На третий день утром мы тронулись в путь и сначала проехали несколько миль вниз по течению, по бесчисленным трупам, которых не мог унести вздувшийся после грозы поток. Миллионы животных превратили подъем на противоположную сторону в отлогий спуск, так что мы выбрались на прерию задолго до полудня. Какое печальное и удручающее зрелище! Куда не взглянешь, всюду голая почерневшая земля: ни травинки, ни кустика не уцелело от огня; а тысячи полусгоревших тел оленей, буйволов и мустангов покрывали прерию по всем направлениям. Горизонт перед нами был закрыт грядою высоких холмов, к которой мы держали путь, медленно пробираясь среди трупов всевозможных животных. Наконец мы достигли вершины холма и убедились, что находимся над одним из притоков Тринити Райвер, образовавшим здесь род длинного озера в милю шириной, но чрезвычайно мелкого; дно состояло из плотного белого песка и казалось усеянным блестками золота и осколками хрусталя.

Это зрелище не преминуло оказать действие на предприимчивую американскую натуру, и доктор немедленно сочинил новый проект обогащения. Он не поедет в Эдинбург; это чепуха; здесь богатство под руками. Он составит в Нью-Йорке компанию с капиталом в миллион долларов — «Общество добычи золота, изумрудов, топазов, сапфиров и аметистов», с десятью тысячами паев, по сто долларов пай. Через пять лет он будет богатейшим человеком в мире; построит десять городов на Миссисипи и будет бесплатно снабжать команчей порохом и ружьями, чтобы они очистили землю от техасцев и буйволов. Пока он рассказывал, мы достигли противоположного берега и стали подниматься на узкий гребень, заросший зелеными кустарниками, теперь истоптанными и смятыми, так как здесь прошли стада, бежавшие от огня, который угас, достигнув «волшебного озера», как мы окрестили его. Проехав еще полчаса мы увидели странное и необыкновенное зрелище.

На роскошной зеленой прерии, пестревшей розовыми цветами клевера и шиповника, всюду насколько хватит глаз лежали сотни тысяч всевозможных животных; иные спокойно лизали свои лапы, другие, вытянув шеи, но не двигаясь с места, щипали окружающую траву. Зрелище было поразительное и напоминало гравюры, изображающие рай в старинных библиях. Волки и пантеры лежали в нескольких шагах от антилоп; буйволы, медведи и лошади отдыхали бок о бок, не находя в себе силы двинуться с того места, где каждый упал, выбившись из сил.

Мы проехали мимо огромного ягуара, свирепо глядевшего на теленка, который лежал в десяти шагах от него. Увидев нас, зверь попробовал встать, но, чувствуя свою беспомощность, свернулся в кольцо, закрыл голову лапами и издал протяжный, не то жалобный, не то угрожающий вой.

Мы остановились на берегу небольшого озерца, расседлали коней и пустили их на траву, а сами закусили холодной телятиной, так как нам претило убивать жалких, измученных тварей. Неподалеку от нас лежал прекрасный благородный олень. Он до того ослабел, что не мог подвинуться на несколько дюймов, чтобы достать травы, а сухой, высунутый язык ясно показывал, что он изнемогает от жажды. Я нарвал пригоршни две клевера и поднес к его морде; он попытался жевать и не мог.

Я взял у доктора меховую шапку, наполнил ее водою и принес оленю. Какой выразительный взгляд! Какие прекрасные глаза! Я брызнул сначала на его язык, а затем поднес воду к его ноздрям, после чего он выпил ее. Когда я принес еще шапку, благородное животное стало лизать мне руки и, выпив воду, попыталось встать и пойти за мною; однако силы изменили ему, и оно могло только следить за мною взглядом, говорившим красноречивее всяких слов. Мне не трудно было понять его значение! Толкуйте о превосходстве человека! Человек неблагодарен, как змея, тогда как лошадь, собака и множество других «бездушных скотов» никогда не забывают ласки.

Я недоумевал, куда девались наши трое юристов, пропадавших более двух часов. Я уже собирался отправиться на поиски, когда они вернулись; их ножи, томагавки и одежда были забрызганы кровью. Оказалось, что они предприняли экспедицию против волков и убивали их, пока не выбились из сил.

