Около двух часов ночи мы оседлали коней и продолжали путь по звездам, по-прежнему в северо-восточном направлении. Находясь в гостях у узко, мы думали, что нам остается не более сотни миль до команческих поселений. Мы проехали гораздо больше и все еще находились в безлюдной степи.

Наши лошади, разумеется, страдали меньше нас, так как пастбище в степи было хорошее; но продолжительный путь и трудные переходы через ущелья начинали сказываться и на них.

На восходе солнца мы остановились на берегу большого пруда, чтобы покормить лошадей. Лежа на земле, мы заметили огромную антилопу, которая приближалась к нам, то останавливаясь, то делая несколько шагов вперед, видимо, заинтересованная незнакомыми предметами. Ее любопытство обошлось ей дорого: Габриэль метким выстрелом уложил ее на месте, и только изголодавшийся человек поймет, как обрадовала нас эта удача. Мы зажарили лучшую часть животного, роскошно пообедали и тронулись в путь.

В течение трех дней перед нами было все то же зрелище безграничной степи. Мы не замечали никаких признаков, которые указывали бы на то, что мы приближаемся к ее окраине. На третий день, когда время уже клонилось к вечеру, мы заметили на расстоянии полутора миль от нас какое-то черное пятно. Сначала мы приняли его за куст, но потом, когда мы подъехали поближе, нам показалось, что это огромный камень, хотя до сих пор каменья нам попадались только в ущельях, а не на открытой степи.

— Буйвол! — воскликнул Рох, зоркие глаза которого разгадали, наконец, тайну. — Буйвол, который лежит на траве и спит.

Эта встреча давала надежду запастись мясом, и мы воспрянули духом. Габриэль отправился к буйволу пешком в надежде подкрасться к нему на выстрел, а я и Рох приготовились к погоне. Освободив лошадей от всякого лишнего груза, мы двинулись вслед за Габриэлем, подстрекаемые воспоминаниями о нашей недавней голодовке.

Габриэль подполз на расстояние полутораста ярдов к буйволу, который начал теперь шевелиться и обнаруживать признаки беспокойства. Габриэль выстрелил; буйвол, очевидно, задетый пулей, поднялся, махнул своим длинным хвостом и с недоумением оглянулся. Я по-прежнему держался на расстоянии пятисот ярдов от Габриэля, который вторично зарядил ружье. Буйвол снова ударил себя хвостом по бедрам и пустился быстрым галопом по направлению к солнцу, очевидно, раненый, но не серьезно.

Рох и я погнались за ним и держались рядом, пока нам не пришлось подниматься на холм. Здесь моя лошадь как более сильная перегнала Роха, и достигнув верхушки холма, я увидел буйвола на расстоянии четверти мили. Оглянувшись назад, я заметил, что Рох или, по крайней мере, его лошадь, отказались от преследования. Я дал шпоры своей лошади и помчался с холма. Хотя я не решался пускать лошадь во весь опор, но скоро нагнал буйвола. Это был огромных размеров бык, и его дикие огненные глаза, сверкавшие из-под густой гривы, ясно показывали, что он совсем обезумел от ран и быстрого бега.

Вид его был так страшен, что я с большим трудом заставил свою лошадь приблизиться к нему на двадцать ярдов. Выстрел из пистолета на этом расстоянии не произвел никакого действия. Погоня продолжалась, и моя лошадь мало-помалу становилась смелее, возбуждаемая скачкой. Я несколько придержал ее, а затем, всадив шпоры в ее бока, пустился во весь опор и вскоре находился в трех или четырех ярдах от разъяренного животного.

Я выстрелил из другого пистолета, и на этот раз буйвол пошатнулся: пуля попала ему в плечо, как раз за гривой. Я так увлекся, что, выстрелив, проскакал перед ним, чуть не задев его за голову, затем снова сдержал лошадь. В эту минуту я потерял ружье и остался только с луком и стрелами; но был слишком возбужден и увлечен погоней, чтоб останавливаться. Я натянул на всем скаку лук и снова дал шпоры лошади. Она поравнялась с буйволом с правой стороны, и я вонзил ему стрелу между ребер.

Теперь животное фыркало и пенилось от боли и бешенства. Глаза его рдели, как два огненных шара, высунутый язык заворачивался вверх, длинный хвост бешено бил по ребрам. Невозможно было представить более дикую и в то же время более величественную картину исступления.

К этому времени моя лошадь вполне повиновалась моим требованиям. Она уже не пряла ушами, не упиралась, когда я направлял ее к буйволу, напротив, мчалась прямо к нему, так что я почти касался животного, натягивая луг. У меня оставалось еще пять или шесть стрел, и я решил пускать их в ход, только когда буду уверен, что нанесу смертельную рану. Наконец, мне удалось всадить ему стрелу глубоко между плечом и ребрами.

Эта рана заставила разъяренное животное отпрянуть назад, и когда я промчался мимо него, оно безуспешно попыталось подхватить на рога мою лошадь. Охота была кончена, буйвол остановился и тяжело рухнул на землю. Я докончил его двумя стрелами, и тут только заметил, что я не один. Тридцать или сорок конных индейцев спокойно и одобрительно смотрели на меня, как будто поздравляя меня с успехом. Это были команчи, которых мы искали. Я назвал себя и потребовал гостеприимства, которое обещал мне год тому назад их вождь Белый Ворон. Они окружили меня и приветствовали очень дружелюбно. Трое поскакали с целью поднять мое ружье и пригласить моих спутников, оставшихся в восьми или девяти милях к востоку, меж тем как я последовал за моими новыми друзьями в их лагерь, находившийся в нескольких милях от места встречи. Они охотились на буйволов и с вершины холма увидели меня и мою жертву. Я и двое моих друзей нашли у них самый радушный прием, хотя вождь был в отсутствии; когда же спустя несколько дней он вернулся, был устроен торжественный пир, на котором молодые индейцы спели импровизированную поэму о моей недавней охоте.

