попоной. Я накрылся этой штукой, пока один из «ребят» развесил мои одежды сушиться, и так как все мое состояние заключалось в бумажнике с тридцатью долларами, то я держал его в руке до вечера, когда, одевшись в сухое платье, получил возможность пользоваться своим карманом. Генерал, угостившись «уабашской водой» (западное название виски), заявил, что я пришелся ему по вкусу, и предложил отвести меня в Нью-Орлеан бесплатно, если я согласен удовлетвориться его домашним столом, то есть свининой четыре раза в сутки, болтушкой из поджаренных отрубей и маисовых зерен, употребляемым повсеместно в штатах под названием кофе, и виски в любом количестве.

Находя эти условия удовлетворительными, я согласился, и генерал сообщил мне о своих планах. Он часто бывал в Техасе; он любил Техас — эту страну свободы, которая ему по душе; и вот он собрал свое добро (он мог бы прибавить: «и чужое также») и едет в Нью-Орлеан с целью продать там свой запас маиса и свиней и на вырученные деньги зажить припеваючи в Техасе. На мой вопрос, что за причина отвратительного запаха, стоявшего в каюте, он объяснил мне, что рядом, в каморке, у него заперта дюжина беглых негров, за поимку которых он получит хорошее вознаграждение.

Плыли мы довольно быстро, и мне не на что было жаловаться, кроме блох, которые кусали меня зверски. Спустя три дня мы вошли в Огайо, и я начинал чувствовать себя счастливцем, так как рассчитывал попасть в Нью-Орлеан через каких-нибудь сорок дней и притом бесплатно. Мы плыли до вечера и остановились на ночлег в трех или четырех милях от соединения Огайо с Миссисипи. В каюте было душно, и палуба была предоставлена в распоряжение свиней — и вот я решил переночевать на берегу, под деревом. Генерал объявил, что это превосходная выдумка, и, осушив с полдюжины кружек «крепкого, очищенного, настоящего Янки №1», мы забрали свои одеяла, отправились на берег, развели огромный костер, подле которого разлеглись генерал, полковник, майор и судья; я не замедлил последовать их примеру, аккуратно свернув и уложив на куст мой сюртук, шляпу и сапоги, так как мне хотелось явиться в Нью-Орлеан в приличном виде; у меня мелькали мысли о богатеньких вдовушках, которые всегда питают пристрастие к духовным особам.

Мои сонные грезы были продолжением моих мыслей. Мне снилось, будто я женился и сделался собственником обширной сахарной плантации. Я лежал в прекрасной мягкой постели, а моя благочестивая супруга шарила по мне своими нежными руками, вероятно, желая узнать, сильно ли бьется мое сердце, и хорошие ли сны я вижу: жаль, что я не проснулся в эту минуту; дело в том, что снившиеся мне руки были руки гостеприимного генерала, разыскивавшие мой бумажник. Но я слишком поздно открыл глаза, — и что же! Спавшие исчезли вместе с лодкой, с моим сюртуком, шляпой и сапогами, и, как я не замедлил убедиться, с моими деньгами. Оглядываясь кругом, я увидел мой пустой бумажник, великодушно оставленный мне человеколюбивым генералом в видах наполнения его новым содержимым, «если мне удастся достать таковое». Я отшвырнул его ногой, и тут бы мне и пропасть, если бы я не услышал, как нельзя более кстати пыхтение, парохода, шедшего вниз по реке.

Тут пастор прервал свой рассказ и заметил: «Вот не думал, что я так долго рассказываю; взгляните-ка на восток, никак уже светает!»

Действительно, на краю горизонта появилась красная полоска, предвещающая наступление дня на этих пустынных плоскогорьях. Все наши спутники спали, а кони фыркали и били копытами землю, поглядывая на восток, как будто желали поскорее оставить эту негостеприимную область. Я сказал пастору:

— Теперь уже не стоит ложиться спать; подбавим огня, и продолжайте ваш рассказ.

