— Этот челнок, — сказал он, — принадлежал когда-то одному из ребят, убитых вместе с князем Серавалле. Мы спрятали его здесь шесть лет тому назад; мой друг заплатил за него двадцать долларов, ружье и шесть одеял. Посреди этого озера есть остров, где мы жили с ним и где можно скрываться несколько месяцев, не опасаясь ни индейцев, ни голода.

Мы уселись в челнок, оставив седла на берегу, в расчете вернуться за ними на другой день. Спустя час мы были на острове, который представлял собою, действительно, прелестный уголок. Он тоже был усеян развалинами; изящные обелиски возвышались в тени огромных деревьев, и нежный свет луны, озаряя развалившиеся башни, придавал этой картине характер итальянского ландшафта.

Чувствуя сильную усталость, мы улеглись и вскоре заснули, забыв в этом райском уголке опасности и тревоги дня. Наш хозяин, однако, проснулся гораздо раньше нас и еще до рассвета отправился на берег за седлами. Рох и я, вероятно, проспали бы до его возвращения, если б нас не разбудил выстрел, подхваченный тысячеголосым эхом. Мы провели час в томительном беспокойстве, пока, наконец, увидели Габриэля, плывшего к нам. Как бы то ни было, звук выстрела выдал наше убежище, и когда Габриэль подплывал к острову, на берегу появилась толпа наших разочарованных преследователей, ночевавших, по всей вероятности, где-нибудь поблизости. Я было начал бранить его за неосторожность, но, взглянув на лодку, сразу догадался, что с ним случилось такое же приключение, как со мною близ Санта-Фе. В челноке лежала шкура огромного пятнистого ягуара, а подле нее детеныш беззаботно играл с скальпировальным ножом, еще обагренным кровью его матери.

— Ничего не поделаешь, пришлось защищаться! — воскликнул Габриэль, выскакивая на берег. — Теперь красные черти знают, где мы находимся, но это им не принесет пользы. Глубина озера десять фатомов, и им не проплыть три мили под дулами наших ружей. Когда им надоест смотреть, как мы удим рыбу и слушать наш смех, они уберутся прочь, как обманувшиеся лисицы.

Так и вышло. Мы зарядили ружья, подплыли на восемьдесят ярдов к берегу, где стояли индейцы, и принялись удить рыбу, приглашая их принять участие в нашей забаве. Они страшно бесновались, называли нас всеми оскорбительными кличками, которые могло подсказать им бешенство: сквау, бледнолицыми собаками, трусами, ворами и проч. Наконец, однако, они удалились по направлению к реке, вероятно, не отказавшись еще от надежды захватить нас; но мы так мало боялись, что решили провести на острове несколько дней и хорошенько отдохнуть.

Когда, наконец, мы пустились в путь, Габриэлю и Роху пришлось оставить свои седла на острове, так как челнок был слишком мал, чтобы вместить и нас, и вещи. Эту потерю, впрочем, легко было возместить в поселке, а до тех пор седла не могли нам понадобиться. Мы весело плыли, делая сорок пять — пятьдесят миль в сутки; дичи было довольно, так как мы то и дело встречали оленя или буйвола, пивших воду, иногда не далее двадцати ярдов от нас.

Мы проплыли по реке Огден двести сорок миль, а затем вышли на берег и перетащили наш челнок на один из притоков Буонавентуры, в двухстах милях к северу от поселка. Спустя четверо суток мы высадились среди наших друзей-шошонов, которые встретили нас после девятимесячного отсутствия, почти с детской радостью. Через шесть дней после нашего прибытия наши кони переплыли через реку: верные животные тоже ускользнули от врагов и нашли дорогу к своим хозяевам в родные степи.

ГЛАВА XII

Во время моего продолжительного отсутствия и плена у аррапагов я часто думал о том, какие громадные выгоды доставило бы племенам шошонского происхождения заключение между ними союза, и чем более я размышлял об этом предмете, тем сильнее укреплялся в решении обратиться с этим предложением к нашим вождям, если мне удастся вернуться в поселок.

Численность этих племен была следующая: шошонов около 60 000, не считая горных племен, которых насчитывалось до 10 000; апачей около 40 000; аррапагов около 20 000; команчей и происходящих от них племен, по самому скромному подсчету, более 60 000. Так как все они говорили одним и тем же языком, имели одни и те же религиозные обряды, одинаковые нравы и обычаи, то мне казалось, что союз между ними не может представить никаких затруднений. Племя аррапагов всего чаще ссорилось с нами, зато они отделились от шошонов гораздо позднее других племен, и следовательно, были больше шошонами, чем апачи и команчи.

Вскоре по возвращении я попытался привести в исполнение мой план. Я пригласил всех вождей нашего племени на великий совет, и в августе 1839 года мы собрались перед поселком. После предварительных церемоний я обратился к ним с речью:

— Шошоны! Храбрые дети Великого Змея! У меня одно желание: сделать вас счастливыми, богатыми и могущественными. Я думаю об этом днем, я грежу об этом ночью. Наконец, у меня явились великие мысли — мысли внушенные мне Маниту. Выслушайте теперь слова Овато Ваниша; он молод, очень молод; кожа его — кожа бледнолицего, но сердце — сердце шошона!

Когда вы отказались обрабатывать землю, вы были правы, потому что это не в вашей природе — а природа человека не может меняться, как природа мотылька. Но вы и тогда понимали, какие средства могут доставить власть великому народу. Только богатство может поддерживать превосходство, обеспеченное храбростью. Богатство и храбрость создают силу, которую никто не может сломить, исключая великого Хозяина Жизни.