Команчи благородный и могущественный народ. У них сотни деревень, между которыми они разъезжают круглый год. Они хорошо вооружены и всегда странствуют отрядами в несколько сот или даже тысяч человек; ловкие и искусные наездники, живущие главным образом охотой, иногда же, во время отдаленных экскурсий, питающиеся мясом мустангов, которые, что бы ни говорили, представляют прекрасную пищу, особенно когда они молоды и жирны. Вожди племени ежегодно собираются на общий совет; кроме того, в случае важных и неотложных дел бывают экстренные совещания. Они не занимаются земледелием, как узко, но обладают бесчисленными стадами лошадей, рогатого скота и овец, пасущихся в северных прериях, и принадлежат, бесспорно, к богатейшим народам в мире. Они добывают много золота в горах Сан-Себа и выделывают из него браслеты, кольца, диадемы, а также бляхи для уздечек и украшения для седел. Подобно всем шошонским племенам, они очень любят лошадей и так приручают их, что те нередко следуют за ними, как собаки, лижут им руки, плечи. Женщины команчей очень опрятны и миловидны. Их кожа светло-бронзового оттенка, менее смуглая, чем у испанцев в Андалузии или у калабрийцев. Их голос нежен, движения грациозны и полны достоинства, черные глаза загораются в минуты гнева, ко вообще имеют нежное, слегка печальное выражение.

Команчи, подобно всем племенам шошонского происхождения, в высшей степени великодушны и щедры. Вы можете брать у команча все, что угодно: лошадей, шкуры, меха и золото, все, кроме оружия и жен, которых они нежно любят. Однако они не ревнивы; они слишком горды, чтобы бояться чего-нибудь, и слишком уважают слабый пол, чтобы оскорблять его подозрительностью. Весьма замечателен тот факт, что все племена, находящиеся в родстве с шошонами — апачи, команчи и павнии Волки — всегда с негодованием отвергали спиртные напитки, предлагавшиеся им торговцами. Они говорят, что «исоба-вапо» (огненная вода) злейший враг индейского племени, и что янки, слишком трусливые для открытой борьбы с индейцами, изобрели этот яд с целью истребить их, не подвергаясь опасности.

Я был однажды свидетелем объяснения команчей с отрядом, присланным из форта Бент в Арканзасе с подарками и предложением мирного договора. Начальник отряда произнес длинную речь, после чего предложил индейцам не знаю сколько сотен галлонов виски. Один из старых вождей не вытерпел и встал, полный негодования.

— Замолчи, — сказал он, — не говори более, двуязычный Опош-тон-егок (янки). Зачем пришел ты, лукавый человек, влагать лживые слова в уши моих воинов? Ты говоришь нам о мире, а предлагаешь яд. Молчи, чтобы я не слышал тебя более, потому что я старый человек; и теперь, когда я стою одною ногою в царстве блаженных, мне горько думать, что я оставляю свое племя так близко к народу лжецов. Посольство о мире! Разве змея предлагает мир белке, когда пытается укусить ее своими ядовитыми зубами? Разве индеец говорит бобру, что он пришел за миром, когда ставит на него свои сети?

Умолкни же, человек с языком змеи, с сердцем лани и с умыслами скорпиона; умолкни, потому что я и мои воины смеются над тобой и твоими. Не бойся однако; ты можешь удалиться с миром, потому что команч слишком благороден, чтобы не уважить белый флаг, хотя бы под его охраной явились волк или лисица. До заката солнца ешь, но один. Кури, но не из наших калюметов. Отдыхай, выбрав два или три вигвама, которые будут сожжены после вашего ухода; а затем уходи и передай своему народу, что команч, имея только один язык и одну природу, не может ни говорить с ним, ни заключать договоров.

Возьми назад твои подарки; мои воины не примут их, так как они могут принять что-нибудь только от друга; а если ты взглянешь на их ноги, то увидишь, что их мокасины обрамлены волосами твоего народа, быть может, твоих братьев. Возьми свою огненную воду и дай ее выпить своим воинам, чтобы они пришли в неистовство и валялись как свиньи. Молчи и убирайся. Наши сквау проводят вас и выжгут траву, которую вы топтали подле нашей деревни. Ступай и не возвращайся более. Я сказал!

Американский отряд был значителен и хорошо вооружен. Одно мгновение казалось, что оскорбленные словами вождя, они начнут битву и умрут, отмщая за обиду. Но это было лишь мимолетное чувство; у них имелись определенные приказания, и они ушли, гневные и раздраженные. Возможно также, что внутренний голос шепнул им, что они заслужили свой стыд и унижение; возможно, что разница в поведении их и дикарей пробудила в них лучшие чувства, и они устыдились своей низкой политики. Как бы то ни было, они молча удалились и скоро исчезли на горизонте.

ГЛАВА XIX

Однажды утром Рох, Габриэль и я были приглашены в помещение великого совета. Тут мы встретились с четырьмя команчами, которых освободили несколько дней тому назад, и трудно было бы перевести с образного команчского языка их пламенные выражения дружбы и благодарности. Мы узнали от них, что до наступления темноты они скрывались от кайюгов в оврагах, а ночью успели завладеть тремя лошадьми и спаслись бегством. При переходе через большое ущелье они нашли старый красный шарф Роха и просили позволения сохранить его на память о своих бледнолицых братьях. Мы пожали им руки и обменялись трубками. Мы заметили в совете нашего старого знакомого, Белого Ворона, но так как он собирался обратиться к собранию с речью, то мы отложили на время возобновление знакомства и приготовились слушать. После обычных церемоний Белый Ворон сказал:

— Воины! Я созвал вас с целью войны, и вы явились на мой зов. Это хорошо. Но хотя я вождь, я человек. Я могу ошибаться, я могу вступить на ложный путь. Я не хочу ничего делать, ничего предпринимать, пока не узнаю мысли моих храбрых воинов. Выслушайте же меня!

