Они созвали американцев, поселившихся в Монтерэ, и бывших самыми богатыми и самыми влиятельными из его обитателей, и спросили их, чего они требуют от правительства? «Уменьшения налогов», — отвечали те. На это было выражено согласие. Еще чего? Уменьшения пошлины на иностранные товары. Согласились и на это. Затем? Некоторых других привилегий и льгот. И это требование было удовлетворено.

Со своей стороны, мексиканские агенты требовали, чтобы в благодарность за это великодушие двое-трое простолюдинов были повешены для примера, а француз и двое его товарищей выданы правительству.

Честные американцы согласились на это, и таким образом, решили пожертвовать мною, оказавшим им такие услуги. Как раз в то время, когда переговоры между ними и агентами правительства завершились дружелюбным соглашением, я прибыл с Габриэлем и Рохом в миссию Сан-Франциско. Услыхав о моем приезде, они пригласили нас почтить их присутствием на обеде, устроенном в честь нашего успеха! Это было угощение Иуды. Мы были схвачены все трое и выданы мексиканским агентам. Связанные по рукам и по ногам, под конвоем тридцати человек, мы были на следующее утро отправлены через пустыни и прерии Соноры в мексиканскую столицу, где нас ожидала виселица.

Такова была благодарность со стороны людей, призвавших нас на помощь. Таков был первый урок, данный мне цивилизованной жизнью.

ГЛАВА XV

Наш конвой находился под командой двух отъявленных негодяев — Иоахима Техада и Луиса Ортица. Они, очевидно, ожидали великих милостей за благополучную доставку наших особ мексиканскому правительству и каждый день напоминали нам, что нам предстоит отправиться на виселицу немедленно по прибытии.

Наш путь лежал через пустыни центральной Соноры к берегам Рио-Гранде, и наши конвоиры так боялись встречи с партией апачей, что шли окольными тропами и горными проходами, где мы не только изнемогали от усталости, но и рисковали умереть с голода.

Только на шестьдесят четвертый день мы переправились через Рио-Гранде у Кристобаля, и нам все еще предстоял долгий путь. Это промедление, вызванное трусостью наших провожатых, послужило к нашему избавлению. Оставив Кристобаль, мы направились дальше по болотам, но шли всего день, когда военный клич достиг наших ушей, и минуту спустя мы были окружены сотней апачей, которые приветствовали нас тучей стрел.

Наши мексиканские конвоиры бросились наземь и молили о пощаде, обещая выкуп. Я же ответил на военный клич апачей, заявив им, что я и мои товарищи — их друзья, и потребовал их помощи и защиты, которая и была нам немедленно оказана. Нас тотчас развязали и освободили.

Нет надобности говорить, что мы были очень довольны этой переменой в положении вещей, так как не сомневались, что если бы нашим провожатым удалось доставить нас по назначению, мы были бы повешены или умерли в темнице. Но если перемена была приятна для нас, то никак не для Иоахима Техада и Луиса Ортица.

Эти бездельники, забавлявшиеся, напоминая нам об ожидающей нас позорной казни, превратились теперь в наших покорнейших слуг, чистили для нас своих мулов, держали нам стремя и умоляли нас вступиться за них перед апачами. Подобные негодяи не заслуживали доброго отношения с нашей стороны, поэтому мы ничего не сказали ни за, ни против них, предоставив апачам поступать с ними как знают. Спустя неделю после нашего освобождения апачи разделились на две партии, одна направилась домой с захваченной добычей, другая к границам Техаса.

Я уже говорил, что шошоны, аррапаги и апачи заключили союз, команчам же мы еще не сделали предложения, так как они жили слишком далеко от нас. Но присоединение их к союзу всегда занимало меня, и теперь я решил отправиться к ним, чтобы завершить свое предприятие.

Страна к востоку от Рио-Гранде бесплодная, сухая пустыня, где нельзя достать воды. Я не думаю, чтобы какой-нибудь индеец проникал в нее дальше окраин; в самом деле, уже из того, что они утверждают, будто она населена духами и демонами, ясно, что они не бывали в ней.

Поэтому, чтобы попасть к команчам, нам было необходимо следовать вдоль Рио-Гранде до Президио Рио-Гранде, принадлежащего мексиканцам, а оттуда к Сан-Антонио-де-Беяр, крайнему западному пункту Техаса, и далее через Техас, в область команчей. Я решил поэтому присоединиться к той партии апачей, которая направлялась в Техас.

Во время этой экскурсии апачи захватили много лошадей и оружия у партии торговцев, захваченной ими близ Чигуагуа, и со свойственной им щедростью снабдили нас конями, седлами, оружием, одеялами и одеждой. Благодаря их щедрости, мы легко могли сойти за торговцев, возвращающихся из экспедиции, в случае встречи с мексиканцами.

Мы простились с великодушными вождями, возвращавшимися домой. Иоахим Техада и Луис Ортиц, так же как и остальной конвой, были уведены ими в плен; что с ними сталось затем, мне неизвестно. Мы отправились с другой партией индейцев; когда же миновали Президио дель-Рио-Гранде, сильный мексиканский форт, то простились с ними и, присоединившись к партии контрабандистов, направились в Техас. Спустя десять дней мы были в Сан-Антонио-де-Беяр и могли считать себя в безопасности, так как уже находились за пределами мексиканской территории.