Шошоны знают это давно; они храбры, но у них нет богатства, и если они до сих пор сохраняют за собою превосходство, то лишь потому, что их враги страшатся силы и искусства их воинов. Но придет время, когда шошонам придется охранять свою землю, ночуя на ее границах, в готовности отражать врагов. Они будут слишком заняты войной, чтобы заниматься охотой и рыбной ловлей. Их сквау и дети станут голодать. И это зло уже началось. Много ли добычи получили вы от охоты и рыбной ловли в этом году? Ничего! Как только храбрые явились на охотничью территорию, им пришлось вернуться, чтобы защитить своих сквау и наказать своих врагов.

Почему бы шошонам не оградить себя от таких случайностей? Они не хотят сеять маис и разводить табак. Но есть другие средства приобрести силу и богатство. Я укажу их моему народу.

Шошоны воюют с кровами, потому что кровы плуты; с плоскоголовыми, потому что они жадны до наших буйволов; с омбиквами, потому что они крадут лошадей. Не будь этих племен, детям Великого Змея не пришлось бы воевать; их вигвамы были бы полны богатства, и они могли бы обменивать эти богатства на всевозможные хорошие вещи белых людей из отдаленных стран. Эти белые люди приходят к вачинангам (мексиканцам) и берут у них шкуры быков и шерсть овец. Они могли бы приходить к нам, если бы у нас было что предложить им. Но у нас есть шкуры тысяч буйволов; меха выдры и бобра; множество меди в наших горах и золота в наших реках.

Теперь выслушайте меня. Когда шошонский вождь ожидает нападения кровов, он созывает детей и племянников. Народ может сделать то же самое. У шошонов много храбрых братьев в южных степях; еще больше на границах с янки. Все они думают одинаково и говорят на языке своих предков; все они один и тот же народ. Разве не было бы хорошо и разумно иметь всех этих храбрых внуков и племянников своими соседями и союзниками вместо кровов, кайюзов и омбиквов? Да, это было бы хорошо. Кто бы решился пройти с севера через страну, населенную воинственными команчами, или с юга и от восхода солнца сквозь вигвамы апачей? У шошонов было бы тогда более тридцати тысяч воинов; они могли бы очистить всю страну от моря до гор, от северной реки (Колумбия) до городов Вачинангов. Тогда, если бы белые люди явились, как друзья и торговцы, мы приняли бы их дружелюбно; если бы они явились, как враги, мы бы посмеялись над ними и выгнали их, как собак. Вот мысли, которыми я хотел поделиться с шошонами.

Во время моего отсутствия я видел апачей и команчей. Это два великие народа. Пошлем к ним мудрых людей, которые пригласят их вернуться к их отцам. Пусть наши вожди предложат им лес, землю и воду. Я сказал.

Пока я говорил, глубокое молчание царило в собрании; но как только я сел и начал курить, последовало общее движение, показавшее мне, что речь моя произвела впечатление. Но поднялся старый главный вождь, и все затихло. Он сказал:

— Овато Ваниша говорил. Я слушал. Я имел странное видение, прекрасный сон. Мое сердце снова помолодело, мое тело стало легче, а мои глаза острее. Но я еще не могу видеть будущего; я должен молиться и поститься, я должен просить великого Хозяина Жизни наделить меня своей мудростью.

Я знаю команчей, я знаю апачей и аррапагов. Они наши дети; я знаю это. Команчи оставили нас давно, давно, но апачи и команчи еще не забыли охотничьих территорий, где родились их отцы. Когда я был еще молодым охотником, они с каждым снегом приносили подарки в жилище нашего Маниту. Это было задолго до того, как бледнолицые пришли к нам из-за гор. Листья на дубах восемьдесят раз вырастали и умирали с того времени. Это очень давно для человека, но для народа это вчера.

Они наши дети — хорошо, если б они были с нами заодно. Овато Ваниша говорил; он узнал много тайн от черных ряс (священников); он мудр. Но, как я уже сказал, краснокожие вожди должны просить мудрости у Великого Хозяина. Он научит нас, что хорошо и дурно.

При новой луне мы опять соберемся на совет. Я сказал.

Вожди разошлись приготовиться к посту и церемониям, а Габриэль, Рох, мой старый слуга и я стали совещаться о мерах к осуществлению моего предприятия. Слугу я отправил в Монтерэ, Габриэля в ближайшую деревню апачей, а сам с Рохом переселился до новолуния на рыболовную станцию, так как по индейским понятиям мне не следовало принимать участия в церемониях, чтоб не оказать влияния ни на кого из вождей.