Живет под солнцем племя краснокожих, мужчины которого — трусы, осмеливающиеся наносить удар врагу только сзади или когда во сто раз превосходят его числом. Это племя ползает по степи у больших ущельев; они питаются падалью и не имеют лошадей, кроме тех, которые им удается украсть у трусливых вачинангов. Известен ли моим воинам такой народ? Пусть они говорят! Я слушаю!

Сотня голосов разом назвала имя кайюгов.

— Я знал это! — воскликнул вождь. — Есть только одно такое племя краснокожих; у моих воинов зоркий глаз, они не могут ошибиться. Мы, команчи, никогда не снимаем скальпа с кайюга, как не снимаем его с ежа; мы только сбрасываем их с дороги, если они попадут на нашем пути; вот и все. Слушайте же меня, мои храбрые воины, и верьте мне, хотя я произнесу странные слова: эти гады, видя, что мы не убиваем их, как змей и скорпионов, вообразили, что мы не делаем этого, потому что боимся их яда. Тысячи кайюгов захватили, в числе других пленных, восемь команчей; они съели четверых и съели бы остальных, но храбрые избавились от плена; вот они перед вами. Неужели грязный кайюг — достойная могила для команчского воина? Нет; я читаю ответ в ваших пылающих взорах. Что же мы предпримем? Не должны ли мы наказать их и бросить их трупы на съедение волкам и коршунам? Что скажут мои воины? Пусть они говорят! Я слушаю.

Все хранили молчание, с трудом подавляя свое возбуждение. Наконец, один старый вождь поднялся и сказал:

— Великий вождь, зачем ты спрашиваешь? Что же может думать об этом команч и воин? Посмотри на них! Разве твой взор не проникает в их сердца? Разве он не видит, как кровь кипит в их жилах? К чему вопросы, говорю я; ты знаешь, что голос их сердца только эхо твоего. Скажи лишь одно слово, скажи: «Идем на кайюгов!» — и твои воины ответят: «Мы готовы, указывай нам путь!» Вождь могучего народа, ты слышал мой голос, а в нем — тысячи голосов тысяч твоих воинов.

Белый Ворон снова встал:

— Я знал это, но хотел услышать, потому что это радует мое сердце и заставляет меня гордиться тем, что я вождь такого множества храбрых воинов. Итак, завтра мы выступаем в поход и выгоним кайюгов из их нор. Я сказал.

Затем четверо освобожденных пленников объяснили, каким образом они попали в плен и каким страданиям подвергались. Они рассказали о своих злополучных товарищах и их ужасной участи, которую пришлось бы разделить и им, если бы их не спасло мужество трех бледнолицых, убивших пятерых кайюгов и разрезавших их узы; после этого они тоже убили пятерых врагов и спаслись, но до сих пор не имели случая рассказать своему племени о мужестве и великодушии трех бледнолицых.

После этого рассказа все воины, молодые и старые, смотрели на нас, точно были лично обязаны нам, и без сомнения, подошли бы пожать нам руки, если бы ненарушимые правила собраний совета не запрещали всякого беспорядка. Вероятно, эта сцена была заранее подготовлена вождем, желавшим представить нас своим воинам в самом благоприятном свете. Он махнул рукой, требуя внимания, и снова заговорил:

— Этому будет уже двенадцать лун. Я встретился с Овато Ваниша и двумя его братьями. Он вождь великих шошонов, наших предков, живущих далеко-далеко к закату солнца за высокими горами. Его двое братьев великие воины двух могущественных народов, родина которых далеко на востоке, за сиуксами, за чиппеуэями, за «опош-ток-эгок» (янки), за великим соленым морем. Они доблестны и храбры: они научились мудрости у жрецов, и Овато Ваниша умеет строить крепости и защищать их лучше, чем вачинанги защищают свои. Я пригласил его и его братьев побывать у нас, попробовать буйвола наших прерий, поездить на наших конях и выкурить с нами трубку мира. Они явились и останутся у нас, пока мы сами отправимся к великой горной реке (Западный Колорадо). Они явились; они наши гости; лучшее, что у нас есть, к их услугам; но они вожди и воины. Вождь всюду вождь. Мы должны относиться к ним, как к вождям, и предоставить им выбрать отряд воинов, которые будут следовать за ними, пока они остаются с нами.

Вы слышали, что сказали наши лазутчики: они были бы съедены кайюгами, если бы не наши гости, которые спасли не только жизнь четырех человек, но и честь племени. Мне нет надобности говорить более: я знаю моих молодых людей; я знаю моих воинов; я знаю, что они любят этих иностранцев, как вождей и братьев. Я сказал.

Окончив речь, он медленно вышел из помещения совета, и все последовали за ним на зеленую лужайку перед деревней. Тут главные вожди и воины племени торжественно приветствовали нас, а затем вошли в новую палатку, поставленную для нас посреди их главной площади. Мы нашли здесь шесть превосходных лошадей в богатом убранстве, привязанных к кольям палатки; это был подарок вождей. В нескольких шагах от входа висел на четырех шестах огромный щит с изображениями бобра, орла и медвежьих лап — первый тотем для меня, второй для Габриэля, третий для Роха. Мы поблагодарили наших гостеприимных хозяев и пошли отдохнуть в наше богатое и изящное жилище.