Мы оставались здесь до вечера, и доктор изготовил нам к ужину медвежонка с приправой из каких-то степных трав, придававших мясу особый вкус и аромат. Он был очень доволен нашими похвалами его кулинарным талантам и, отказавшись от учреждения «Общества добычи золота, изумрудов, топазов, сапфиров и аметистов», объявил, что бросает ланцет и поступает поваром к какому-нибудь бонвивану, или к padres мексиканского монастыря. Он говорил, что сумеет приготовить самую костлявую старуху так, что ее мясо будет белым, нежным и вкусным, как мясо цыпленка; но когда я предложил ему отправиться к кайюгам западного Техаса или клубам Западного Колорадо и предложить им свои услуги, он снова изменил намерение и стал составлять план возрождения туземцев Америки.

Поужинав, мы напоили и выкупали в озере лошадей, а покончив с этим делом, улеглись спать, но не успели глаз сомкнуть, как разразился страшный ливень, в несколько минут промочивший нас до нитки. Если припомнит читатель, все мы, за исключением Габриэля, оставили свои одеяла в степи, так что теперь дрожали от холода, а развести огонь при таком дожде нечего было и думать. Прескверная была ночь; зато этот холодный дождь спас изнемогавших от жажды животных, страдания которых мы принимали так близко к сердцу. Всю ночь мы слышали, как олени и антилопы пробирались к озеру; дважды или трижды отдаленный рев пантер показал нам, что эти страшные животные уходили подальше от нашего соседства; а дикий вой грызущихся волков давал понять, что если они еще не набрались достаточно сил, чтобы бежать, то могли добраться ползком до трупов убитых товарищей.

Наконец, теплые лучи восходящего солнца рассеяли угрюмый мрак ночи. Олени, лоси и антилопы все уже рассеялись; отдельные мустанги и буйволы щипали траву, но большинство еще лежало на траве; волки, от того ли, что они устали больше других, или объелись мясом своих убитых товарищей, казались еще беспомощнее, чем вчера. Мы напоили коней, закусили холодной медвежатиной и тронулись в путь.

Так как наши лошади совершенно оправились от усталости, то мы ехали крупной рысью и вскоре обсушились и согрелись под лучами благодатного солнца. Мы проехали шесть или семь миль, огибая сплошную массу отдыхавших буйволов, когда наткнулись на сцену, наполнившую нас жалостью. Четырнадцать голодных волков, шатавшихся и спотыкавшихся от слабости, напали на великолепного вороного жеребца, который не мог встать на ноги от слабости. Его шея и бока были уже покрыты ранами, и мучения его были ужасны. Такое благородное животное, как конь, всегда найдет в человеке защитника против таких кровожадных врагов. Мы сошли с лошадей и живо расправились с волками; но злополучный жеребец был уже до того изранен, что шансов поправиться для него не было, и так как ему неминуемо приходилось стать жертвой другой партии его степных врагов, то мы решили сократить его страдания ружейным выстрелом. Это был акт милосердия, но все же уничтожение благородного животного привело нас в печальное настроение духа. Заметив это, доктор постарался развеселить нас следующей историей:

— Все нью-йоркские любители устриц хорошо знают самого жизнерадостного трактирщика в мире, старого Слика Брэдли, хозяина трактира «Франклин» на улице Перл.

Старый Слик благодушного нрава и всегда лучезарен: горд своим погребом, своим заведением, своей женой, а пуще всего своей вывеской, то есть желтой головой Франклина, написанной каким-то живописцем, страдавшим разлитием желчи.

Слик держит свое заведение более сорока лет и нажил порядочный капиталец, однако не желает бросить дела. Нет! До дня своей смерти он будет сидеть за буфетом, покуривая гаванну и машинально играя двумя бумажниками в глубоких карманах своего жилета: в одном десятидолларовые билеты, в другом пятидолларовые и мельче. Слик Брэдли самый независимый человек в мире; он фамильярно шутит со своими посетителями и, кроме уплаты по счету, умеет вытягивать у них деньги посредством пари, так как держать пари — мания Слика; он готов держать пари на что угодно, на сколько угодно; попробуйте сделать ему какое-то ни было возражение, и оба бумажника немедленно являются на сцену: «Я лучше знаю», — заявляет он, — «думаете, нет? Сколько ставите — пять, десять, пятьдесят, сто? А! Не хотите? Стало быть знаете, что я прав!» Сказав это, он начинает с видом самодовольного превосходства расхаживать по комнате, повторяя: «Я лучше знаю».