В назначенный день мы снова собрались на месте, назначенном для совещания на берегу Буонавентуры. Вожди и старейшины племени были настроены на торжественный лад, явились даже люди темных дел (знахари) и хранители священных жилищ (жрецы) в профессиональных одеждах, чтобы придать больше веса совещанию. Встал один из жрецов, сделал рукою знак и сказал:

— Шошоны, наступило время, когда наш народ должен или подняться над всеми остальными, как горный орел над маленькими птичками, или пасть и исчезнуть с лица земли. Если б мы оставались в том же положении, в каком были раньше, чем бледнолицые явились из-за гор, нам было бы достаточно сердца шошона и его острых стрел, чтобы сокрушить наших врагов; но у бледнолицых двойное сердце и двойной язык; они друзья или враги, смотря по тому, чего требует их жажда богатства. Они ведут торг с шошонами, но они ведут торг и с кровами, и с омбиквами. Молодой вождь, Овато Ваниша, предложил нашему племени новый путь; он молод, но он получил свою мудрость от Черных Ряс, мудрейших людей. Я слышал, и наши старейшие вожди слышали, какими средствами думает он обеспечить наше превосходство; мы постились, мы молили Хозяина Жизни указать нам путь, которому мы должны следовать. Шошоны, мы живем в странное время! Ваш великий Маниту повелевает краснокожим слушаться бледнолицего и следовать за ним, чтобы победить или умереть. Я сказал! Вождь многих зим будет говорить теперь своим воинам и друзьям.

Шепот пробежал по собранию, видимо взволнованному этой политичной речью лица, на которое оно привыкло смотреть со страхом, как на истолкователя божественной воли. Старый вождь, говоривший уже в первом собрании, встал и заговорил дрожащим, но ясным голосом:

— Выслушайте мои слова, шошоны! Скоро я присоединюсь к своим отцам и дедам в блаженных странах, потому что я стар. Тогда Овато Ваниша будет предводительствовать нашими воинами, он будет председательствовать в советах, потому что за него два бога: Маниту бледнолицых и Маниту краснокожих.

Но прежде чем мои кости будут погребены у подошвы гор, я порадую свое сердце славой шошонов, которая скоро засияет. Слушайте мои слова! Давно уж некоторые из наших детей, не находя в наших охотничьих угодьях достаточно простора для своих стрел, покинули нас. Это были команчи, ныне могущественный народ. Команчи до сих пор сохранили сердце шошонов, язык шошонов. Овато Ваниша был у них; он говорит, что они друзья и не забыли о том, что они дети Великого Змея.

Много, много позднее еще некоторые из наших детей, услыхав о силе команчей, об их богатстве, об их прекрасной стране, тоже решились покинуть нас и удалились к югу. Это были апачи. Они храбры; они страшны для бледнолицых — для всех; и они тоже знают, кто были их отцы; их язык — наш язык, их Маниту — наш Маниту; их сердце часть нашего сердца; и никогда нож шошона не обагрялся кровью апача, никогда пояс апача не украшался скальпом шошона.

— Позднее еще некоторые из наших детей расстались с нами. Но в этот раз причиной ухода была ссора. Это аррапаги. Они сильны, и они наши враги, но они благородный народ. В моем вигваме двадцать их скальпов, у них много наших скальпов. Они сражаются при свете дня, копьем, луком и стрелами; они ненавидят предательство. Пусть они бунтовщики и непокорные дети, но все же они дети шошонов. Слыхал ли кто-нибудь, чтоб аррапаги выступали на военную тропу ночью? Никогда! Они не кровы, не омбиквы, не плоскоголовые. Они умеют давать смерть и принимать ее.

И вот Овато Ваниша, или его Маниту, предложил смелое дело. Я думал о нем, я говорил о нем с духами краснокожих; они говорят, что это дело хорошо, я говорю, что оно хорошо! Я вождь многих зим; я знаю, что хорошо, я знаю, что дурно. Шошоны, слушайте мои слова! Мой голос слаб, придвиньтесь ближе; слушайте мои слова, тише! Я слышу шепот в журчании вод, я слышу его в шорохе трав, я слышу его в ветре! Тише, это шепот Хозяина Жизни, тише!

Почтенный вождь умолк, как будто в забытьи, лицо его покраснело; он беседовал с невидимым духом. Молча с напряженным вниманием воины следили за конвульсиями его лица; наступило время, когда умы шошонов освободились от предрассудков и решались созерцать перспективу будущего владычества над западным американским материком. Старый вождь поднял руки и снова заговорил:

— Дети, потому что вы мои дети! Воины, потому что вы все храбры! Вожди, потому что вы все вожди! Я имел видение. Это была туча, а над нею стоял Маниту. Туча рассеялась, и я увидел великий народ, огромные города, пышные вигвамы, странные лодки, и великие полчища воинов, которых глаз не мог охватить. Это было в стране, простиравшейся от крайнего севера, где все лед, до крайнего юга, где все огонь! Потом я услышал громкий голос! Это не был военный клич, и не вопль бешенства врагов, и не стон пленника, привязанного к столбу; это был голос славы, называвшей имя шошонов — потому что все они были шошоны. Вот, что я слышал и вот что я видел, и когда видение исчезло, голос сказал мне: «Не теряй времени, старый вождь, день наступил. Скажи своим воинам: слушайтесь молодого бледнолицего. Великий Дух краснокожего вошел в его грудь и внушит ему слова, понятные шошону».

Я стар и слаб; я устал; встань, мой внук Овато Ваниша; говори с моими воинами; сообщи им желания Великого Духа. Я сказал.

Вызванный таким образом, я вышел на то место, которое оставил старый вождь, и, в свою очередь, сказал:

— Шошоны, отцы, братья, воины, — я бледнолицый, но вам известно, что мое сердце — сердце шошона. Я молод, но я уже не ребенок. Еще недавно я был охотником; с того времени Маниту сделал меня воином и повел меня к чуждым и отдаленным племенам, где я узнал, что нужно сделать, чтобы шошоны стали великим народом. Слушайте мои слова, потому что у меня один язык; это язык моего сердца, а в сердце моем пребывает теперь Великий Дух. Не удивляйтесь, что я говорю теперь, как начальник, отдающий приказания; я только передаю вам приказания Маниту.