На другое утро мы проснулись как раз вовремя, чтобы видеть церемонию отъезда; воины, уже на конях, ожидали вождя. Под нашим щитом лежала сотня копий, обладатели которых принадлежали к тому роду, представителей которого мы освободили из плена. Спустя несколько минут они появились на площади на конях и в полном вооружении, готовые поступить под нашу команду. Мы решили, что для увеличения нашего авторитета в глазах индейцев будет полезно, если мои друзья примут участие в экспедиции, и когда появился вождь, окруженный старейшинами племени, Габриэль подошел к нему.

— Вождь, — сказал он, — и мудрые люди храброго народа, вы почтили нас доверием, которым мы гордимся. Овато Ваниша заслужил его, потому что он могущественный человек в своем народе, но я и мой товарищ не вожди. Мы не отказываемся от предложенной вами чести, но мы должны заслужить ее. Молодой бобр останется в деревне учиться мудрости у ваших старых людей, но орел и медведь должны и хотят сопровождать вас в вашем походе. Вы дали нам храбрых воинов, которым будет обидно оставаться дома; мы последуем за вами.

Это предложение было встречено одобрительными восклицаниями, и вскоре храброе войско двинулось в поход.

До этой экспедиции кайюги были сильное племя, о котором почти ничего не было известно путешественникам. По своим обычаям и образу жизни они походили на клубов, истребленных оспой в области Колорадо. Они вели бродячую жизнь в степях, но были слишком трусливы, чтобы с успехом воевать, слишком неискусны в охоте, чтобы окружить себя довольством. Подобно клубам, они были каннибалы, хотя, кажется, не ели белых людей. Лошадей у них было немного, да и те краденые, так как испытывая почти хронический голод, они не разводили их, а убивали и съедали жеребят. Все племя вряд ли обладало полудюжиной ружей; большинство было вооружено дубинами, луками и стрелами. Некоторые старики-команчи говорили мне, что область кайюгов изобилует золотом.

Пока я жил у команчей, ожидая возвращения экспедиции, со мной случилось несчастье, едва не стоившее мне жизни. Узнав, что в небольшой речке, милях в двадцати от деревни, водится хорошая рыба, я отправился туда верхом, намереваясь провести там ночь. Я захватил с собой буйволовую шкуру, одеяло и котелок и за два часа до захода солнца был на месте.

Так как погода стояла сухая, то я не мог накопать червей и хотел убить птицу или какое-нибудь маленькое животное для наживки удочек. Птиц мне не попалось, и я решил поискать кролика или лягушку. Чтобы не терять даром времени, я развел костер, подвесил над ним котелок с водой, разостлал буйволовую шкуру и одеяло, положил в изголовье седло и пошел искать наживку и сассафрас, чтобы сварить чай.

Разыскивая сассафрас, я заметил птичье гнездо на невысоком дереве подле потока. Я взобрался на дерево, нашел в гнезде двух птенцов и положил их в карман куртки, а затем, уцепившись руками за нижнюю ветку, соскочил на землю. Едва мои ноги прикоснулись к земле, как я почувствовал под мягкой подошвой моего правого мокассина что-то живое, шевелящееся. Взглянув вниз, я увидел большую гремучую змею, голова которой торчала из-под моего мокассина.

Сердце у меня замерло, и я на минуту оцепенел. Змея высвободилась, почти мгновенно обвилась вокруг моей ноги и укусила меня раза два или три. Острая боль привела меня в себя, но было уже поздно. Я увидел, что погиб; в бешенстве искромсав гадину ножом и вернувшись к костру, я уселся на одеяло перед огнем.

Мысли мои крутились вихрем. Умереть таким молодым и такой собачьей смертью! В моей памяти оживали счастливые сцены моего детства, когда у меня была мать, когда я весело играл среди золотистых гроздьев винограда в солнечной Франции, когда позднее я путешествовал с моим отцом по Италии, Палестине и Египту. Я думал также о шошонах, о Рохе и Габриэле и вздыхал. Это была моральная агония, так как физическая боль прекратилась, и моя нога онемела от паралича.

Солнце садилось, и багровые полосы заката напоминали мне, что и мое солнце скоро закатится; и жгучие слезы покатились по моим щекам, так как я был молод, очень молод, и не мог найти в себе достаточно мужества и покорности судьбе, чтобы спокойно умереть такой ужасной смертью. Будь я ранен в бою, во главе моих храбрых шошонов, я встретил бы смерть равнодушно; но умереть бесславно, как собака! Это было ужасно. Я опустил голову на колени и думал о том, как мало мне остается жить.

Из этого оцепенения вывела меня моя лошадь, которая подошла ко мне и стала лизать мне шею. Верное животное чувствовало, что что-то обстоит неладно, потому что на закате солнца я обыкновенно чистил его, распевая испанские романсы или индейские военные песни. Оно понимало, что я страдаю и по-своему выражало мне свое сочувствие.

Оглянувшись на нее, я заметил неподалеку от себя несколько кустиков змеиной травы, сок которой считается противоядием против укуса гремучей змеи. Я хорошо знал это растение, но не верил в его целебные свойства. Однако утопающий хватается и за соломинку. Напрягая все свои силы, я добрался до травы и выкопал два или три корня.

Эти коренья я изрезал на мелкие куски и бросил их в воду, кипевшую в котелке. Вскоре получился темно-зеленый отвар, который я выпил; он был щелочного вкуса и отзывался смолою. Затем я разрезал мокассин, так как снять его было невозможно с распухшей почти вдвое против обыкновенного размера ноги, и, пожевав корней, приложил их к укушенным местам и обвязал шарфом и носовым платком. После этого я снова наполнил котелок водой и полчаса спустя выпил вторую порцию горького отвара. Минуту спустя я почувствовал головокружение, за которым последовал обильный пот, а затем в глазах моих потемнело, и я потерял сознание.