Сан-Антонио-де-Беяр хорошенький городок на берегу тихой реки Сан-Антонио, в восхитительном климате, окруженный садами и плантациями. Когда-то в нем насчитывалось пятнадцать тысяч жителей, но непрерывные перевороты, войны, разбои, грабежи, необеспеченность жизни сильно уменьшили его население как и повсюду в Техасе, особенно со времени его отделения от Мексики.

Этой области не повезло по части населения. Она могла бы быть богатой и значительной, если бы не служила с самого начала прибежищем воров, негодяев, всякого рода бродяг и преступников, не смевших оставаться в Соединенных Штатах. Так сложился характер населения, лишенного элементарной честности и добропорядочности, за которым установилась прочная и вполне заслуженная репутация «техасских воров». Позднее слухи о естественных богатствах области вызвали наплыв более порядочной публики из Соединенных Штатов, Германии, Англии, но эти новые поселенцы не могли ужиться среди воров и разбойников, способных на всякое черное дело, и выселились в Мексику, Южные Штаты и другие области, где жизнь и собственность более обеспечены. Так, из Сан-Антонио выселились до восьми тысяч душ, которых заменили несколько сотен пьяниц, воров и разбойников. То же произошло и в других городах Техаса.

Чтобы дать понятие о степени обеспеченности жизни и собственности, замечу, что эта область кишит шайками грабителей, подстерегающих купцов и путешественников. Очень обыкновении случаи ограбления домов, причем женщины насилуются, а затем все обитатели вырезываются негодяями, которые, чтобы замести следы, переодеваются индейцами.

Другим серьезным злом, вытекающим из этого состояния страны, является отношение индейцев, которые вначале отнеслись к техасцам радушно, но вскоре стали их смертельными врагами. Причина этого будет понятна читателю, если я расскажу случай, характеризующий отношение белых к индейцам.

После нескольких столкновений с команчами, в которых перевес всегда оставался на стороне последних, техасцы решили предложить им союз. Были отправлены послы, пригласившие их вождей на совет в Сан-Антонио, где представители Техаса должны были принять их и договориться относительно условий вечного мира. Сами не способные к измене, храбрые команчи не могли заподозрить в ней других; в назначенное время сорок главных вождей явились в город и, оставив лошадей на площади, вошли в дом совета. Они явились безоружными; в их длинных, развевающихся волосах сверкали золотые и серебряные украшения; на них были плащи из тонкой мексиканской материи, стоящие от пятидесяти до полутораста долларов штука. Седла и уздечки на дорогих превосходных конях были роскошно изукрашены золотом и серебром. Такое богатство разнуздало самые низменные инстинкты техасцев, которые решили во что бы то ни стало завладеть ценной добычей. Пока вожди рассуждали о мире и дружбе, несколько сотен техасских негодяев ворвались в залу совета и начали резню. Команчские вожди были убиты, за исключением одного, которому удалось спастись; но хотя команчи были безоружны, они дорого продали свою жизнь: восемнадцать трупов техасцев были найдены на месте бойни.

Понятно, что это и другие подобные же происшествия вызвали неумолимую вражду со стороны индейцев, — вражду, которая, к сожалению, распространилась на белых вообще.

Это отсутствие честности и разбойничьи нравы населения помешали развитию техасской торговли. При других условиях Западный Техас, в силу своего географического положения, мог бы играть важную роль в коммерческом отношении. Из Президио дель-Рио-Гранде ведет превосходная дорога в Сан-Антонио-де-Беяр; к югу от Сан-Антонио лежит Чигуагуа, так что ближайший и удобнейший сухопутный путь из Соединенных Штатов в центральную Мексику проходит через Сан-Антонио. Если бы этот путь был очищен от разбойничьих шаек, торговля могла бы развиться в широких размерах.

Но при существующих обстоятельствах она оказывается почти невозможной. Индейцы, ожесточенные против белых, подстерегают и грабят торговые караваны; те, которым удается ускользнуть от индейцев, попадают в руки техасских разбойников; наконец, если торговец благополучно избежит тех и других, он рискует быть обманутым и ограбленным так называемыми техасскими купцами.

Современное положение Техаса является, таким образом, как нельзя более ярким доказательством той истины, что честность есть лучшая политика.

ГЛАВА XVI

К счастью для меня и моих спутников, в Сан-Антонио нашлись еще несколько порядочных людей. Это были полковник Сегин и гг. Новарро, старший и младший, мексиканские джентльмены, либеральных взглядов и честные по натуре, оставшиеся в Техасе после его отпадения от Мексики, вследствие незнакомства с нравами его населения. Как люди с высшим общественным положением они не только лишились из-за этого поступка прав мексиканских граждан, но и навлекли на себя ненависть и вражду мексиканского правительства.