Двенадцать мудрейших шошонов должны отправиться к аррапагам. Пусть они возьмут с собой подарки; пусть они возьмут с собой десять сынов вождей, уже водивших воинов на военную тропу; десять молодых девушек, пленительных для взора, дочерей вождей, голоса которых нежны, как щебетание птиц в лесу. На великом совете аррапагов десять девушек будут предложены десяти великим вождям, а десять великих вождей предложат десять своих дочерей нашим десяти воинам; наши послы предложат заключить вечный мир, обменяться скальпами и скажут, что их отцы, шошоны, готовы протянуть руку своим храбрым детям. Наши лучшие охотничьи угодья будут их угодьями, они станут ловить рыбу в наших реках; они будут аррапаги шошоны, и мы шошоны аррапаги. Я уже послал к Вачинангам моего старого бледнолицего друга; вскоре к нам придет корабль с оружием, военными припасами и подарками для народа. Сам я отправлюсь с партией воинов в степи к команчам и к апачам.

Пусть теперь сквау приготовят прощальный обед и натрут зеленой краски; завтра я отправлюсь с пятьюдесятью молодыми воинами. Я сказал.

Совет кончился; последовала обычная церемония курения трубки и обмена рукопожатий со всеми, кто мог называться воином. На другое утро, пятьдесят великолепных лошадей в богатом убранстве, были выведены на луг перед местом собраний совета. Вскоре появились пятьдесят воинов в самых ярких одеждах, вооруженные копьем, луком и лассо, с ружьями за плечами. Затем собралось все племя, разделившись на две части; во главе одной стояли вожди, другой — молодые девушки. Начались танцы; старые воины воспевали подвиги былых дней в поучение молодым; молодые люди показывали свое искусство в военных упражнениях; а матери или сестры отправляющихся в путь раскрасили им лица зеленой и красной красками, указывавшими их миссию. Когда это было исполнено, все присутствующие соединились в прощальный хор, испрашивая у Маниту успеха нашему делу. Я дал знак; все мои воины вскочили на коней, и наш отряд, объехав дважды вокруг места собраний совета, умчался в степь.

Два дня спустя другая партия была отправлена к аррапагам.

ГЛАВА XIII

Между тем в Мексике переменилось правительство; новые люди явились у власти и, как водится, стали замещать своими друзьями приверженцев старого правительства.

Эта перемена отразилась и в Калифорнии; между прочим, и в Монтерэ. Старый генерал Морено под вымышленным предлогом получил отставку и был вызван в Мексику дать ответ по поводу взведенных на него тяжелых обвинений.

Новый губернатор, полумонах, полусолдат, проложивший себе дорогу убийствами, грабежами и низкой угодливостью перед высшими, вздумал править местным населением железной рукой. Монтерэйцы могут вытерпеть много, но под их наружной покорностью и беззаботностью таится искра, всегда способная разгореться ярким пламенем. К тому же иностранцы, поселившиеся в Монтерэ, пользовались многочисленными льготами и отнюдь не желали лишаться их; а так как они вообще были богаты, то пользовались известным влиянием на мексиканцев.

Первые же насилия со стороны нового губернатора вызвали возмущение: население поднялось как один человек и обезоружило гарнизон. Инсургенты заняли президио, а тиран спасся на английский корабль, шедший в Акапулько.

Как бы то ни было, монтерэйцы еще не хотели изменять мексиканскому правительству. Они требовали только правосудия и решили взять это дело в свои руки. Один из самых влиятельных граждан был единогласно выбран временным губернатором, пока прибудет новый, а затем они вернулись к своим развлечениям и беззаботной жизни, как будто ничего не случилось. Имя изгнанного губернатора было Фонсека; понимая, что только успех мог бы оправдать его, он решил не возвращаться в Мексико, а соединиться с пиратами, грабившими берега по соседству с Гватемалой, и попытаться завоевать Калифорнию своими силами. Ему удалось навербовать человек полтораста бродяг со всех концов света: беглых матросов, беглых каторжников и несколько десятков обитателей Сандвичевых островов, храбрых и отчаянных молодцов, подстрекаемых надеждою на грабеж. С этими силами Фонсека отправился в свою экспедицию.

Тем временем губернатор Соноры, узнав о восстании в Монтерэ, решил наказать мятежников, рассчитывая, что его рвение будет одобрено мексиканским правительством. Как раз в это время из Чигуагуа прибыли войска для усмирения восставших индейцев; губернатор лично принял над ними начальство и повел их в Калифорнию.

Теперь, оставив на время экс-губернатора Фонеску и губернатора Соноры, я вернусь к моему предприятию.

Габриэль, которого я послал в ближайшую деревню апачей, встретил большую партию на реке Колорадо и вместе с ними отправился на соединение со мной. Мы скоро встретились; апачи с удовольствием выслушали мое предложение; решено было, что сотня вождей и воинов отправится вместе со мной к шошонам заключить формальный договор с старейшинами племени. На обратном пути мы посетили аррапагов, которые уже столковались с нашими послами, приняли и выдали невест, что должно было упрочить ненарушимый союз. Что касается команчей, то ввиду дальнего расстояния и времени, необходимого для путешествия туда и обратно, я отложил посольство к ним до окончательного скрепления союза между тремя народами: шошонами, апачами и аррапагами. Аррапаги последовали примеру апачей, и сотня их воинов присоединилась к нам с целью посетить своих отцов шошонов и выкурить с ними трубку вечного мира.