Мы подложили топлива в почти угасший костер, отряхнули одеяла от насевшей на них росы, и мой спутник продолжал:

— Ну-с, так спустя полчаса пароход подошел, и так как фарватер в этом месте находился близ берега, где я стоял, то меня заметили и взяли. Пароход шел в Сан-Луи, и так как у меня не было ни единого цента, то мне пришлось в виде платы за проезд рассказать о моем приключении. Оно вызвало общий хохот. Все объявили, что шутка великолепная, и что генерал Мейер продувная шельма. Мне сказали, что я, наверное, встречу его в Нью-Орлеане, но это ничему не поможет. Все знали Мейера и его благочестивое семейство; но он был такой хват, что никто ничего не мог с ним поделать.

Хозяин парохода был добрый малый: он ссудил мне старый сюртук и пять долларов; буфетчик разыскал для меня пару туфель, а кто-то из пассажиров пожертвовал старую шляпу. Все это было очень хорошо, но мне повезло еще больше. Причиной моего разорения послужило несчастие с пароходом; подобное же несчастие поправило мои обстоятельства. Под самым Иллинойсом мы увязли в иле. Это был такой обыкновенный случай, что никто им особенно не огорчался, исключая одного филадельфийца, ехавшего в Техас; но у него была весьма основательная причина торопиться. Я узнал впоследствии, что он очистил кассу одного банка, стибрив шестьдесят тысяч долларов.

Итак, мы засели в грязь; приходилось терпеть; жалобами нельзя было помочь беде; и мы обедали с обычным аппетитом, а некоторые из «ребят» коротали время за картами. Я смотрел, как они играли, но мне под конец надоела роль зрителя. Я рискнул своими пятью долларами; к вечеру выиграл восемьдесят и почувствовал, что я тоже человек и нечто значу. Я продолжал играть и так удачно, что утром, когда я ушел в свою койку, у меня было четыреста пятьдесят долларов, золотая булавка, золотые часы и серебряный портсигар. Все может оказаться на руку в этом мире, даже посадка на мель. С тех пор я никогда не отчаиваюсь.

На другой день нас забрал проходивший мимо пароход. Это было одно из тех легких судов, которые наживаются на несчастье; они выслеживают севшие на мель пароходы, как волк раненого оленя, забирают пассажиров и перевозят их, назначая какую угодно плату. Плата за проезд от Цинциннати до Сан-Луи десять долларов, а этот бессовестный искатель крушений содрал с нас по двадцать пять долларов с каждого за остаток пути, то есть за переезд в одни сутки. Но для меня это было теперь безразлично.

Один арканзасец, у которого не было денег, продал мне за пятнадцать долларов свой чемодан, прекрасное пальто, две чистые рубашки и шляпу; у другого я купил пару новеньких, бостонской работы, изящных, черных брюк, так что высадился в Сан-Луи франтом, занял номер в лучшей гостинице и в неделю составил себе кругленькую сумму тремя проповедями о суете мирской и о грехе отчаяния. Чтобы сократить рассказ… Кстати, в степи что-то неладно; взгляните-ка на коней, как они беспокоятся. Вы ничего не слышите?

Наши кони, действительно, обнаруживали признаки крайнего беспокойства. Думая, что они чуют близость волков, я привязал их покрепче, а затем приложил ухо к земле и прислушался.

— Я ничего не слышу, — сказал я, — кроме утреннего ветерка, шуршащего в траве. Наши кони чуют волков, но зверь не подойдет к огню.