Позднее они увидели свою ошибку, но исправить ее было уже поздно; кроме того, гордость и, может быть, ложно направленное чувство чести не позволяло им удалиться в Мексику, хотя здесь они были лишены всяких уз, делающих жизнь приятной и отрадной. Но их огорчения не повлияли на их безграничное радушие: в их доме мы чувствовали себя, как в своей семье. С техасцами мы не сближались и даже вовсе не вступали в соприкосновение, исключая один случай, когда Рох поколотил двоих негодяев, обижавших старика-индейца.

Полковник Сегин навел справки относительно местонахождения команчей, и мы вскоре узнали, что они находятся в настоящее время в своей большой деревне, у подошвы Зеленых Гор, на южной развилине Рио-Роксо.

Мы немедленно приготовились к отъезду, и так как наш путь лежал через Аустин, столицу Техаса, то наши любезные хозяева заставили нас принять от них пятьсот долларов под тем предлогом, что ни один техасец не даст нам даром даже стакана воды; кроме того, возможно, что путешествуя среди этих милых людей, мы окажемся в один прекрасный день без седел, без одеял или даже без лошадей.

Их первое предсказание вполне подтвердилось. В шести милях от Аустина мы остановились на ферме достопочтенного судьи Уэбба и попросили позволения напоить наших лошадей, так как проехали сорок миль в жаркую погоду, не встречая воды. Достопочтенный судья начисто отказал, хотя у него был прекрасный колодец и большой пруд, огороженный забором; впрочем, его жена, соображая, быть может, что ей не мешает пополнить запас кофе или соли, вступила в оживленную беседу со своей худшей половиной, и, в конце концов, уважаемая чета достопочтенных согласилась продать нам воду по двадцать пять центов ведро.

Когда мы слезли с коней, явились дочери; заметив у нас шелковые шарфы и кое-какие драгоценности, они пожирали нас глазами, и одна из них заявила своему папе, что гостеприимному джентльмену следовало бы пригласить нас в дом. Тем временем, мы снова уселись на лошадей, готовые тронуться в путь. Рох был возмущен низостью этого субъекта, содравшего с нас семьдесят пять центов за воду и вздумавшего затем приглашать в гости. Мы отказались от приглашения, а Рох назвал его старым мошенником, не стыдящимся брать деньги за то, в чем даже дикарь не отказал бы своему злейшему врагу. Затем мы тронули коней и направились к Аустину, не обращая внимания на бешенство достопочтенного.

В Аустине мы имели случай наглядеться на техасцев в их натуральном виде. В этом городе три гостиницы, и каждый вечер, после пяти часов, они наполнялись посетителями, в числе которых были президент техасской республики, секретари, судьи, министры и члены конгресса; вся эта публика напивалась до положения риз, буйствовала и ссорилась, причем не проходило ночи, когда бы не оказалось четырех или пяти человек зарезанных или застреленных. Это безобразие продолжалось большую часть ночи, так что в десять часов утра все еще были в постелях. К этому времени в городе водворялась такая тишина, что однажды в восемь часов утра я убил прекрасного козла, спокойно щипавшего траву у ворот Капитолия. Странно, что эта столица Техаса находится на самой северной границе штата. Индейцы часто врываются в город и снимают скальпы в десяти шагах от Капитолия.

В Аустине мы познакомились со стариком Кастро, вождем индейцев-лепанов, отпрыска племени команчей. Это прекрасно воспитанный джентльмен, получивший общее и военное образование сначала в Мексике, потом в Испании. Он путешествовал по Франции, Англии и Германии и хорошо знаком с Европой. Он говорит и пишет на шести языках и относится к техасцам с глубочайшим презрением.

Кастро отправлялся в одном направлении с нами, к своему племени, которое охотилось на буйволов в нескольких днях пути к северу. Он обещал оказать покровительство и защиту двум иностранным джентльменам, желавшим познакомиться с прериями. Мы отправились все вместе и были очень довольны этим прибавлением к нашей компании.

В первый день мы ехали по старой испанской дороге, среди холмистых прерий, орошаемых там и сям светлыми потоками, по берегам которых росли великолепные дубы. В пятнадцати милях от Аустина находится замечательное место, на котором незадолго перед тем один полоумный спекулянт задумал основать город. Он купил огромную площадь земли, составил прекрасно разрисованные планы, и вскоре на бумаге появился один из самых крупных и благоустроенных городов в мире. Тут были школы и общественные сады, банки, трактиры, кабачки и прекрасные бульвары. Вряд ли нужно пояснять, что этот строитель городов был янки, рассчитывавший нажить миллион на продаже городских участков. Город (будущий) был назван Афинами, и дуралей так слепо верил в успех своего предприятия, что построил там для себя большой и дорого стоивший дом. Однажды, когда он с тремя или четырьмя неграми занимался рытьем колодца, на них напала шайка янки-воров, думавших, что у него есть деньги. Бедняга бежал из своего любезного города и больше не возвращался. Дом стоит в том виде, как он его оставил. Я видел даже подле колодца заступ и кирки, брошенные во время нападения. Таким образом, современные Афины отцвели, не успев расцвести, что весьма жаль, так как афинские мудрецы и законодатели были бы не лишними в Техасе.