На следующее утро меня разбудила лошадь, снова лизавшая мне лицо. Я удивился, почему проснулся так поздно. Голова моя страшно болела, и я убедился, что жгучие лучи солнца уже часа два припекали мое незакрытое лицо. Не сразу я собрался с мыслями и сообразил, где нахожусь. Наконец, воспоминание о вчерашнем происшествии пробудилось во мне, и я пожалел, что не умер во время своего обморочного состояния, так как приписывал свою слабость действию яда и не сомневался в близости смерти. А все вокруг меня дышало таким весельем. Тысячи птиц распевали, услаждаясь своим утренним концертом, а тихий ропот потока точно приглашал меня утолить палящую жажду.

Я решил встать и попытаться достать воды; но сначала медленно протянул руку и ощупал колено. Я ожидал найти свою ногу толстой, как бревно; и с радостью, от которой у меня захватило дух, убедился, что опухоль исчезла, и к ноге возвратилась чувствительность. Ободренный этим, я добрался до потока, напился и умылся. Я все еще чувствовал слабость и лихорадочное состояние и знал, что хотя непосредственная опасность миновала, но мне придется еще долго болеть. Я с трудом оседлал моего верного коня, взобрался на него и поехал к команчам. Сознание оставило меня раньше, чем я добрался до деревни. Меня нашли на земле, а моя лошадь стояла подле меня.

Только две недели спустя я очнулся, слабый и изнуренный. Все это время я был на волосок от смерти. По-видимому, к укусу змеи присоединился солнечный удар.

Когда я пришел в сознание, то с удивлением увидел подле своей постели Роха и Габриэля; экспедиция уже вернулась из похода. Деревни кайюгов были сожжены, почти все их воины перебиты, а уцелевшие разбежались и попрятались по ущельям и горным проходам в известных только им убежищах. Две мексиканские девушки были освобождены, но они не могли сообщить, что сталось с тремя женщинами.

Уход и внимание друзей и целительное действие прекрасного климата скоро восстановили мое здоровье, но долго еще я был слишком слаб, чтобы ездить верхом и предаваться физическим упражнениям. В течение этого времени Габриэль часто делал экскурсии к югу и даже в мексиканские поселения и привез из своей последней поездки известие, заставившее индейцев отказаться в этом году от охоты и остаться дома. Генерал Ламар и его товарищи составили план не только предательский, но и явно нарушавший все международные законы. Впрочем, другого и ждать нельзя было от людей, которые умертвили своих гостей, явившихся по их приглашению и под охраною белого флага. Я имею в виду избиение команчских вождей в Сан-Антонио.

Президент Мексики Бустаменте был склонен прекратить враждебные отношения с Техасом. Техасцы отправили послов для переговоров о признании их независимости и о заключении союзного договора, а тем временем Ламар, вопреки всякой чести и совести, втайне подготовлял экспедицию, которая под видом торгового каравана намеревалась завоевать Санта-Фе и северные мексиканские провинции. Эта экспедиция техасцев должна была пройти через область команчей, причем деревни последних, оставшиеся без защиты, были бы по всей вероятности ограблены, а женщины и дети перебиты. Это соображение и заставило команчей поспешно вернуться домой.

ГЛАВА XX

Во время моего выздоровления моя палатка или, точнее сказать, лужайка перед нею сделалась чем-то вроде клуба, куда собирались воины и старейшины племени покурить и побеседовать о делах давно минувших дней. Некоторые из рассказанных ими историй показались мне интересными, и потому я сообщу их читателю. Один старый вождь рассказал следующее:

— Расскажу вам, как я увидел в первый раз Шкоте-Нах-Пишкуон, или огненную лодку. С того времени трава в прерии увядала пятнадцать раз, а я стал слабым и старым. Тогда я был воином и снимал много скальпов на восточных берегах Сабины. Тогда и бледнолицые, жившие в прериях, были хорошие люди; мы воевали с ними, потому что они были нашими врагами, но ни они у нас, ни мы у них ничего не воровали.

— Так вот в то время мы охотились однажды весною за буйволами. Кадды, ныне маленькое племя голодных собак, были тогда большим и сильным народом, область которых простиралась от Кросс-Тимберс до вод великого потока на востоке. Но они стали пьяницами; они выменивали все свои меха на огненную воду и возвращались в свои деревни отравлять своих сквау и делать глупцами своих детей. Вскоре у них не осталось ничего на продажу; но так как они уже не могли обходиться без огненной воды, то принялись воровать. Они крали лошадей и быков у бледнолицых и говорили: «Это сделали команчи». Они убивали трапперов и путешественников, а затем шли к янки и говорили им: «Ступайте в вигвамы команчей, там вы найдете скальпы ваших друзей». Но мы не обращали на них внимания, так как знали, что это неправда.

Прошло много времени, и злой дух каддов внушил им мысль напасть на деревни команчей, когда те были на охоте, и унести все, что они могли захватить. Они сделали это, выступив на военную тропу, подобно совам и лисицам, ночью. В деревнях не оставалось никого, кроме сквау, старух и малых детей. Но они храбро сражались, и многие из каддов были убиты, прежде чем они бежали из своих жилищ. Они скоро нашли нас в охотничьих угодьях; и наш великий вождь приказал мне отправиться с пятьюстами воинов и не возвращаться до тех пор, пока кадды не останутся без пристанища и не рассеются по степи подобно оленям и голодным волкам.

Я двинулся в поход. Сначала я сжег их большие деревни подле Кросс-Тимберс, а затем преследовал их в болотах и камышах Востока, где они прятались среди длинных водяных ящериц (аллигаторов). Мы, однако, выгнали их оттуда, и они перешли через Сабину, где у них была другая деревня, самая большая и богатая из их деревень. Мы следовали за ними и на берегах этой реки, за тысячу миль от нашей родины, расположились лагерем вокруг их вигвамов и приготовились к битве.