Когда-то Слик любил хвастаться, будто еще ни разу не проиграл пари, но со времени одного забавного случая, заставившего весь Нью-Йорк потешаться над ним, он признается, что однажды потерпел поражение, так как хотя и выиграл пари, но уплатить пришлось ему же, и притом в пятьдесят раз больше ставки. Вот как он сам рассказывал мне об этом случае.

Однажды двое молодых франтов, одетые по самой последней моде, подкатили в коляске к «Франклину». Так как это были новые клиенты, то хозяин, распустившись в лучезарную улыбку, пригласил их в салон № 1, решив в уме своем, что незнакомые посетители по меньшей мере воротилы Уолл-стрита2, и следовательно, не поднимут спора из-за счета.

Им был подан роскошный обед со старыми винами, с тонкими сигарами, и почтенный хозяин подводил мысленно приличествующий итог счета, когда из комнаты посетителей раздался звонок, и Слик, улыбаясь, засеменил наверх.

— Ну, старина, — сказал один из франтов, — шикарный обед, клянусь Юпитером; доброе вино, прекрасные сигары. Небось, посетителей хоть отбавляй, а?

Слик ухмыльнулся; он весь был гордость, радость и счастье.

— Лучше хорошего обеда ничего нет в жизни, — продолжал франт № 1. — Иные едят только для того, чтобы жить — глупцы! Я живу для того, чтобы есть: вот истинная философия. Давайте-ка счет, старина, да смотрите: составьте его, как для старых посетителей, без надбавок, потому что мы намерены бывать у вас часто, — не так ли?

Последние слова относились к франту № 2, который, уложив комфортабельно ноги на угол стола, ковырял вилкой в зубах.

— Я не прочь! — процедил № 2, — обед хорош! Чертовски уютно, жаль только, что нет шампанского.

— Помилуйте, джентльмены, — воскликнул Слик, — что же вы не сказали? Да у меня лучшее в городе шампанское.

— Право? — подхватил № 1, чмокнув губами. — Настоящее? Что ж, тащите бутылочку, да присаживайтесь к нам; велите подать три бокала; клянусь Юпитером, я хочу выпить за ваше здоровье.

Когда Слик вернулся, посетители были в самом веселом настроении духа и хохотали над чем-то так, что только за бока хватались. Слик тоже хохотал; но времени не терял и спустя мгновение разливал по бокалам золотистую влагу. Гости взялись за бокалы, чокнулись, выпили за его здоровье и продолжали смеяться.

— Так ты и проиграл пари? — спросил № 2.

— Да, черт побери, пришлось уплатить сотню долларов, и, что еще хуже, все надо мной потешались.

Слик был задет за живое: молодые люди хохочут, толкуют о каком-то пари, а он ничего не знает. Он был очень любопытен, и, зная по опыту, что вино развязывает языки, сделал попытку узнать, в чем дело.

— Прошу прощения, джентльмены, может быть это чересчур смело с моей стороны, но не могу ли я узнать, что это за пари, воспоминание о котором приводит вас в такое веселое настроение духа?

— Я расскажу вам, — воскликнул № 1, — и вы увидите, какого я свалял дурака. Вам без сомнения известно, что нет никакой возможности следить за качаниями маятника, размахивая рукою взад и вперед и приговаривая «раз туда — два сюда, раз туда — два сюда…» То есть, нет возможности в том случае, когда вокруг вас говорят и толкутся люди. Однажды я обедал в компании веселых приятелей в ресторане; против нас на стене висели часы, и разговор зашел о трудности проделать «раз туда — два сюда» в течение получаса, ни разу не сбившись. Я же, можете себе представить, воображал, что нет ничего легче, и утверждал это. Результатом было пари на сто долларов: я должен был простоять полчаса перед часами, размахивая рукой вслед маятнику и приговаривая: «раз туда — два сюда»; приятели могли говорить и кричать мне что угодно, только не дотрагиваться до меня. Ну-с, начал я эту штуку, а они продолжали смеяться, болтать, петь. Спустя три минуты я почувствовал, что дело гораздо труднее, чем я ожидал; однако справлялся с ним успешно; как вдруг кто-то сказал: «смотрите-ка, вон мисс Рейнольдс под ручку с Дженкинсом: счастливец!» А надо вам сказать, хозяин, что мисс Рейнольдс моя возлюбленная, а Дженкинс мой злейший враг… Разумеется, я ринулся к окну посмотреть, правда ли это, и в то же мгновение залп хохота показал мне, что я проиграл пари.