Однажды рано утром нас разбудил глухой рев, раздававшийся в степи. Кастро вскочил, и скоро мы услышали желанную весть: буйволы! На равнине виднелось множество черных движущихся пятен, которые увеличивались в объеме по мере нашего приближения. Вскоре мы могли ясно различить темные, плотные колонны косматых животных, двигавшиеся по прерии, сливаясь с горизонтом. Последовала оживленная сцена. Буйволы, испуганные нашими выстрелами, разорвали ряды и рассеялись по всем направлениям.

Мы убили десять буйволов и семь жирных телят и вечером расположились на ночлег у небольшой речки и состряпали великолепный ужин из буйволовых горбов и языков, двух хороших вещей, которыми можно пользоваться только в диких прериях. На другой день, на закате солнца, нас навестил огромный табун мустангов (диких лошадей). Мы заметили их, когда они поднимались на холм, и приняли было за враждебных индейцев; но удовлетворив свое любопытство, весь табун сделал поворот с правильностью хорошо дисциплинированного эскадрона и спустя несколько мгновений исчез из вида.

Много странных историй рассказывают трапперы и охотники об одинокой белой лошади, которую не раз встречали поблизости от Кросс-Тимберс и Ред-Рейвер. Никакой скакун не может угнаться за нею. Огромные суммы денег не раз обещались в награду тому, кто поймает ее, и многие пытались сделать это, но безуспешно. Благородное животное до сих пор носится в родных степях, одинокое и неуловимое.

Нам часто попадался горный козел, животное, напоминающее как оленя, так и обыкновенного козла, но с гораздо более вкусным мясом. Оно отличается грациозной формой, длинными ногами и необыкновенной быстротой. Одно из них, которому я перебил пулей переднюю ногу, спаслось от нашей быстрейшей лошади (лошади Кастро) после погони, длившейся почти полчаса. Горный козел водится на высотах Скалистых Гор, а также по берегам Бразо и Колорадо. При крайней боязливости он однако чрезвычайно любопытен, и благодаря этому его легко подманить на расстояние ружейного выстрела, спрятавшись за деревом и махая белым или красным платком.

Часто также нас навещали ночью гремучие змеи, которым очень нравились наши мягкие, теплые одеяла. Это были, конечно, неприятные посетители, однако не самые неприятные; были и другие, которых мы боялись еще больше; из них всех отвратительнее и страшнее, на мой взгляд, степной тарантул, огромный паук, величиной с куриное яйцо, мохнатый как медведь с крошечными злыми глазками и маленькими острыми зубами.

Однажды вечером мы расположились у ручья в двух милях от Бразо. Фицжеральд, один из наших спутников-иностранцев, отправился поискать хворосту, которого не оказалось под рукой. У него была маленькая степная лошадка, и он имел неосторожность привязать к ее хвосту небольшое деревцо, срубленное им для костра. Лошадь, разумеется, рассердилась и бешено помчалась к лагерю, поднимая клубы пыли. Увидев это, наши лошади тоже стали обнаруживать признаки ужаса. К счастью, мы успели вовремя привязать их, иначе, только бы мы их и видели.

Одно из замечательных явлений степи — могущественное действие страха не только на буйволов и мустангов, но и на домашних лошадей и рогатый скот. Известны случаи, когда быки под влиянием «эстампеде», или внезапного испуга, пробегали сорок миль, не останавливаясь, пока не падали наземь от истощения. Техасская экспедиция на путь в Санта-Фе потеряла однажды девяносто четыре лошади по милости эстампеде. Надо сказать, что вряд ли найдется более величественное зрелище, чем огромное стадо скота, охваченное паническим страхом. Старые, ослабевшие от возраста и утомления быки мчатся с такой же быстротой как молодые. Когда они охвачены этим необъяснимым ужасом, их силы точно возрождаются; вытянув головы и хвосты, с выражением безумного страха в глазах, они несутся по прямой линии вперед. Земля дрожит под их ногами, ничто не остановит их — деревья, овраги, озера, речки — они все преодолевают, пока природа не откажется служить и земля не покроется их телами.

Продолжая наш путь, мы встретили минеральные источники богатые серой и железом. Нам попались также страшно изуродованные трупы пятерых белых людей, вероятно, охотников, убитых техасскими разбойниками. Под вечер этого дня мы наткнулись на следы большого отряда индейцев, направлявшиеся к реке Бразо. Мы двинулись по этому следу и скоро нагнали племя лепанов, вождем которых был старик Кастро.

ГЛАВА XVII

Лепаны тоже двигались к северу, и в течение нескольких дней мы путешествовали вместе с ними вдоль западной окраины Кросс-Тимберс — так называется пояс дремучих и почти непроходимых лесов, окаймляющий на востоке техасские прерии на протяжении многих сотен миль. Ширина его колеблется от семидесяти до ста миль. Здесь растут громадные дубы и орешники, но общий вид страны чахлый, угрюмый и дикий. Эти леса изобилуют оленями и медведями, иногда и буйволы, преследуемые индейцами в прериях, укрываются в их чаще. В дуплах деревьев попадаются ульи диких пчел, мед которых служит лакомством для пионеров, селящихся на опушке.

Наконец, мы расстались с лепанами и нашими белыми друзьями, которые не прочь были бы проводить нас до встречи с команчами, если бы от них можно было вернуться в цивилизованные страны по безопасной дороге. Но так как это было невозможно, то Рох, Габриэль и я пустились в дальнейший путь одни.