Наш отряд состоял, таким образом, из двухсот пятидесяти человек, и для того, чтобы иметь достаточное количество дичи для прокормления такого количества людей, мы принуждены были отправиться кружным путем, по направлению к югу, придерживаясь степей, окаймляющих Буонавентуру. Добравшись до берегов этой реки, мы повстречались с партией в пятнадцать человек, среди которых оказались мои старые монтерэйские приятели. Они направлялись в поселок просить у меня помощи против сонорского губернатора, и так как индейцы ничего не имели против их предложения, то я воспользовался этим обстоятельством и отправился вместе с ними. Мой старый слуга находился в этой депутации, и я узнал от него обо всем.

Сонорский губернатор объявил, что он перепорет, как собак, и перевешает самую влиятельную часть населения Монтерэ, главным образом англо-саксонских поселенцев, имущество которых он конфискует в свою пользу. Если бы он сохранил эти планы при себе, то, вероятно, его предприятие увенчалось бы успехом, но монтерэйцы узнали о его намерениях прежде, чем он достиг границ Калифорнии.

Были посланы депутации в соседние города, и небольшой отряд решительных людей отправился занять горные проходы на пути губернатора. Тут они узнали, что его силы по крайней мере вдесятеро больше их, но тем не менее решили отстаивать свою независимость; вспомнив о дружбе со мною, а также о нерасположении индейцев к вачинангам или мексиканцам, отправили к нам посольство с просьбой о помощи, предлагая в виде вознаграждения часть своих богатств, состоявших из скота, оружия, военных припасов и других предметов, весьма ценимых индейцами.

Войско губернатора состояло из пятисот человек; из них двести солдат, а остальные разный сброд, жадный до добычи, но слишком трусливый, чтобы сражаться за нее. Решено было, что я со своими людьми, которые были на конях, спустимся на прерию и спрячемся в засаде. Монтерэйцы и их друзья отступят при появлении губернатора, как будто не решаясь оказать сопротивление. Когда же неприятель бросится в погоню за ними, мы ударим на него с тыла и опрокинем его.

Все произошло так, как мы предполагали. Всего нас было триста пятьдесят человек, действовавших согласно и рвавшихся в бой. Вскоре появился губернатор с своими героями.

Это была шумная и буйная ватага; но, несмотря на ее воинственный вид, нетрудно было заметить, что они побаиваются встречи с противниками; в самом деле, они остановились у подошвы холма, заметив на его верхушке несколько монтерэйцев, и выкинули белый флаг в знак того, что желают вступить в переговоры. Наши друзья притворились испуганными и поспешно отступили в прерию. Увидев это, наши противники чрезвычайно расхрабрились. Все они, конные и пешие, ринулись в погоню беспорядочной толпой и вскоре поравнялись с нами; мы издали военный клич и бросились в атаку.

Мы не сделали ни одного выстрела, не спустили ни одной стрелы и тем не менее одержали полную победу. Солдаты и бродяги побросали оружие и сдались без всякого сопротивления. Губернатор в надежде на быстроту своей лошади, попытался спастись бегством, но его трусость стоила ему жизни: лошадь его споткнулась, и он сломал себе шею. Так погибла единственная жертва этой кампании.

Мы отобрали у наших побежденных противников оружие и военные припасы, оставив им только по одному ружью на каждые десять человек и такое количество патронов, чтобы они не могли умереть с голода на обратном пути. Их предводитель был погребен на месте своей смерти, и этим закончилось его смехотворное предприятие.

Тем временем Фонсека плыл вдоль берега Калифорнии, но юго-восточный ветер помешал ему высадиться в Монтерэ и привел в бухту Сан-Франциско. Это очень богатый поселок, население которого состоит из потомков английских и американских купцов, наживших состояние тихоокеанской торговлей; его называют Yerba buena (хорошая трава), потому что он окружен на сотни миль лугами дикой люцерны.

Здесь Фонсека высадился с двумястами негодяев, таких же, как он сам, и его первым подвигом было разорение и грабеж этого городка. Обитатели, разумеется, разбежались во все стороны и, встретившись с нами, обещали индейцам половину ограбленного у них имущества, если они отберут его у разбойников. Я решил захватить негодяев на месте преступления и разделил свое маленькое войско на три отряда, поручив Габриэлю команду над апачами, с приказанием занять берег и уничтожить шлюпки, чтобы пираты не могли спастись на корабли. Аррапаги должны были занять прерии вокруг города и перехватывать тех, которые вздумают бежать внутрь страны. Третьим отрядом командовал я сам. Он состоял из пятидесяти хорошо вооруженных шошонов и пятидесяти четырех калифорнийцев.

Рано утром мы вступили в городок. Он превратился теперь в груду развалин, среди которых было разбито несколько палаток. Матросы и пираты были мертвецки пьяны и валялись повсюду, погруженные в глубокий сон. Сандвичане лежали толпою подле палаток. Тут же возвышалась груда ящиков, мешков, бочек: добыча грабителей. Мы, без сомнения, овладели бы разбойниками без всякого кровопролития, если бы лай собак не разбудил сандвичан, которые подняли тревогу, схватились за оружие и вступили в отчаянный бой с моим левым крылом, состоявшим из белых. Оно потерпело значительный урон и пришло в расстройство, когда я подоспел на помощь с своими шошонами, которые даже не разрядили ружей, а молча работали копьями и томагавками с такой быстротой, что через несколько минут в живых оставались лишь немногие раненые. Калифорнийцы, оправившись, схватили Фонсеку и убили многих пиратов, захваченных в состоянии опьянения. Немногие пытались бежать к берегу и спастись в лодках. Но апачи уже исполнили свое дело; маленькие лодки были вытащены на берег, большие потоплены. Бросившись на злополучных беглецов, они закололи их копьями, и наша победа была полной.