— Как я уже сказал, Слик Брэдли был страстный охотник держать пари. Кроме того, он гордился своим самообладанием; и так как у него не было возлюбленной, к которой он мог бы приревновать, то лишь только джентльмен окончил свой рассказ он не теряя времени приступил к делу.

— Да, — сказал он, — вы проиграли пари, но это ничего не доказывает. Я тоже думаю, что это самая легкая штука в мире. Я выдержал бы и полчаса, и час.

Джентльмен засмеялся и сказал, что он ошибается; тогда задетый за живое Слик возразил, что если это не слишком смело с его стороны, то он предлагает пари, что выдержит полчаса. Сначала они отказывались, говоря, что не желают выигрывать наверняка, пользуясь его незнанием; но так как он настаивал, то они согласились поставить двадцать долларов; и Слик, став перед большими дедовскими часами, принялся помахивать рукой в такт маятнику, приговаривая: «раз туда — два сюда».

Двое джентльменов не преминули увидеть на улице целый ряд происшествий: сначала матрос зарезал женщину, потом опрокинулся омнибус, и, наконец, загорелась соседняя лавка. Слик кивал головой и снисходительно усмехался, не прекращая своего занятия. Он был слишком старой лисицей, чтобы поддаться на такие детские уловки. Вдруг № 2 заметил № 1, что когда держат пари, то ставки должны лежать на столе.

— Не слишком хитрая выдумка, — подумал Слик и, засунув левую руку в карман, достал бумажник с более крупными билетами и протянул его посетителям.

— Ну, — воскликнул № 2, обращаясь к товарищу, — видно, мы проиграем пари; этот молодец невозмутим; его ничем не проберешь.

— Погоди; я сумею сбить его с толка, — шепнул другой ему на ухо, но так громко, что Слик слышал его слова.

— Хозяин, — продолжал он, — мы полагаемся на вашу добросовестность и пойдем побеседовать с добрейшей мистрисс Слик.

С этими словами они вышли из комнаты, оставив дверь открытой.

Слик не был ревнив. Кроме того, бар был полон народа; и он не сомневался, что это только уловка молодых людей, которые будут следить за ним, спрятавшись за дверь. В конце концов это были совсем неопытные юнцы, и он не сомневался, что выиграет пари, и жалел только, что ставка не велика.

Прошло двадцать минут, когда в комнату вошел сынишка Слика.

— Папа, — сказал он, — какой-то джентльмен желает видеть тебя внизу, баре.

— Новая уловка — подумал хозяин, — только нет, шалишь, не поймают… Раз туда — два сюда… И когда мальчик подошел к нему и повторил свои слова, Слик дал ему подзатыльника: Пошел вон. Раз туда — два сюда.

Мальчик ушел с плачем, а вскоре вернулся с мистрисс Слик, которая сердито закричала: «Полно тебе дурить; джентльмен, которому ты продаешь городской участок, дожидается тебя с деньгами».

— Нет, они не поймают меня, — подумал Слик, и на все приставания и упреки мистрисс Слик он отвечал невежливым: «раз туда — два сюда». Наконец, часовая стрелка показала полчаса, и хозяин, выиграв пари, повернулся.

— Где они? — спросил он жену.

— Кто они? О ком ты говоришь? — отвечала она.

— Двое джентльменов, разумеется.

— Да они ушли уже двадцать минут назад. Слик был, как громом, поражен.

— А бумажник? — пролепетал он в ужасе.

Жена взглянула на него с невыразимым презрением.

— Так, значит, ты отдал им свои деньги, болван!

Вскоре Слик убедился, что он потерял пятьсот долларов, не считая стоимости двух обедов. С тех пор он держит пари только на наличные и в присутствии свидетелей.