В течение двух или трех дней мы ехали вдоль опушки леса, не пытаясь проникнуть в глубь его, так как густые кусты и колючий терновник делали это невозможным. Два или три раза мы заметили на холмах вдали дым и огни, но не могли решить, какие индейцы расположились там лагерем.

Оставив опушку, мы направились к западу и когда проехали миль десять, к нашему обществу присоединилась собака самой жалкой наружности. За ней вскоре последовали еще две, такие же тощие и слабые. Это, очевидно, были индейские собаки волчьей породы, жалкие, изнуренные животные с выдающимися ребрами, с пересохшими, высунутыми языками, указывавшими на недостаток воды в этих ужасных областях. Мы сами уже целые сутки не видали капли воды, и наши лошади совсем изнемогали.

Мы медленно спускались с холма, когда мимо нас промчался в десяти шагах буйвол, преследуемый индейцем племени тонквева (свирепое племя) на маленькой степной лошадке, изящные формы которой привели нас в восторг. Дикарь был вооружен длинным копьем, на нем был нарядный плащ из оленьей шкуры, его длинные волосы развевались по ветру.

За ним последовал второй индеец, но оба они были так заняты охотой, что не заметили нас, хотя я окликнул последнего.

На другой день мы повстречались с партией индейцев узко, тоже отрасли команчей или апачей, еще не описанных ни одним путешественником. Все они сидели на прекрасных крупных конях, очевидно, незадолго перед тем купленных в мексиканских поселениях, так как у некоторых еще оставались подковы на ногах. Они немедленно предложили нам воды и пищи и дали свежих лошадей, так как наши едва волочили ноги.

Мы остановились с ними на ночлег в прекрасном местечке, где наши кони несколько оправились.

Утром мы отправились дальше и прибыли в деревню узко, расположенную на берегу светлого и холодного потока, в романтической долине, с разбросанными там и сям группами деревьев, придававших разнообразие ландшафту, не скрывая его красоты. Деревню окружали обширные плантации маиса и дынь; за ними виднелись многочисленные стада рогатого скота и овец и табуны лошадей, пасшиеся по долине; женщины занимались сушкой буйволового мяса. В этой гостеприимной деревне мы оставались десять дней, и наши лошади совершенно оправились от утомления.

Это племя, несомненно, превосходит в отношении цивилизации и комфорта все остальные племена индейцев, не исключая шошонов. Вигвамы узко хорошей постройки и образуют длинные и правильные улицы. Их деревни никому не известны, кроме немногих трапперов и охотников, которые в благодарность за гостеприимство строго хранят их тайну. Охотники и воины часто путешествуют в отдаленные поселения янки и американцев, чтобы достать семян, так как они питают пристрастие к земледелию. Они возделывают табак; вообще, насколько мне известно, это единственное племя индейцев, серьезно занимающихся земледелием, что не мешает им быть сильным и воинственным народом.

Подобно апачам и команчам, узко почти не слезают с лошадей; они превосходят оба эти племени ростом и физической силой, а также и смышленостью. Несколько лет тому назад триста техасцев под начальством генерала Смита, повстречались с такой же партией узко, охотившихся к востоку от Кросс-Тимберс. У индейцев было много прекрасных лошадей, огромный запас кож и сушеного мяса, и техасцы решили отнять у них эту добычу, воображая, что это очень просто сделать. Но они горько ошиблись; их нападение закончилось тем, что почти все они были изрублены; и кости двухсот сорока техасцев до сих пор белеют в степи как памятник их грабительских наклонностей и мужества узко.

Как ни радушен был прием, который мы встретили у этого приветливого народа, но мы не могли оставаться с ними дольше и снова пустились в наше трудное и утомительное путешествие. Первый день был чрезвычайно сырой и туманный; волки завывали в пяти шагах от нас, но в восемь часов взошло солнце и рассеяло туман и волков.

Мы держались прежнего направления. Проехав пятнадцать миль, встретили странную местность, какой нам еще не случалось видеть. К северу и к югу, насколько хватит глаз, тянулась песчаная равнина, заросшая карликовыми дубами в два-три фута высотой. Через эту пустыню нам предстояло проехать, хотя наши кони по колена утопали в песке; ночь наступила раньше, чем переезд кончился, и мы почти изнемогали от усталости. Как бы то ни было, нам удалось добраться до чистого и холодного ручья, на противоположном берегу которого степь недавно была выжжена и оделась молодой, свежей травой; здесь мы расположились на ночлег.

Утром мы тронулись дальше и стали подниматься на высокую горную гряду в самом веселом настроении духа, не подозревая, что вскоре нам предстояло сыграть роль в ужасной трагедии. Местность перед нами была крайне неровная, скалистая, мы подвигались с трудом, перебираясь через равнины, делая круги, возвращаясь назад, натыкаясь то на отвесную скалу, то в бездонную пропасть, и остановились на ночлег всего на пятнадцати милях от нашей утренней стоянки. По дороге мы набрали много диких слив, которые освежили нас после утомительного пути.

На следующее утро, проплутав до полудня среди холмов, мы выбрались на прекрасное плоскогорье, заросшее лесом.