Пираты, остававшиеся на двух кораблях, заметив это, быстро ушли в море. Больше мы о них не слыхали. Фонсека, зная, какая участь его ожидает, проявил трусость и низость, равные его прежней жестокости. Он умолял о пощаде и пытался подкупить меня самыми пышными обещаниями; когда же убедился, что надежды на спасение нет, принялся ругаться и богохульствовать так неистово, что я приказал запереть его куда-нибудь. На следующее утро был избран суд из двадцати человек; Фонсека приговорен к смерти как изменник и пират и повешен вместе с оставшимися в живых садвичанами.

Наш отряд немного пострадал в начале дела: трое калифорнийцев были убиты, восемнадцать ранены; ранены также двое апачей. Из многих шошонов никто не получил даже царапины; аррапаги, оставшиеся в степи, присоединились к нам вскоре после битвы с несколькими скальпами.

Жители Сан-Франциско добросовестно исполнили свое обещание; возвращенная добыча была разделена на две равные части, и одна из них предложена индейцам, согласно условию. Перед нашим отъездом нам были предложены подарки и приняты с благодарностью, и конечно, индейцы увидели благоприятное предзнаменование в том, что их союз на первых же шагах ознаменовался такой успешной и выгодной экспедицией. Так как их услуги больше не требовались, то они отправились на север под предводительством Роха с целью исполнить свое первоначальное намерение и посетить шошонов. Я же остался в Сан-Франциско.

ГЛАВА XIV

До сих пор я жил в обществе индейцев и немногочисленных белых, усвоивших индейские нравы и обычаи. Я не имел понятия о цивилизованной жизни, так как видел ее только во время моего непродолжительного пребывания в Монтерэ, но из всех уголков мира этот городок мог дать мне наименее правильное понятие о цивилизованном человечестве. Я был, как все индейцы, еще не испытавшие вероломства белых, откровенен, доверчив и честен. Я знал, что могу положиться на моих шошонов, и думал, что тем более могу довериться христианам и цивилизованным людям. Читатель не удивится моей наивности, если припомнит, что мне было всего девятнадцать лет, и что я воспитывался у шошонов.

Мой юношеский пыл разгорался под влиянием успехов. Если бы я довольствовался закреплением союза между индейцами, то поступил бы разумно, но теперь мои планы заходили гораздо дальше. Последние события внушили мне мысль — сделать всю Калифорнию независимой, и моему честолюбию льстила надежда стать ее освободителем. Зная о богатых ресурсах этой территории, о непреодолимых препятствиях, которые делали невозможной отправку в нее значительной массы людей из центральной Мексики, я, чем больше думал об этом предприятии, тем больше убеждался в его осуществимости.

Я указывал калифорнийцам Сан-Франциско, что при существующих обстоятельствах они не в состоянии будут оказать сопротивление военной силе, которую правительство может прислать морем из Акапулько; я утверждал, что их властители, радуясь случаю ограбить их, отнесутся к ним беспощадно после всего происшедшего, и ставил им на вид, что если они объявят себя независимыми и откроют свои порты для иностранцев, то в короткое время станут достаточно богатыми и сильными, чтобы отразить всякое нападение. Я предложил также, ввиду отсутствия у них постоянного войска, явиться к ним на помощь с тысячей воинов. Они слушали меня внимательно и, по-видимому, одобряли мой план, но заявили, что дадут мне окончательный ответ только после совещания со своими соотечественниками в Монтерэ. Они дали мне слово, что примутся за дело немедленно, отправят послов в южные города и не заставят меня долго ждать ответа.

В ожидании их решения я поселился в одной из миссий на берегу залива, которой заведовали францисканские монахи. Тут я проводил время довольно приятно, так как добрые монахи умели пожить: погреба их были наполнены хорошими винами, сады возделывались превосходно, домашняя птица отличалась нежностью, а дичь приготовлялась мастерски. Если бы я пробыл здесь несколько месяцев, то наверное сам бы принял иноческий обет, так нравилась мне эта привольная, беззаботная жизнь; но калифорнийцы не теряли времени, и их послы скоро вернулись с условиями, на которых они соглашались принять мою помощь. События принимали серьезный оборот; отступление было для меня невозможно, и я приготовился действовать.

Простившись с моими благочестивыми и радушными хозяевами, я вернулся в наш поселок, чтобы приготовиться к драме, которая должна была привести некоторых из нас к власти или на эшафот.

Через шесть недель после моего отъезда из Сан-Франциско я снова выступил в поход, имея в виду сразиться с войсками, отправленными из Сан-Мигуэля и других пунктов. У меня было тысяча двести конных, хорошо вооруженных индейцев, но на этот раз шошоны значительно преобладали над нашими новыми союзниками. Их было восемьсот человек, разделенных на два отряда, дисциплина которых заслужила бы одобрение на любом европейском параде. Кроме них, под моим начальством было триста аррапагов и сотня апачей; сверх того, ко мне присоединились сто двадцать калифорнийцев из Монтерэ и Сан-Франциско.