Пастор, питавший большое доверие к моей «природе белого индейца», успокоился и продолжал:

— Чтобы сократить рассказ, не буду говорить о своей поездке в Сан-Луи и Гальвестон. Достаточно сказать, что я был джентльменом-проповедником, не нуждался в деньгах, и что техасцы, президент, генералы и все прочие благосклонно относились к моим обедам, хотя и не слушали моих проповедей; женщины тоже поглядывали на меня умильно, как обладателя пары чемоданов с большим запасом белья. Я мог бы жениться на ком угодно от старухи-матери президента до служанки в таверне. Я был при деньгах и видел вокруг себя только лучезарные улыбки. Однажды я встретился с генералом Мейером; этот бесстыжий нахал немедленно подошел ко мне, потряс мою руку с выражением самой сердечной дружбы и спросил меня, как я поживаю с тех пор, как мы виделись в последний раз. Это было слишком даже для моей профессиональной кротости, и я упрекнул его в бесчестном поведении и нарушении гостеприимства, прибавив, что он должен вернуть мне деньги, которыми так бесцеремонно завладел, пока я спал. Генерал Мейер взбесился, назвал меня лжецом, мошенником, негодяем, выхватил кож и, без сомнения, зарезал бы меня, если бы я не нашел защитника в лице здоровенного, рослого парня, которому только что ссудил, или подарил, пять долларов.

На другой день я отправился в Гаустон, поселился там и проповедовал старухам, детям и неграм, меж тем как мужская половина белого населения пьянствовала, ругалась и дралась у дверей церкви. Я не прожил там месяца, когда меня арестовал констебль по жалобе мошенника Мейера. Приведенный к городскому судье, я встретил там этого негодяя и пятерых мошенников той же марки, которые показали под присягой, будто они видели, как я утащил бумажник генерала, забытый им на столе в баре. Судья объявил, что из уважения к моему званию он не даст хода этому делу, если я немедленно возвращу Мейеру двести долларов, которые я украл у него, и сверх того, уплачу пятьдесят долларов судебных издержек. Тщетно я доказывал свою невинность; мне оставалось только идти в тюрьму или платить.

К этому времени я хорошо ознакомился с характером населения, среди которого жил; я знал, что искать правосудия было бесполезно, и что если они посадят меня в тюрьму, то приберут к рукам не только двести пятьдесят долларов, но и все остальное мое имущество. Итак, я покорился судьбе, видя, что ничего другого не остается делать; а затем переселился в другую часть Техаса, где меня обобрали окончательно. Поистине, редкостная порода мошенников эти техассцы.

— А Мейер? — спросил я. — Что с ним сталось?

— О! — отвечал пастор. — У него потом была другая история. Он вернулся в Нью-Орлеан и там со своими тремя сыновьями зарезал кассира в одном правительственном учреждении, забрал в кассе двадцать тысяч долларов, но был захвачен на месте преступления, судим, осужден и повешен со всем своим многообещающим потомством, так что на долю старого негра, нью-орлеанского палача, выпала честь вздернуть на виселицу разом генерала, полковника, майора и судью.

— Как, вы все еще разговариваете! — воскликнул доктор зевая; он только что проснулся. — Что за охота болтать всю ночь? Ведь уже светает.

Говоря это, он достал часы, взглянул на них, приложил к уху и воскликнул:

— Что за чертовщина! Еще только половина второго.

Пастор достал свои часы и повторил:

— Половина второго.

В эту минуту ветер усилился, и я услышал глухой, отдаленный гул, которым сопровождается на Западе землетрясение или «эстампеде» огромных стад рогатого скота и других животных. Наши кони тоже чуяли какую-то опасность, так как положительно обезумели, стараясь порвать лассо и убежать.

— Вставайте! — крикнул я. — Габриэль, Рох, вставайте! Иностранцы, вставайте, живо! Седлайте коней! Прерия горит, на нас бегут буйволы.

В одно мгновение все были на ногах, но мы не обменялись ни единым словом; каждый сознавал опасность положения. Наше спасение зависело от быстроты, если только оно было еще возможно. Спустя минуту кони были оседланы, и мы бешено мчались по степи, бросив поводья и предоставив животным следовать их инстинкту. Мы так торопились, что только Габриэль захватил свое одеяло, остальные были брошены; юристы забыли свои походные сумки, а пастор оставил у костра кобуры с пистолетами и ружье.