ГЛАВА XXVI

В течение нескольких дней мы продолжали наш путь, направляясь на восток. Оставив за собой область буйволов и мустангов, мы вскоре стали страдать от голода. Иногда нам удавалось убить степную курицу, индейку или гремучую змею, но антилопы были так боязливы, что не подпускали нас ближе, чем на милю.

Местность была очень высокая, и хотя днем стояла жара, но ночи были очень холодные. Без одеял нам приходилось плохо. Топлива не было, даже помет животных попадался в таком незначительном количестве, что в течение семи дней нам только три раза удалось развести огонь и зажарить нашу скудную добычу, а в остальные дни пришлось есть ее сырьем. На восьмой день мы заметили вдали на горизонте черную полосу. Мы знали, что это лес, и добравшись до него, мы найдем дичь в изобилии. Но до него было еще не близко, миль двадцать, а нас уже сильно подвело от истощения. К вечеру голод довел нас почти до остервенения, а между тем, добраться до леса оказалось не так-то легко, так как он был окаймлен поясом колючих кустарников, шириной, по крайней мере, в три мили. Мы решили, однако, пробраться в него во чтобы то ни стало, хотя бы пришлось прокладывать путь ножами и томагавками, так как иначе нам предстояло еще долго терпеть лишения. Мы ехали до солнечного заката, а затем расположились на ночлег, так как продолжать путь не евши было невозможно. Дикие, помутившиеся взоры моих спутников, их запавшие глаза и исхудалые лица красноречиво говорили о необходимости подкрепить свои силы более питательной пищей, чем незрелые и кислые ягоды. Мы бросили жребий, и он пал на лошадь пастора. Спустя несколько минут она была убита, освежевана, и часть ее мяса распределена между едоками.

Мясо молодого мустанга превосходно, но нельзя сказать того же о мясе старой измученной лошади. Око жестко, как резинка, и чем больше его жуешь, тем больше становится кусок. Но голод не тетка, и все, не исключая пастора, мужественно принялись за жесткие останки верного животного.

Утром мы продолжали путь и вскоре попали на тропинку, по-видимому, проложенную сквозь колючие кустарники зверями. Но проехав по ней шесть или восемь миль, мы очутились на краю ущелья, окаймленного непроходимой чащей кустарников. Пришлось вернуться, и в полдень мы снова были на том же месте, откуда отправились утром.

Последовало совещание, что делать дальше. Юристы и Рох советовали проехать подальше к югу и сделать другую попытку. Но я и Габриэль, вспомнив, что накануне утром нам пришлось переезжать через широкий, но мелкий поток, считали более благоразумным вернуться к нему. Поток этот был, очевидно, одним из притоков Красной реки, и мы были убеждены, что он должен протекать через лес.

Предложение наше было принято, и мы отправились, не теряя времени. Пастор шел пешком, и хотя я не раз предлагал ему пользоваться конем по очереди, он отказывался, говоря, что верховая езда надоела ему. Действительно, я в жизни не видывал лучшего ходока; этот малый, очевидно, ошибся призванием, несомненно, он мог бы заработать больше денег, исполняя должность индейского гонца или лазутчика, чем в своем теперешнем звании, совсем не соответствовавшем его характеру.

На следующий день, около полудня, мы расположились отдохнуть у потока, и хотя я не надеялся на успех, но попробовал закинуть свои удочки, наживив их кузнечиками и слепнями. К моему удивлению и восторгу, рыба начала клевать, лишь только я их закинул, и я немедленно вытащил две огромные форели. Я кликнул своих товарищей, и мы решили остаться здесь на ночлег, чтобы хорошенько подкрепить свои силы, а затем продолжать наше утомительное путешествие. Немного выше по течению, мы нашли порядочное количество сплавного леса, выброшенного на песок, и вскоре деятельно готовились к веселому пиру. Габриэль, как лучший стрелок, отправился на охоту, я продолжал удить рыбу, доктор взял на свое попечение кулинарную часть, а пастор гонялся по степи за слепнями и кузнечиками. Менее чем в три часа, я поймал еще два десятка крупных форелей и с десяток мелкой рыбы, а Габриэль вернулся с двумя канадскими гусями. Подкрепившись обильной пищей и согревшись у костра, мы вскоре развеселились, и в эту ночь спали крепко, забыв о своих голодных и холодных ночлегах.