Продолжая путь утром, мы видели перед собою только вереницу крутых и утесистых холмов, громоздившихся один на другой. Когда мы добрались до вершины самого высокого из этих холмов, перед нами внезапно открылась прекрасная плодородная равнина. Область между Кросс-Тимберс и Скалистыми Горами поднимается ступенями, если можно так выразиться. Путешественник, направляющийся на запад, встречает через каждые пятьдесят-шестьдесят миль гряду высоких холмов; поднимаясь на нее, он ожидает найти спуск на противоположной стороне, но в большинстве случаев, взобравшись на вершину, находит ровную плодородную прерию.

Мы остановились часа на два, поднявшись на это прекрасное плоскогорье, чтобы дать вздохнуть коням после утомительного подъема и отдохнуть самим. Там и сям попадались небольшие колонии луговых собак (сурков); мы убили с полдюжины этих животных на обед.

Под вечер мы поехали дальше, а после заката солнца остановились на берегу светлого потока. В последние дни нашего путешествия мы заметили вдали вершины трех или четырех высоких гор; мы узнали их по описанию узко.

Рано утром нас разбудило пение и щебетание бесчисленных птиц в кустах по берегам потока. Пришлось однако, расстаться с этим приятным концертом и отправиться дальше. Целый день мы ехали по ровной местности и до наступления темноты сделали тридцать пять миль. Горы, вершины которых мы заметили накануне, были теперь ясно видны и соответствовали тем, которые, по описанию узко, находились по соседству с Красной рекой.

Теперь мы были близко от цели наших странствий. Поужинали мы очень скудно и видели во сне бобровые хвосты и буйволовые горбы и языки. На другой день мы перебрались через русло потока, который, очевидно, превращался в широкую реку в дождливое время года. Теперь в нем было немного воды и такой соленой, что не только мы, но и наши лошади не могли пить ее.

К ночи мы приехали на берег потока, воды которого струились по золотистому песку с севера на юг, тогда как влево от нас, милях в шести, тянулась гряда холмов, о которой я уже упоминал; три вершины, возвышавшиеся над остальными, действительно, заслуживали названия гор. Мы перебрались через поток и расположились на другом берегу. Едва мы успели расседлать коней, как заметили большую партию краснокожих, в военном убранстве, с окровавленными скальпами на поясах, ясно показывавших, из какой экспедиции они возвращаются. Они расположились на противоположном берегу потока, за четверть мили от нас.

Ночь провели мы без сна и без еды, дрожа от холода, так как не решались развести огонь поблизости от наших соседей, и задолго до рассвета тронулись в путь. В полдень мы остановились перед глубоким и почти непереходимым ущельем. Пришлось провести остаток дня в попытках отыскать переход. Мы занимались этим до наступления темноты и ничего не ели, кроме диких слив и ягод. Невеселые мысли и мрачные предчувствия томили нас, когда мы улеглись спать, голодные и угнетенные неопределенностью нашего положения.

Ночь прошла спокойно; но на другое утро мы были возмущены отвратительной сценой, происшедшей в полумиле от нас. Партия тех самых индейцев, которых мы видели накануне вечером, зарезала несколько пленников, затем они были зажарены и съедены. Мы приросли к месту, дрожа от ужаса и отвращения; даже наши кони, по-видимому, чувствовали, что происходит нечто ужасное: они обнюхивали воздух, пряли ушами и дрожали всем телом. Габриэль подкрался к стоянке индейцев, а мы дожидались его в мучительной тревоге. Наконец он вернулся и сообщил, что зрение не обмануло нас. В живых оставалось еще девять пленных, которых, вероятно, ожидала та же участь: четверо команчей и пять мексиканок — две молоденькие девушки и три женщины.

Без сомнения, дикари возвращались после нападения на Сан-Мигуэль или Таос, два самых северных мексиканских поселений, близ Зеленых гор, куда направлялись и мы. Что нам было делать? Мы не могли вступить в сражение с каннибалами, которых было не менее сотни, не могли и уйти, предоставив мужчин и женщин нашего племени в жертву людоедам. Не зная, что предпринять, мы решили ждать, положившись на судьбу. После своего ужасного обеда дикари рассеялись по степи, не снимаясь, однако, с лагеря, где они оставили своих пленников под присмотром двенадцати молодых воинов.

Мы строили разные планы, но все они оказывались неисполнимыми. Наконец, счастье поблагоприятствовало нам. Несколько антилоп промчались по степи мимо лагеря; один великолепный самец направился в нашу сторону, и двое индейцев, оставленных на страже, погнались за нам. Наткнувшись на нас, они остановились, ошеломленные, найдя соседей там, где вовсе не ожидали их встретить. Мы не дали им опомниться, наши ножи и томагавки быстро и безмолвно совершили свою смертоносную работу, и, признаюсь, после той сцены, свидетелями которой мы были утром, мы не испытывали угрызений совести. Мы бы истребили всю шайку, если б могли, так же спокойно, как гнездо змей.