Так как предстоящие нам действия должны были иметь более серьезный характер, чем две предыдущие стычки, то я внес некоторые изменения в наш порядок. Я принял непосредственное начальство над отрядом шошонов в двести пятьдесят человек и над мексиканской партией, при которой имелись четыре маленьких полевых орудия. Остальные индейцы были разделены на небольшие отряды по сто человек в каждом, под командой из собственных вождей. Габриэль, Рох и мой старый слуга, а также двое или трое толковых калифорнийцев оставались при мне в качестве адъютантов. Мы достигли прохода и увидели неприятеля, который расположился лагерем на равнине. Мы с своей стороны приготовились к бою; наша артиллерия была помещена на почти неприступной позиции в нескольких милях от того места, где мы уже разбили сонорского губернатора. Неприятельский отряд уступал нашему в численности, но состоял из хорошо дисциплинированных солдат и обладал более тяжелыми, чем наши, полевыми орудиями. Всего перед нами было 950 человек; в том числе 300 кавалеристов, а остальное легкая пехота и небольшой артиллерийский отряд.

Конечно, на холмистой позиции наша кавалерия не могла принести большой пользы; атаковать же неприятеля на равнине было слишком опасно ввиду превосходства его вооружения и дисциплины, которым мы могли противопоставить только шестьдесят ружей. Будь это в лесу, где индейцы могли бы укрываться за деревьями, я не поколебался бы напасть на них, но при данных обстоятельствах предпочел оставаться на нашей позиции и выжидать, пока какое-нибудь ошибочное движение или чересчур поспешная атака дадут нам возможность сокрушить их одним ударом.

Я играл теперь большую игру, и одушевление, до сих пор сопровождавшее мои действия, покинуло меня; я терзался тревогой и сомнениями; но отступать было поздно, к тому же я был слишком горд, чтобы не довести до конца начатого дела, хотя бы пришлось поплатиться жизнью.

Неприятельским отрядом командовал старый и опытный офицер по имени Мартинец, и, конечно, мы бы не справились с ним, если бы он не принадлежал к числу лиц, пользовавшихся доверием прежнего правительства, которые поэтому были теперь в немилости и под подозрением. Так как он был единственный способный офицер на Дальнем Западе, то пришлось по необходимости поручить ему начальство над этой экспедицией, но только номинальное: при нем состояли агенты правительства, считавшие своей обязанностью противодействовать всем его распоряжениям, в расчете присвоить себе лавры в случае победы и свалить на него вину в случае поражения; это были молодые люди, совершенно неопытные, но состоявшие в родстве с членами существующего правительства, чем и исчерпывались их заслуги.

Мне нетрудно было заметить, что у наших противников отсутствовало единство начальствования. Иногда в построении отряда обнаруживалось большое военное искусство, иногда же пехота оставалась открытой, а кавалерия проделывала бесполезные эволюции. Очевидно было, что там борются две власти, причем одна старается поддержать правильный боевой порядок, другая же руководится капризом и случайным настроением. Это открытие, разумеется, придало мне бодрости.

Наконец, наступил решительный момент. Благоразумие старого командира, очевидно, должно было уступить фантазии его невежественных помощников: пехота выступила из лагеря с кавалерией на одном фланге и артиллерией на другом. Это было действительно жалкое движение, за которое наши противники жестоко поплатились. Я приказал аррапагам атаковать неприятельскую кавалерию, когда им будет подан сигнал; апачи же медленно спустились с холма навстречу пехоте, по которой мы открыли убийственный огонь из наших четырех орудий.

Пехота держалась мужественно, не уступая ни шагу. Аррапагам был подан сигнал к атаке, а в то же время вступили в дело шошоны, стоявшие на холме под моим начальством. Натиск аррапагов был так стремителен и быстр, что, когда рассеялись дым и пыль, я увидел их на равнине уже на расстоянии мили, преследующих неприятельскую кавалерию, численность которой уменьшилась наполовину. Шошоны быстрым движением ворвались между пехотой и артиллерией, принудив артиллеристов бросить орудия, затем сомкнули ряды и, сделав поворот, атаковали пехоту с правого фланга.

Когда я подал аррапагам сигнал к атаке, апачи бросились на неприятеля с фронта, но ряды их были расстроены беглым огнем хорошо дисциплинированных солдат, и, несмотря на свою храбрость и решительность, они встретили в мексиканских штыках препятствие, которого не могли одолеть их копья.

Преимущество однако было на нашей стороне: мексиканская артиллерия была в наших руках, их кавалерия рассеяна и почти исчезла из вида, а пехоту мы сильно теснили с фронта и с фланга. Я послал Габриэля вернуть аррапагов, так как знал, что мексиканская кавалерия не остановится, пока не достигнет границ Соноры. Разумеется, помощники Мартинеца исчезли вместе с нею, предоставив старому генералу выпутываться из затруднительного положения и нести последствия их глупости и трусости.

Оставшись господином своих действий, этот талантливый офицер не отчаялся в успехе. Посредством удивительного маневра, он разделил свою пехоту на две части, так что она могла действовать против обоих атакующих отрядов, а затем построил ее в каре, которое с бешенством атаковало шошонов, снова завладело отбитыми орудиями, после чего медленно отступая, успело без дальнейших потерь вернуться на прежнюю позицию, где пехота могла успешнее защищаться против кавалерии, благодаря неровной и каменистой почве.