Это было в печальное время года, когда дождь льет днем и ночью; река вздулась, земля отсырела, и наши храбрые воины дрожали от холода, даже завернувшись в одеяла. Был вечер, когда я увидел вдали, над излучиной реки, густой черный дым, поднимавшийся, точно высокая сосна, к облакам, и стал следить за ним. Он приближался к нам, и когда небо потемнело и наступила ночь, огненные искры отмечали путь этого страшного видения. Вскоре послышался шум, подобный шуму гор, когда злые духи потрясают их; звуки становились зловещими, торжественными и правильными, как биение сердца воина, а время от времени резкий пронзительный вой оглашал окрестности и пробуждал другие грозные голоса в лесах. Оно приближалось, и олени, медведи, пантеры пробегали между нами в безумном ужасе перед неведомым чудовищем. Оно приближалось, летело все ближе и ближе, и наконец, мы ясно увидели две огромные пасти, извергавшие пламя, подобно огненным горам запада. Оно походило на длинную рыбу в форме челна, а по бокам у него было множество глаз, сверкавших, как звезды. Я никого не видал при этом чудовище, оно двигалось одно, разбивая и расплескивая воду своими руками, ногами или плавниками. На спине его я заметил четырехугольную хижину. Одно мгновение мне казалось, что я вижу в ней человека, но это был обман зрения; или, быть может, душа чудовища высматривала из своего убежища добычу. К счастью, было темно, очень темно, и чудовище проплыло, не заметив нас.

Кадды испустили громкий крик ужаса и тревоги, их сердца ослабели. Мы молчали, потому что мы были команчи и воины; но все-таки я испытывал странное чувство и точно прирос к месту. Человек только человек, и даже краснокожий не может бороться с духом. Крики каддов испугали чудовище; бока его открылись и извергли гром и молнию на деревню. Я слышал треск бревен, визг разрывающихся буйволовых шкур на крышах вигвамов, а когда дым рассеялся, почувствовал запах пороха; чудовище было уже далеко и не оставило после себя никаких следов, кроме стонов раненых и воплей сквау каддов.

Я и мои воины вскоре опомнились; мы вошли в деревню, сожгли ее и перебили воинов. Они не хотели сражаться, но так как они были воры, то мы истребили их. Мы вернулись в свои деревни, каждый с многочисленными скальпами, и с тех пор кадды перестали быть народом; они странствуют с севера на юг и с востока на запад; они делают шалаши из коры и листьев или прячутся в норах луговых собак, вместе с совами и змеями, но у них нет домов, нет вигвамов, нет деревень. Да будет так со всеми врагами нашего великого народа.

Это исторический факт. Пароход «Бобр» предпринял свое первое плавание по Красной реке в то самое время, когда команчи готовились уничтожить последнюю деревню каддов на ее берегу. Бедные дикари закричали от ужаса при виде странной массы, проплывающей мимо них, а пароход из глупой жестокости или опасаясь нападения, дал по деревне залп картечью из четырех пушек.

Приведу рассказ о событиях, случившихся во времена великого вождя Мош-Кота (буйвол), сотни лет тому назад, когда злополучный Ла-Салль погиб в Техасе при попытке пробраться к устью Миссисипи. Подобные предания весьма многочисленны среди племен, населяющих прерию. Они носят иногда оссиановский характер и рассказываются каждый вечер в месяце феврале, когда «колдуны» и старейшины племени знакомят молодых людей с преданиями прежних дней.

— Это было давно! Тогда в стране изобилия (перевод индейского слова Техас) еще не было бледнолицых; наши деды только получили ее от Великого Духа и явились от заката солнца через высокие горы вступить во владения его. Мы были великим народом — таковы мы и теперь, такими будем всегда. В то время наше племя занимало всю область вдоль западных берегов великой реки Миссисипи, так как на ней еще не было бледнолицых. Мы были великим народом под управлением великого вождя; земля, деревья, реки и воздух знают его имя. Есть ли такое место в горах или прериях, где имя Мош-Кота не произносилось бы с похвалой?

В то время несколько больших лодок чуждого воинственного народа бледнолицых разбились у наших берегов, а плывшие в них люди высадились на землю. У них были пушки и длинные ружья, но им нечего было есть. Это были французы; их вождь был хороший человек, воин и великий путешественник; он отправился из северных земель алгонкинов, намереваясь проплыть по соленой воде в отдаленные земли и привезти туда много хороших вещей, в которых нуждаются краснокожие: теплых одеял, кремней для добывания огня, топоров для рубки деревьев и ножей для снимания шкуры с медведя и буйвола. Он был хороший человек и любил индейцев, потому что они тоже были хорошие люди, а хорошие люди всегда любят друг друга.

Он встретился с Мош-Кота, наши воины не хотели сражаться с иностранцами, потому что они были голодны, и голоса их ослабели; они были к тому же слишком малочисленны, чтобы внушать опасения, хотя мужество их не ослабело в несчастии, и они пели и смеялись несмотря на свои страдания. Мы дали им пищи, мы помогли им вытащить из воды бревна их большого челна и выстроить первый вигвам, в котором бледнолицые жили в Техасе. В течение двух лун они оставались здесь, охотясь на буйволов с нашими молодыми воинами, а затем их вождь и храбрейшие из воинов отправились в наших маленьких челнах вдоль берега по направлению к закату солнца в надежде найти великую реку. Они были в отсутствии четыре луны и вернулись, потеряв половину людей от болезней, голода и усталости; но Мош-Кота уговаривал их не отчаиваться; великий вождь обещал бледнолицым проводить их весною до великой реки, и они прожили с нами еще несколько месяцев, как друзья и братья. Тогда-то в первый раз команчи получили от них несколько ружей и ножей. Было ли это хорошо — было ли это худо? Кто знает? Но копья и стрелы убивали так же много буйволов, как свинец и черная пыль (порох), а сквау умели снимать шкуру с оленя или бобра без ножа. Как они делали это, никто не знает; но они это делали, хотя еще не видали острых ножей бледнолицых.