За антилопами следовало небольшое стадо буйволов. Мы живо оседлали коней и привязали их к кустарникам, чтобы иметь под рукой на случай, если придется спасаться бегством. Мы заметили, что десятеро остальных индейцев, осмотрев пленных и убедившись, что они крепко связаны, погнались за буйволами. Им пришлось охотиться пешими, так как у шайки имелось всего десятка два лошадей, которые были уже взяты другими. Троих мы убили незаметно для остальных; а Габриэль снова пробрался в оставленный лагерь и освободил пленных.

Мексиканские женщины отказались бежать; они боялись, что их поймают и подвергнут пытке, и были уверены, что их не съедят, а уведут в вигвамы диких, принадлежавших к племени кайюгов. Они сказали, что тринадцать пленных индейцев были уже съедены. Команчи вооружились копьями, луками и стрелами, оставленными в лагере, и спустя час после появления буйволов из двенадцати индейцев остались в живых только двое, которые, заметив, наконец, убитых товарищей, издали военный клич, призывая своих.

В эту минуту степь наполнилась буйволами и охотниками; конные кайюги вернулись, гоня перед собою новое стадо. Времени терять было нечего, если мы хотели сохранить свои скальпы: мы отдали один из наших ножей (необходимая вещь в пустыне) команчам, изъявлявшим свою благодарность в самых пламенных выражениях, и предоставили их собственной ловкости и знанию местности. Мы не преувеличили их способностей, так как спустя несколько дней встретились с ними в их вигвамах.

Проскакав вдоль ущелья миль пятнадцать со всей быстротой, на какую были способны наши кони, мы встретили небольшую речку. Тут мы и лошади выпили невероятное количество воды, а затем продолжали путь, так как все еще не могли считать себя в безопасности. Проехав еще три или четыре мили, мы очутились у подошвы высокого гребня, на вершину которого вела извилистая тропинка, вероятно, проложенная индейцами. Тут мы снова были вознаграждены за трудный подъем, увидев перед собой совершенно ровную прерию, простиравшуюся насколько хватит глаз, причем ни единое деревцо не нарушало однообразия пейзажа.

Мы остановились на несколько минут дать вздохнуть лошадям и посмотреть, что происходит на равнине, лежащей теперь на тысячу футов под нами. На таком расстоянии мы могли только заметить, что там царило волнение, и решили, что самое благоразумное с нашей стороны — по возможности увеличить расстояние между нами и кайюгами. Нам некогда было пускаться в разговоры с освобожденными команчами, но все же мы успели узнать от них, что держимся надлежащего направления и находимся всего в нескольких днях пути от цели наших странствий.

Итак, мы продолжали путь и под вечер заметили в миле он нас большого медведя. Нам удалось окружить его и убить; затем Рох остался вырезать мясо, а мы с Габриэлем поехали вперед выбрать место для ночлега; но, проехав с полмили, остановились на краю зияющей пропасти или ущелья, футов в двести шириной и не менее шестисот глубиной. Мы направились вдоль обрыва, но, сделав еще милю или больше, решили, что сегодня поздно искать перехода, и расположились в небольшой котловине под группой кедров. Вскоре к нам присоединился и Рох, и мы отлично поужинали медвежатиной.

Огромное ущелье перед нами тянулось с севера на юг; на дне его бежал поток. На следующее утро мы двинулись к северу и, проехав несколько миль, встретили широкую буйволовую или индейскую тропу, направлявшуюся к юго-западу; дальше нам попалось еще несколько троп, все в том же направлении. Принужденные держаться на некотором расстоянии от ущелья, чтоб избегать боковых расселин и извилин, мы встретили около полудня широкую тропу, направлявшуюся прямо на запад. Отправившись по ней, мы достигли главного ущелья и убедились, что тропа вела к единственному месту, где можно было надеяться на переход. Действительно, в этом пункте сходились бесчисленные тропы со всех сторон, так что нам нужно было или решиться на переход, или продолжать путь еще Бог знает сколько времени.

Слезши с лошадей, мы заглянули в зияющую перед нами пропасть, и наше первое впечатление было, что переход невозможен. Что буйволы, мустанги и, вероятно, индейские лошади переходили здесь — было очевидно, так как по крутым и утесистым склонам ущелья извивалась тропинка; но наши три лошади не привыкли спускаться или карабкаться по обрывам и попятились, когда мы подвели их к краю пропасти.

После многих неудачных попыток я, наконец, заставил свою лошадь войти на тропинку; остальные последовали за ней. Местами надо было пробираться по узкому карнизу, где один неверный шаг грозил падением с головокружительной высоты; местами приходилось съезжать с почти отвесного обрыва. Лошадь Габриэля получила несколько ушибов, но после часового, утомительного спуска мы достигли дна без серьезных повреждений.

Здесь мы оставались два часа, чтобы дать отдохнуть лошадям и найти тропинку для подъема на противоположную сторону. Тропинка была найдена, и после тяжелых усилий нам удалось выбраться наверх, где мы снова очутились на гладкой и ровной прерии. Оглянувшись назад, я содрогнулся при виде ужасной пропасти и подумал, что наш благополучный переход истинное чудо. Но очень скоро я убедился, что этот подвиг был самым пустячным делом.