Этот маневр старого генерала, сумевшего вывести свое войско из трудного положения и вернуть свои орудия, представлял для нас еще ту невыгоду, что делал бесполезными наши орудия, так как мы не могли спустить их с горы. Я решил продолжать нападение, не давая неприятелю перевести дух после крайнего напряжения сил. До сих пор калифорнийцы были простыми зрителями боя. Я лично повел их в атаку с фронта, меж тем, как шошоны атаковали неприятельское каре с левого, а апачи с правого флангов. Пять или шесть раз мы были вынуждены отступать и возобновлять нападение; старый командир всюду распоряжался лично и ободрял своих людей. Рох и я были ранены, пятнадцать калифорнийцев убиты, ряды шошонов сильно поредели от непрерывного огня орудий, а апачи отступили в беспорядке. Я начинал сомневаться в успехе, когда Габриэль, вернувшись с аррапагами, быстро построил их в боевой порядок и бешено атаковал каре с четвертой стороны, а в туже минуту шошоны и мой отряд калифорнийцев последним отчаянным усилием привели в расстройство неприятельские ряды, находившиеся против нас. Храбрый, старый командир, видя, что ему не устоять, медленно отступал, рассчитывая достигнуть скалистой и изрезанной рытвинами подошвы скалистой горы, находившейся позади него, где наша кавалерия не могла бы свободно действовать.

Заметив его намерение и желая помешать отступлению, я соединил все мои отряды в одну плотную массу и повел их в последнюю решительную атаку, которая оказалось неодолимой. Мы прорвали ряды неприятеля и рассеяли его. На время моя команда и власть прекратились: индейцы последовали своему обычаю, убивая без пощады и скальпируя убитых. Половина мексиканцев была уничтожена, но остальную половину Мартинец успел отвести на намеченную позицию.

Однако мексиканцы считали дальнейшее сопротивление невозможным, и немного погодя сам старик генерал выехал к нам с белым флагом договориться об условиях сдачи. Он требовал свободного пропуска в Сонору. Этот достойный офицер пользовался таким уважением среди калифорнийцев, что предложение его было немедленно принято с условием, что он ни в каком случае не вернется в Калифорнию в качестве врага. Когда он уезжал, один шошонский вождь, заметив, что лошадь генерала серьезно ранена, слез со своего коня и обратился к Мартинецу:

— Вождь вачинангов и брат, храбрый воин! Шошон умеет не только сражаться с неприятелем, но и чтить его; возьми эту лошадь, она служила краснокожему воину, она будет верна и бледнолицему.

Генерал поклонился и слез с коня, ответив, что он привык уважать индейских воинов, нанесших ему поражение в этот роковой день, как за их храбрость, так и за великодушие. Когда индеец хотел переменить седла, Мартинец остановил его:

— Нет, брат мой, — сказал он, — возьми это седло со всем, что при нем имеется, оно более подходит победителю и молодому воину, чем побежденному и упавшему духом старику.

Сказав это, он пришпорил свою новую лошадь и присоединился к своим солдатам.

Наш успех был куплен дорогою ценою. Только аррапаги не потерпели урона. Апачи потеряли тридцать человек, шошоны сто двенадцать убитыми и ранеными, а монтерэйцы нескольких, наиболее уважаемых молодых граждан. На другой день мы похоронили убитых, а затем вернулись в Сан-Франциско: индейцы получили обещанную награду, я — распорядился насчет наших дальнейших действий.

До сих пор все шло успешно. Меня называли «освободителем, протектором Калифорнии». Ко мне обращались с самыми заманчивыми предложениями, и независимость Калифорнии была бы обеспечена, будь у меня хоть два маленьких судна, чтобы добраться до южных портов, которые еще не высказались, — потому ли, что опасались последствий восстания, или потому, что им не хотелось быть обязанными своим освобождением иностранному кондотьеру и помощи индейцев.

Апачи вернулись домой с восьмьюдесятью мулами, нагруженными добычей; аррапаги получили такое же вознаграждение. Моих шошонов я ублаготворил обещаниями и вернулся с ними в поселок готовиться к дальнейшим событиям.

В одной из предыдущих глав я упомянул о том, что послал своего старого слугу в Монтерэ. Он взял с собой значительную часть моих драгоценностей и золота, чтобы сделать покупки, которые должны были обеспечить мне власть над индейской федерацией. Небольшая шкуна, нагруженная купленными товарами, отплыла из Монтерэ; но, вероятно, она сделалась добычей пиратов, бежавших из Сан-Франциско на двух судах, так как больше мы о ней не слыхали.

Я рассчитывал на этот груз, чтобы удовлетворить справедливые требования моих индейцев по прибытии в поселок. Потеря его была тяжелым ударом для меня. Старый вождь только что умер, власть перешла всецело в мои руки, и согласно индейскому обычаю, я должен был проявить щедрость и ознаменовать богатыми подарками мое вступление в ранг вождя племени. Ввиду этого я решил вернуться в Монтерэ через Сан-Франциско и запастись всем необходимым. Этот шаг оказался роковым для меня.

Услыхав о событиях на Западе, мексиканское правительство в течение нескольких дней говорило только об истреблении мятежников. Однако положение дел заставило его смягчиться: у него и без того было много хлопот, а Калифорния была далеко. Ввиду этого, оно приняло другой план действий, который обнаруживал, правда, его слабость, но зато свидетельствовал о знании человеческой природы. Пока я строил воздушные замки, его агенты явились в Монтерэ и уладили дело.