Скоро, однако, иностранцы стосковались по своим вигвамам: их вождь каждое утро смотрел по целым часам в сторону восходящего солнца, как будто взор его души мог проникнуть за необозримые степи; он сделался угрюмым и однажды; с: половиной своих людей, отправился в долгое странствование, через степи, болота и реки: так страшно было ему умереть вдали от родины. Но он умер: не от болезни, не от голода, а под ножом другого бледнолицего; и он был первый иностранец, чьи кости белели без погребения в пустыне. Часто вечерний ветер шепчет его имя на южных равнинах, потому что он был храбрый воин и, конечно, курит теперь вместе с великим Маниту.

Итак, он отправился. В то время буйволы и олени водились в изобилии, и люди шли весело, пока не достигли реки со многими извивами (Тринити Райвер), так как знали, что каждый день приближает их к фортам их народа, хотя им предстоял еще очень, очень долгий путь. У бледнолицего вождя был сын, благородный юноша, красивый, деятельный и сильный; команчи любили его. Мош-Кота советовал ему не доверять двум из его воинов; но он был молод и великодушен, не способен на злодейство или вероломство и не мог заподозрить в них других, особливо людей своего племени и. цвета, деливших с ним труды, опасности, горе и радость.

Но два воина, о которых говорил вождь, были дурные и жадные люди; они были к тому же честолюбивы, и думали, что если им удастся убить вождя и его сына, то они сами сделаются вождями. Однажды вечером, пока все сидели за дружеской трапезой, раздались стоны — убийство совершилось. Другие воины вскочили; они увидели, что их вождь убит и что его убийцы направляются к ним; их мщение было быстро, как мщение пантеры: оба низкие воина были убиты.

Затем последовал великий бой между бледнолицыми, в котором многие лишились жизни; но молодой человек с несколькими храбрецами отбился от своих врагов и спустя две луны достиг Арканзаса, где нашел своих друзей. Остальных, ушедших от нас и убивших своего вождя, наши предки истребили, как гадов, потому что они были злы и ядовиты. Другая часть бледнолицых, оставшаяся в своих деревянных вигвамах, последовала за нашим племенем в его деревни, стала команчами и взяла себе сквау. Их дети и внуки образовали доблестный и храбрый народ; их кожа бледнее, чем у команчей, но сердце такое же, и часто они встречаются с нашими охотниками и делят с ними пищу по-братски. Это народ узко, не далеко на юге, по пути к Кросс-Тимберс. Но кто не знает узко? Даже дети могут посещать их гостеприимные жилища.

Это тоже исторический эпизод. В начале 1684 г. четыре корабля отплыли из Ла-Рошели во Франции, в видах колонизации Миссисипи. На них было двести восемьдесят человек, под начальством Ла-Салля, который захватил с собою своего племянника Моранже. После двухлетней задержки в Сан-Доминго экспедиция отправилась дальше и, не попав в устье Миссисипи, вошла в залив Матагорди, где потерпела кораблекрушение.

Здесь был построен дом, а затем Ла-Салль, дружески принятый индейцами, отправился в их челнах на поиски устья Миссисипи, но после четырехмесячного отсутствия вернулся, потеряв тридцать человек и не найдя «роковой реки». Он решил тогда попытаться пройти на север сухим путем и возобновить попытку колонизации. Заимствуем у Банкрофта («История Америки») рассказ об этом событии более подробный, чем предание команчей.

«Оставив шестьдесят человек в форте Сан-Луи, в январе 1678, Ла-Салль с остальными людьми направился в Канаду. Нагрузив багаж на диких лошадей, находящих пастбище всюду в степи, в башмаках из необделанной буйволовой кожи, следуя за неимением дорог по тропам буйволов и вступая в дружеские сношения с дикарями, которым их мужественный вождь умел внушить доверие, они поднимались вдоль рек, направляясь к первой гряде возвышенностей, через прекрасные прерии и рощи, то перебираясь вброд через встречные потоки, то устраивая мост через речку из гигантского древесного ствола, пока не перешли бассейн Колорадо и не добрались до притока Тринити Райвер.

В этой партии путешественников были двое людей: Дюго и Ларшевек, вложившие свои капиталы в это предприятие. Дюго давно уже обнаруживал дух мятежа; разочарование в надежде на прибыль, испытанные страдания и необходимость подчиняться породили в нем непримиримую ненависть. Пригласив Моранже поохотиться на буйволов, он поссорился с ним и убил его.

Ввиду продолжительного отсутствия своего племянника Ла-Салль 20 марта отправился искать его. Он заметил в одном месте за рекой коршунов, как будто круживших над падалью, и выстрелил из ружья, чтобы поднять тревогу. Предупрежденные выстрелом, Дюго и Ларшевек переправились через реку; первый спрятался в высокой траве, а у второго Ла-Салль спросил: «Где мой сын?» В эту минуту Дюго выстрелил, и Ла-Салль упал мертвый. «Конец тебе, великий паша! Конец», — воскликнул один из заговорщиков. Они обобрали тело и бросили в степи нагим и непогребенным, на съедение зверям.

Так кончил жизнь смелый авантюрист, человек несокрушимой энергии и широких замыслов, за которым навсегда останется слава основателя колонизации Верхней Канады и великой области Миссисипи».

Как легко заметит читатель, индейское предание не уклоняется существенно от исторической действительности.