Целый час мы мчались во весь опор, но земля гудела за нами все сильней и сильней, и вскоре мы явственно различали отдаленное мычание буйволов, сливавшееся с воем и пронзительным визгом других животных. Атмосфера становилась удушливой и тяжелой; весь горизонт был в огне; нас то и дело перегоняли быстрейшие из животных; олени огромными прыжками неслись по степи, вместе с волками и пантерами; стада лосей и антилоп проносились быстрее сонных грез; иногда одинокий конь или громадный буйвол мелькали мимо нас. Вследствие крайнего волнения нам казалось, что мы стоим на месте, хотя наши кони мчались, напрягая все силы.

Скоро атмосфера стала еще удушливее, жара невыносимее, рев животных раздавался все громче и громче; время от времени к нему примешивался такой ужасающий вой, такой зловещий визг, что наши кони на мгновение останавливались, дрожа всем телом; но спустя секунду снова мчались во весь опор. Благородный олень промелькнул мимо нас, но силы его истощались; три минуты спустя мы промчались мимо его трупа. Но вскоре позади нас показалась масса более тяжелых и менее быстрых животных; она неслась с оглушительным шумом водоворота: буйволы и дикие лошади, смешавшись в кучу, образовали огромную темную массу во много миль ширины, во много миль глубины; они мчались, давя и сокрушая всякое препятствие. Эта лавина находилась всего в двух милях от нас. Наши кони почти выбились из сил; мы считали себя погибшими; еще несколько минут, и мы будем раздавлены в прах.

В эту минуту раздался твердый и повелительный голос Габриэля. Он давно привык к опасности и готов был встретить ее лицом к лицу с неукротимой энергией, как будто подобные сцены были его стихией.

— Долой с коней! — крикнул он. — Пусть двое держат их. Давайте ваши рубашки, белье, все, что может гореть. Живо! Нельзя терять ни минуты.

Говоря это, он высек огонь и принялся устраивать костер из белья, которое мы ему бросали. Затем мы набрали сухой травы и буйволового помета и бросили все это в огонь.

Спустя три минуты наш костер разгорелся. Обезумевшая от ужаса масса животных мчалась на него и, замечая перед собой огонь, ревела от бешенства и страха, но не сворачивала в сторону, как мы надеялись. Она приближалась, и мы уже различали рога, ноги, белую пену; наше топливо истощалось, огонь ослабевал; пастор вскрикнул и лишился чувств. Ближе и ближе надвигались обезумевшие животные; я уже различал их дикие, сверкающие глаза; они не сворачивали, не раздавались, они мчались, как вестники смерти — ближе, ближе — все ближе! У меня кружилась голова, в глазах потемнело; это было ужасно, ужасно! Я закрыл руками лицо и бросился ничком, покорившись судьбе.

В это мгновение я услышал взрыв, затем рев — грозный, оглушительный, точно вырвавшийся из глоток миллиона буйволов! Каждое мгновение я ожидал, что копыта растопчут меня в пыль; но смерть не приходила; я чувствовал только, как тряслась земля, и слышал гул и точно гудение сильного ветра. Я поднял голову и осмотрелся.

В критическую минуту Габриэль опрокинул над огнем кожаную флягу с виски; последовал взрыв, столб синего пламени взвился, как молния; и ценою жизни тысяч раздавленных животных лавина раздалась, обходя костер с обеих сторон. Перед нами, за нами, по сторонам — всюду мы видели только косматую шерсть громадных животных, нигде в бегущей массе не было заметно ни малейшего свободного промежутка, кроме узкого прохода, в котором очутились мы.