На следующее утро после завтрака мы наполнили наши походные сумки остатками провизии и поехали вниз по реке, причем вода доходила иногда до плечей нашим лошадям, так как выехать на берег нам мешали колючие кустарники. Пастор принужден был сесть позади одного из юристов, у которого была сильная, рослая лошадь. Мы проехали девятнадцать миль, прежде чем добрались до берега свободного от колючих зарослей, и могли выбраться на сушу; но, проехав по берегу с час, очутились перед грядой холмов.

После невероятных усилий со стороны лошадей и людей — так как нам пришлось спешиться и нести на себе оружие и походные сумки — мы добрались до вершины. Отсюда мы увидели внизу мирную и романтическую долину, посреди которой извивалась река, питаемая бесчисленными ручьями; они были окаймлены зеленым кустарником, а по берегам реки росли громадные, роскошные деревья.

Мы взяли лошадей под уздцы и через час очутились на дне долины. Проехав по ней крупной рысью три или четыре мили, мы остановились на ночлег у небольшого ручья на опушке леса, а утром продолжали путь среди великолепнейших кленов и сосен, какие я когда-либо видел. Теперь дичь попадалась в изобилии. Индейки, медведи и олени встречались почти на каждом шагу; а проехав немного, мы заметили следы мулов и ослов. Немного дальше нам попались свежие человеческие следы. Это зрелище заставило нас забыть о нашем утомлении, и мы поехали скорее, интересуясь узнать, что это за путешественники.

Под вечер я убил жирного козла, и хотя нам хотелось поскорее догнать путешественников, но лошади были так утомлены, и мы чувствовали такой сильный аппетит, что, поразмыслив, решили остановиться здесь же.

Вечер мы провели очень весело в уверенности, что находимся поблизости какого-нибудь недавнего поселения западных эмигрантов, так как ослы не употребляются в далеких путешествиях. Мы рассчитывали утром найти деревню, в которой можно будет купить лошадь для пастора и пополнить наш запас пороха и пуль, бывший у нас почти на исходе.

Около двух часов ночи, чувствуя, что кто-то дотронулся до моей груди, я открыл глаза и увидел Габриэля, приложившего палец к моим губам в знак молчания. Он шепотом сообщил мне, что по соседству с нами находится многочисленная партия воров, и что они уже увидели наших лошадей.

Захватив с собою только ножи и томагавки, мы ползком добрались до небольшой прогалины, на которой увидели человек двадцать, вооруженных с ног до головы. Трое или четверо вели оживленный разговор, и, подобравшись к ним ближе под покровом темноты, мы могли слышать каждое слово.

— Все крепко спят, — говорил один из них, — но выглядят оборванцами; вряд ли у них найдется хоть цент; трое, судя по одежде, метисы.

— А лошади? — спросил другой.

— Лошадей только семь, — отвечал первый. — Они порядком измучены, но хорошие кони; если покормить их недели три, то можно выгодно продать.

— Так угоним их; они спутаны?

— Только две.

— Так перережь им путы и гони, как будто они испугались; это не возбудит их подозрения.

— Не лучше ли наперед покончить с теми? Тогда мы заберем их седла.

— Дуралей! А что, если это разведочная партия из армии генерала Реска, и кому-нибудь из них удастся спастись? Нет, утром, когда взойдет солнце, они пустятся за лошадьми по следу и оставят на месте свои седла и походные сумки; трое из нас останутся здесь и завладеют их добром, а когда эти пешие гуси заблудятся в лесу, мы можем делать что нам заблагорассудится.

Другие вмешались в разговор, а Габриэль и я вернулись к нашим друзьям. Спустя полчаса мы услышали топот наших коней в южном направлении, и Габриэль, отправившись еще раз на разведки, сообщил нам, что шайка отправилась в другом направлении, к востоку, оставив, как было решено, троих. Он слышал, как эти люди толковали о наилучшем способе завладеть нашими седлами, довольно усердно прикладываясь к большому глиняному кувшину; потом они завернулись в одеяла и улеглись спать.