ГЛАВА XXI

Во время моего выздоровления решилась судьба техасской экспедиции, о которой я вкратце сообщу читателям.

Под видом мирных торговцев, запасшись товарами на несколько сот долларов, чтобы скрыть свои действительные намерения — захватить мексиканцев врасплох во время перемирия, заключенного по случаю начавшихся переговоров, около пятисот человек собрались в Аустине для экспедиции.

Хотя всюду распространялись слухи об экспедиции, имевшей целью установить правильные торговые сношения, выступивший из Аустина отряд не слишком походил на нее. Люди запаслись мундирами, генералы, полковники и майоры гарцевали по всем направлениям, и отряд выступил из столицы Техаса с барабанным боем и распущенными знаменами.

Несколько почтенных европейцев, обманутых техасцами, присоединились к экспедиции, одни с целью научных исследований, другие желая познакомиться с новой и неизвестной страной; им не приходило в голову, что они имеют дело с шайкой мошенников, так как иного названия нельзя было дать этим грабителям.

Если при выступлении из Аустина отряд имел довольно приличный вид, то спустя несколько часов вся дисциплина была уже утрачена.

Хотя местность изобиловала дичью, которую убивали просто для развлечения, непредусмотрительность была так велика, что приходилось питаться соленой свининой и другими припасами. Сорок больших бочонков виски были опустошены в течение первых тридцати суток: по этому можно судить, какую картину пьянства и буйства представляла каждая стоянка.

В последние дни перехода через местность, обильную дичью, было убито более сотни буйволов; тем не менее на третий день после вступления в сухую северную пустыню припасов уже не оказалось, и пришлось резать усталых, истощенных лошадей.

Начались жестокие лишения, не поддающиеся описанию: вскоре все до такой степени ослабели и изнемогли, что полдюжины хорошо вооруженных и доброконных мексиканцев могли бы уничтожить весь отряд. Но и в этом бедственном состоянии, когда элементарнейший расчет заставлял искать дружбы индейцев, они не могли подавить своих воровских и разбойничьих наклонностей. Они напали на маленькую деревушку узко, воины и охотники которой были в отсутствии, и не удовольствовались тем, что забрали все съестное, которое могли найти, но подожгли хижины, перестреляли детей и ушли, когда от деревни оставалась только груда пепла.

Этот гнусный поступок решил судьбу экспедиции; она столько терпела от воинов узко и потеряла столько скальпов, что, встретившись с небольшим отрядом мексиканцев, поспешила сдаться в плен, чтобы избежать окончательного истребления.

Этой сдаче предшествовало следующее происшествие.

За день перед тем техасцы, терпевшие в последние две недели жестокие муки голода, неожиданно наткнулись на стадо овец в несколько тысяч голов, принадлежавшее мексиканскому правительству. По обыкновению, стадо находилось под присмотром семьи мексиканцев, жившей в небольшом крытом фургоне, в котором она передвигалась с места на место, по мере того как овцы съедали траву. В этой стране огромные стада пасутся под охраной немногих лиц, которым помогают собаки, приученные защищать и беречь стадо. Эти собаки не лают, не кусаются, но если овца отбилась от стада, тихонько берут ее за ухо и ведут к своим. Овца ничуть не боится собак да и не имеет к тому повода. Эти собаки представляют помесь ньюфаундлендов с сенбернарами; они большого роста и очень понятливы.

Техасцы могли бы, конечно, купить или выменять сотню овец (овца стоит шесть пенсов); но лишь только они заметили стадо, один из вождей воскликнул: «Мексиканская собственность, отличная добыча; вперед, ребята, и не давать пардона». Один из мексиканцев был убит; другие спаслись бегством; затем началась бойня, и техасцы не прекращали стрельбы, пока прерия не оказалась усеянной на протяжении нескольких миль трупами их жертв. Но эта великая победа не обошлась им даром, так как собаки отчаянно защищали вверенное их попечениям стадо; они не обратились в бегство, и прежде чем были перебиты, успели растерзать на клочки с полдюжины техасцев и жестоко искусали еще нескольких. Разумеется, вечером происходила оргия; опасности и утомление, лишения и бедствия были забыты, и авантюристы уже предвкушали предстоящий богатый грабеж. Но это был последний подвиг техасской экспедиции; мексиканцы не были обмануты; они догадались о ее действительных целях и выслали навстречу ей разведочные военные отряды. Спустя сутки после угощения бараниной один из этих отрядов численностью в сто человек встретился с экспедицией. Так как возбуждение предыдущего вечера испарилось, то техасцы, которых оставалось еще триста человек, подняли белый флаг и сдались без всяких условий этому маленькому мексиканскому отряду. Они были обезоружены и отведены в деревню Чико в ожидании распоряжения об их дальнейшей участи со стороны генерала Армиго, губернатора провинции.

Конечно, в небольшой деревушке, население которой состояло из сотни пастухов, нелегко было прокормить несколько сот голодных людей. Техасцы обвиняли потом мексиканское правительство в том, что оно морило их голодом в Чике, забывая, что каждый техасец получал такой же рацион, как мексиканский солдат. Разумеется, техасцы попытались вернуться к своей выдумке и утверждали, что они торговая экспедиция, ограбленная, отчасти истребленная индейцами; но, к несчастью, нападение на овец и убийство пастуха были удостоверены. Губернатор Армиго резонно возразил им, что если они торговцы, то повинны в убийстве; если же не торговцы, то военнопленные.

После утомительного четырехмесячного путешествия пленники прибыли в столицу Мексики, где немногие иностранцы, присоединившиеся к экспедиции, не зная ее назначения были немедленно отпущены на свободу; остальные же частью отправлены в рудники добывать металл, который им так хотелось приобрести, частью же переданы под надзор городской полиции, чтобы употребляться в качестве уличных чистильщиков.