В этом опасном положении мы провели более часа, ожидая, что вот-вот лавина сомкнется и раздавит нас; но Провидение бодрствовало над нами, и, прождав, как нам казалось, целую вечность, мы заметили, что колонны редеют; наконец, вокруг нас оставались только слабые и истощенные животные, составлявшие арьергард. Одна опасность миновала, но теперь надо было спасаться от другой, не менее грозной — от настигавшего нас пожара. Вся прерия за нами была в огне, и бушевавшая стихия подвигалась на нас с ужасающей быстротой. Мы снова вскочили в седла, и кони, успевшие отдохнуть, с удесятерившимися от страха силами помчали нас вслед за буйволами. Это было грозное зрелище! Бушующее море огня разливалось с зловещим ревом и свистом, подступая все ближе и ближе, перегоняя утренний ветер.

Мы неслись стрелой, то взлетая на пригорки, то спускаясь в лощины, так как местность приняла неровный характер. Пламя уже догоняло нас, когда мы заметили с пригорка огромную пропасть, куда бежавшие перед нами стада обрушивались стремглав. Но пламя неслось все быстрее и быстрее, точно решившись не упускать своей добычи; его волны почти захватывали нас, мы задыхались от дыма и жара. Еще несколько секунд мы бешено шпорили коней, спасение зависело от быстроты; ущелье должно было оказаться для нас убежищем или могилой. Мы слетели в пропасть буквально на спинах валившейся массы животных и, сами не зная как, очутились внизу, на глубине сотни футов. Оправившись от толчка, мы убедились, что остались целы и невредимы. Как это ни странно, но ни лошади, ни всадники не получили сколько-нибудь серьезных ушибов. Мы слышали над нашими головами свист и рев огня; мы с ужасом смотрели на пламя, бушевавшее вдоль края пропасти. Мы были спасены. Наше падение оказалось благополучным благодаря животным, обрушившимся впереди нас и образовавшим гору тел, на которую мы упали, как на подушку. Выпутавшись с трудом, мы спустились с массы трупов и нашли, наконец, свободное место на дне ущелья. Оно находилось на высоте нескольких футов над потоком, бежавшим по ущелью, и было одето роскошной травой, представлявшей прекрасный корм для наших лошадей. Но бедные твари были до того напуганы и утомлены, что растянулись на земле, являя жалостное зрелище полнейшей беспомощности.

Мы заметили, что толпы бегущих животных нашли несколько ниже отлогий подъем на противоположную сторону; и так как земля и скалы продолжали дрожать, то мы знали, что «эстампеде» не прекратилось и что миллионы животных продолжали свой бешеный бег. В самом деле, опасность еще не прекратилась, так как дул сильный ветер, перебрасывавший пламя на противоположную сторону. Вскоре и там загорелась сухая трава; таким образом, разрушительная стихия перекинулась через пропасть и продолжала свой путь. Мы поздравляли себя с избавлением от гибели и ввиду отсутствия непосредственной опасности разложили костер и зажарили на ужин буйволенка, разбившегося при падении.

ГЛАВА XXV

Мы провели в нашем убежище двое суток, чтобы восстановить наши силы и дать отдохнуть коням. На второй день мы услышали раскаты грома; разразилась гроза, которая должна была угасить пожар, но мы не заботились о том, что происходит наверху. Еды и питья у нас было вдоволь, лошади скоро оправились и отдохнули, и мы немало забавлялись, слушая жалобы пастора, который, сокрушаясь от гибели своих рубашек, забыл свою профессиональную сдержанность и проклинал Техас и техасцев, прерии, буйволов и пожар.

Один из юристов тоже горько жаловался, так как, хотя он и родился в штатах, но был ирландского происхождения и не мог забыть о бутылке с виски, принесенной в жертву Габриэлем.

— Такое добро! — восклицал он. — Лучший напиток, какой только видели в этой проклятой стране, пропал из-за грязных буйволов, черт бы их побрал! Эх! Господин Овато Ваниша — между прочим, курьезное иностранное имя, — дайте-ка мне еще ломтик телятины. Право, я подумал было, что эти твари бегут за виски.