Из разговора этих людей Габриэль заключил, что шайка отправилась на заранее назначенный сборный пункт на берегу какой-то реки, а люди, угнавшие наших лошадей, должны были отогнать их только на шесть миль к югу, к небольшому потоку, в котором можно было скрыть их следы на случай преследования. Габриэль заключил, что только четверо людей отправились с лошадьми. После непродолжительного совещания, мы разбудили наших товарищей, объяснили им, как обстоят дела, и столковались насчет дальнейших действий. Сначала я предложил застрелить троих мошенников, собиравшихся завладеть нашими седлами, но сообразив, что они лучше нашего знакомы с местностью, и что звук выстрелов возбудит подозрение их товарищей, мы выработали другой план.

Перед рассветом я взял лук и стрелы и спрятался в нескольких ярдах от прогалины, на которой расположились воры. Габриэль сделал то же на полдороге между прогалиной и нашей стоянкой. Затем Рох и пятеро американцев превосходно разыграли свою роль, громко ругаясь и проклиная зверя, напугавшего лошадей, по следам которых они направились, производя как можно больше шума и оставив на месте ружья, чтобы тем вернее обмануть мошенников.

Как только они ушли, воры вылезли из рытвины, в которую спрятались на ночь, и один из них, захватив с собой ружье, отправился посмотреть, как обстоит дело. Вскоре он вернулся с двумя нашими ружьями и с пылающей головней, и почтенные субъекты принялись пересмеиваться по поводу успеха своей хитрости. Они развели костер, достали еще водки, и пока один из них занимался приготовлением кофе, двое других отправились за седлами и сумками.

Прошло не более пяти минут со времени их ухода, когда я заметил не далее полуярда от меня огромную гремучую змею, готовую броситься. Со времени моего приключения со змеею у команчей, я стал бояться этих тварей и теперь был так испуган неожиданным соседством, что выскочил из своего убежища и очутился в десяти шагах от субъекта, варившего кофе. Он отскочил от меня шага на два и, ошеломленный моим внезапным появлением, протянул руку к ружьям, прислоненным к дереву.

Это движение решило его участь, так как, не имея ни малейшего желания быть застреленным, я пустил в него стрелу; она пронзила ему сердце, и он упал бездыханный, не произнеся ни слова. Тогда я пробрался к Габриэлю, сообщил ему, что произошло, и пополз дальше посмотреть, что делают двое разбойников. Они занимались осмотром содержимого наших походных сумок и откладывали в сторону то, что желали припрятать для собственного употребления.

Провозившись с полчаса, один из них нагрузил себе на голову три седла и пошел на прогалину, посоветовав своему товарищу торопиться, если он хочет застать горячий кофе. Несколько минут спустя послышался звук падения тяжелого тела (это упал вор, убитый томагавком Габриэля), и оставшийся разбойник, который возился с сумками, собираясь последовать за своим товарищем, принялся громко ругать его за то, что тот «не видит, что у него под носом и наверное попортил седла».

Я натянул было лук, но Габриэль, проскользнув мимо меня, сделал мне знак остановиться и, бросившись на вора, толкнул его в спину. Вор упал, попытался оказать сопротивление, но атлетическая сила Габриэля оказалась ему не по плечу; спустя минуту, он лежал, не шевелясь, полузадушенный. Мы связали его по рукам и по ногам, стащили на прогалину, положили рядом с ним оба трупа; затем перетащили наши вещи в рытвину, тщательно уничтожили все следы борьбы и приготовились встретить конокрадов.

Счастье благоприятствовало нам. Пока мы пили кофе, доставшийся победителям, вдали послышался топот коней. Я схватил ружье, а Габриэль приготовил лассо и, прислушавшись хорошенько, чтобы определить направление, скользнул в кусты. Немного погодя, я увидел свою лошадь, которая, без сомнения, сбросив всадника, возвращалась вскачь к нашей стоянке. За ней гнался один из воров, верхом на лошади Габриэля. Спустя мгновение лассо Габриэля упало ему на плечи, и он упал с лошади, точно пораженный молнией. Он сломал себе шею при падении.

Вернув наших коней, мы оседлали их и захватили с собой ружья, не сомневаясь, что легко догоним остальных воров, так как наши две лошади были лучшие и быстрейшие. После получасовой скачки мы нагнали Роха с товарищами, которым тоже повезло. Оказалось, что субъект, ехавший на моей лошади, жестоко ушибся о дерево при падении, и пока один из воров погнался за убежавшей лошадью, другие привязали своих коней к деревьям и принялись возиться с товарищем. За этим занятием застали их Рох и американцы, напали на них врасплох и связали по рукам и ногам.