Дав отдохнуть лошадям, мы отправились дальше через сухую степь. Нигде не было видно ни дерева, ни кустика. Зеленый ковер коротенькой травы простирался вдоль, ничем не оживляемый.

Никогда в лесной глуши человек не чувствует себя таким одиноким, как в степи. Только степь с ее волнующимся океаном травы внушает путнику тоскливое чувство одиночества. Здесь он чувствует себя как бы вне мира; здесь ничто не говорит ему, что за ним или вокруг него есть страны, в которых живут и движутся миллионы подобных ему существ. Только в степи человек действительно чувствует, что он — один.

Мы ехали до солнечного заката, затем расположились на ночлег в небольшой котловине, где скопилась дождевая вода. Мустанги так же, как олени и антилопы, покинули эту часть прерии ввиду недостатка воды. Не выпади случайно дожди, мы, без сомнения, погибли бы, пробираясь через эту сухую степь, так как даже в ущельях здесь нет постоянных потоков, и только временно скопляется дождевая вода.

ГЛАВА XVIII

Наступило утро, ясное и безоблачное; солнце поднялось над горизонтом во всем своем великолепии. Оседлав коней, мы продолжали путь в северо-восточном направлении, но проехав не более шести миль, были внезапно остановлены ущельем, гораздо более глубоким, чем то, через которое мы с таким трудом перебрались накануне. Мы не подозревали о его существовании, пока не очутились на его краю, где перед нами открылось зрелище, более грандиозное, чем все, что нам случалось видеть до сих пор.

Глубина этой пропасти была не менее тысячи футов, ширина от трехсот до пятисот ярдов, и в том месте, где мы остановились, стены его спускались почти отвесно. Голова кружилась, когда мы смотрели вниз, заглядывая, как нам казалось, в самые недра земли. Внизу виднелись кое-где пятна зелени, и быстрый поток шумел и пенился по дну, то показываясь, то исчезая за высокими скалами.

На пути к ущелью мы пересекли много троп, тянувшихся в более западном направлении, чем то, которого мы держались. Мы были уверены, что все они сходятся в каком-нибудь пункте, у перехода через ущелье. Эта догадка оказалась правильной; проехав полчаса, мы выбрались на широкую дорогу, протоптанную индейцами, буйволами и мустангами. Она привела нас к спуску, который показался нам крайне опасным; но выбора не было. Моя лошадь снова двинулась впереди, а две другие последовали за ней. Раз вступив на узкую, извилистую тропинку, невозможно было вернуться обратно, и в конце концов наши лошади благополучно достигли дна.

Тяжелые камни срывались порой из-под наших ног во время этого головоломного спуска; они скатывались по крутому склону и с оглушительным треском падали на дно.

На дне мы нашли поток и романтическую лужайку с разбросанными на ней деревьями. Большая партия индейцев останавливалась здесь лагерем несколько дней тому назад: метки на деревьях и другие «знаки» свидетельствовали об их пребывании. Мы тоже провели здесь часа два, чтобы покормить лошадей и отдохнуть самим. Тропинка, ведшая наверх, на противоположной стороне, оказалась на небольшом расстоянии к югу от этой стоянки.

Проезжая по ущелью, мы удивлялись странной, фантастической работе дождевых вод. Местами возвышались вертикальные стены, местами колонны, арки, башни такой удивительной правильности, что трудно было поверить в их естественное происхождение. Воображение невольно переносило меня в Фивы, в Пальмиру, и мне казалось, что я вижу перед собою развалины этих древних городов.

Переход через это ущелье стоил нам большого труда. Нам пришлось нести в руках ружья и походные сумы, а в одном месте лошадь Роха, задев плечом за выдающуюся скалу, скатилась с высоты пятнадцати или двадцати футов. Мы думали, что она расшиблась насмерть, но, к удивлению, она поднялась как ни в чем не бывало, отряхнулась и снова принялась карабкаться, на этот раз более успешно. Она не потерпела ни малейшего повреждения.

До наступления темноты мы благополучно выбрались наверх, потратив пять или шесть часов на переход. Мы снова очутились на ровной степи и, отъехав на несколько сот ярдов от ущелья, потеряли его из вида. Общая ширина степи, по которой мы проехали, была не менее двухсот пятидесяти миль, и упомянутые выше ущелья служили каналами для стока воды в период дождей. Эта прерия, без сомнения, одна из самых обширных в мире, и величина ущелий соответствует ее размерам. Вечером мы остановились у небольшого пруда и расположились на ночь. К этому времени наша провизия пришла к концу, и мы начинали испытывать голод. На другой день мы продолжали наше путешествие, теперь уж не на шутку страдая от голода. В течение дня нам попадались небольшие стада антилоп, а под вечер мы заметили табун мустангов на холме в полумиле от нас. Они были очень робки, и хотя мы стреляли по ним, однако безуспешно. Втроем мы расположились подле бассейна, занимавшего акров двадцать, но очень мелкого. Стаи испанских караваек, мясо которых чрезвычайно вкусно, носились над нами и бродили по берегам. Будь у меня двуствольное ружье и запас дроби, мы могли бы настрелять их на ужин, но имея при себе только винтовку да лук и стрелы, я должен был отказаться от этого намерения, и мы улеглись спать на пустой желудок.