Мы перетащили наших пленников на прогалину и убедились, что не только ничего не потеряли из своих вещей, но напротив, приобрели кое-какие предметы, которых нам недоставало. Один из юристов, охотник до выпивки, нашел в глиняном кувшине достаточно вина, чтобы наполнить свою бутылку; пастор приобрел ружье, взамен оставленного им в степи; а в сумках и пороховницах разбойников оказался порядочный запас пороха и пуль. Мы завладели также четырьмя одеялами и мешком кофе.

Мы поблагодарили судьбу, пославшую нам этих мошенников и после сытного обеда двинулись в южном направлении, ведя за собой пленников на веревках. Пастор всю дорогу читал им проповедь о честности и нравственности, а они, сознавая бесполезность сопротивления, покорно следовали за нашими лошадьми.

Под вечер мы остановились на лесной поляне, проехав миль двадцать. Мы развели костер и принялись готовить ужин, как вдруг на поляну высыпала откуда-то целая стая собак, которые, остановившись в десяти шагах от нас, подняли оглушительный лай. Думая, что они принадлежат шайке разбойников, употребляющих их для выслеживания путников, мы схватились было за ружья и приготовились защищаться; но Габриэль признал в них породу, разводимую чироками, чоставами, криками и другими племенами полуцивилизованных индейцев, поселившихся на Красной реке. Тогда мы дали несколько выстрелов, чтобы указать путь индейцам, которые должны были находиться где-нибудь недалеко от своих собак. Нам пришлось недолго ждать, так как скоро отряд в восемьдесят конных индейцев появился на поляне.

Все объяснилось в несколько минут. На плантациях, расположенных выше большой излучины Красной реки, давно уже происходили грабежи и кражи, остававшиеся безнаказанными. Арканзасцы обвиняли техасцев, а те сваливали вину на индейцев. Арканзаский губернатор Иелль обратился с жалобой к Россу, вождю чироков, который отвечал, что разбойничают не индейцы, а арканзасцы и техасцы, и чтобы доказать справедливость своих слов, послал отряд индейцев обследовать местность и захватить грабителей, какие попадутся. В течение последних двух дней они гнались за шайкой воров, пока их собаки не напали на наш след и не привели их к нашей стоянке.

Мы выдали им наших пленников, от которых были очень рады отделаться; а предводитель индейцев приказал одному из своих воинов отдать пастору лошадь с седлом. Мы, однако, не согласились принять ее в подарок, а, сложившись по десяти долларов каждый, отдали деньги индейцу, который таким образом не остался внакладе.

Утром предводитель чироков посоветовал мне держаться южного направления, пока мы не достигнем реки Сабины, откуда, направившись к северу или к востоку, мы проберемся через несколько дней к Красной реке по плантациям и расчисткам новых поселенцев. Перед отъездом индейцы предложили нам в подарок трубки и табаку, который у нас давно вышел; и после основательного завтрака мы продолжали наш путь.

ГЛАВА XXVII

Мы находились теперь среди поселений белых на реке Сабине, и, к нашему удивлению, нашли, что не приближаемся к цивилизации, а удаляемся от нее; фермы узко и прекрасно возделанные плантации павниев-пиктов, их многочисленные стада и удобные жилища представляли резкий контраст с лоскутками кое-как обработанной земли и убогими лачужками, мимо которых мы проезжали теперь. Каждый встречный фермер представлял картину нищеты и разорения; женщины были грязны и в лохмотьях, едва прикрывавших их наготу; скот голодный и тощий; лошади так слабы, что едва волочили ноги.

Из расспросов мы убедились, что все эти оборванцы были видные представители Техаса: один генерал, другой полковник, несколько членов законодательного корпуса, судей, чиновников. Несмотря на их видное официальное положение, мы не сочли благоразумным останавливаться у них, а проехали как можно быстрее, держа ружья поперек седел; в самом деле, жадные взгляды, бросаемые этими сановниками на наших лошадей и седла, заставляли нас каждую минуту опасаться нападения.

Спустя два часа мы были в другом поселке, представлявшем странную противоположность первому. Здесь жилища были опрятны и просторны, с хорошими амбарами и хлебами; поля хорошо обработаны и засеяны клевером.