озидая Бога

«Я не приверженец никаких теорий, я верю только в то, что интуитивно ощущаю».

«Тогда зачем тебе вера, — Сергей приподнялся, опершись рукой о песок, — многие живут без неё, и ничего. Многим вера мешает, а не помогает жить. Она не терпит сомнений и часто жестоко наказывает своих адептов. Многие платят за неё жизнью, а оставшиеся, зачастую, разочаровываются в ней».

«Всё так, Серёжа, ты прав, но мир без Бога пуст и холоден, а человеческая жизнь лишена всякого смысла. Для меня без веры нет надежды, а значит и смысла дальнейшего моего существования. Мне хочется верить, и вот почему.

Меня не устраивает мысль, что всё вокруг — слепая игра случая, что всё подчиняется каким-то там объективным, но бездушным законам. В таком мире верх могут взять силы зла и с помощью лжи установить свой порядок. Иногда мне кажется, что это уже произошло…

Я воспитывался в атеистической среде, — продолжил я взволнованно, — мне трудно узреть Бога. Мне надо, как Вивекананде, видеть Его воочию, общаться с Ним, как с тобой. Первые христиане, апостолы, видели Иисуса живым, а потом осязали его воскресшим. Последователи Будды и пророка Мухаммеда общались с ними в реальности, а потом свидетельствовали об этом даже под угрозой смерти. Сейчас верующих тоже много, но уже никто из них не общается с Богом. Всё превратилось в какой-то маскарадный ритуал, который исполнять совсем не обязательно.

Я долго жил без веры, по инерции, думал, она мне не нужна, и я сам знаю, что мне надо от жизни… Но теперь не хочу так».

«Что же изменилось»? — Поинтересовался Сергей.

«Каратэ. Мои занятия меня изменили. Вернее, не совсем они, причиной всему сэнсэй. Он человек верующий и приучил нас к тому, что без веры ничего нельзя: ни добиться, ни совершить, ни преодолеть. А на занятиях каратэ приходится часто преодолевать. Иногда сам поход на тренировку, уже преодоление. Я помню, когда первый раз разбивал доску на аттестации, то вместо неё разбил себе руку. Сэнсэй взял тогда эту доску, подбросил вверх и резким движением превратил её в щепки. Сейчас мне смешно, я сам это умею проделывать, но тогда был поражён, на моих глазах прочная деревянная доска уступила мягкой человеческой руке.

На поверку всё оказалось просто, надо бить не в доску, а за неё, хотя бы сантиметров на пять.

Кулак сперва здесь, у туловища, потом резкий выпад, и он уже там, за ней. Доска лопается с эффектным звуком, и ты не понимаешь, как это произошло. Ты рассматриваешь руку, но на ней нет и следов повреждений.

Сэнсэй занимался единоборствами всю жизнь, начинал, когда они ещё были у нас запрещены, а навыки, полученные на тренировках, приравнивались к оружию.

«Да, всё верно, каратэ это оружие, — учил он нас тогда, — но оружие не убивает, убивает всегда человек. Будьте аккуратны с приобретёнными знаниями. Лучший ваш бой тот, которого не было, которого вы сумели избежать».

Я запомнил эти слова. И ещё, он учил, что добиться всего может только свободный человек и только тот, который освободился сам. Свободу нельзя купить, её нельзя подарить или, тем более, навязать. Потому что свобода не вовне, она внутри нас, и получить её можно только в борьбе с самим собой. Только ты сам мешаешь себе, и только сам можешь себе помочь. Чтобы это понять, надо верить. Но вере нельзя научиться, — вздохнул я, — её можно только обрести».

«Что ты этим хочешь сказать»? — Сергей привстал с полотенца.

«А то, что я не могу преодолеть барьер, который кто-то для меня воздвиг. Иногда я даже не понимаю в чём он? Смысл моего бытия скрыт от меня, тщательно замаскирован. Я хочу протиснуться через него. Но без веры не получается. По образованию — я естественник, физика и математика составляют основу моего мировоззрения.

Я приведу интересный пример.

Все мы знаем, что состоим из атомов и пустоты, и пустоты в нас в миллион раз больше по объёму, чем вещества. То же самое и в том дереве на краю поляны, с которого начинается непролазная чаща. Но если я разбегусь и попробую прыгнуть сквозь него, то у меня это вряд ли получится. Скорее я разобью себе нос. И сколько бы раз я потом не повторял это, результат всегда будет одним и тем же.

Но если мы перенесёмся в космос и возьмём Туманность Андромеды, которая скоро протаранит наш Млечный Путь, то она пройдёт сквозь нас, как сквозь масло. При этом ни одна звезда и ни одна планета не столкнутся друг с другом, хотя пустота галактик и пустота внутри нас примерно одинаковы. Моя — даже более пуста, ведь в масштабе Солнечной системы электроны отстоят от ядра дальше, чем планеты от Солнца.

«К чему ты клонишь»? — Сергей перебрался с полотенца на песок и, глядя на меня, улыбнулся кончиками губ. Глаза его были серьёзны.

«К тому, что мне, конечно, близка теория или гипотеза переселения душ и то, что с моим личным уходом ничего не заканчивается, а может только начинается. Но, если положить на одну чашу весов кусочек оставшейся мне жизни, а на другую поставить крест, на котором меня распнут через час, чтобы я поскорее переместился по колесу сансары, то я с радостью, с дрожью, с вожделением, не задумываясь, выберу оставшийся мне кусочек. И буду молить Бога, что хватило ума так поступить.

Я понимаю, в бесконечной Вселенной, в нескончаемой череде событий, всё произошедшее неизбежно. Но интуитивно я чувствую, в предыдущих, равно как и будущих воплощениях меня нет. Есть только я теперешний, и я не знаю, зачем я здесь. Может я помогаю Вселенной всмотреться с самоё себя? Помогаю увидеть ей её красоту за один лишь миг моей жизни? Потом меня снова не станет, и уже навсегда.

Во всех религиях мира есть загробная жизнь, никто не хочет уходить в пустое ничто. В восточных учениях проще, там мы перемещаемся по колесу сансары, и нас всегда ждут новые воплощения. Мне хотелось бы верить в это. Пусть я буду снова, кошкой или тигром — всё равно кем. Я не против этого, лишь бы быть. Но я придумал мысленный эксперимент, который ставит под сомнение этот факт.

Допустим, я улетел на ракете к звезде Тау Кита и там поселился на одной из планет, аналогичной нашей Земле».

«Ты попал в точку, — усмехнулся Сергей, — есть там такая, но на ней живут не люди».

«Я к этому и клоню, — продолжил я, — вместо людей там обитали огромные добродушные пауки. Я поселился среди них и остался там жить. Они оказались лучше людей, — я усмехнулся невесело, — поэтому жил я среди них долго и счастливо и ни разу не пожалел об этом. Проживши сто лет, я умер.

И вот вопрос: в следующей жизни, где я воплощусь и в кого?

В созвездии Тау Кита в паука или на земле в человека? Может ли моя бессмертная душа транспортироваться по Вселенной, как коробка с апельсинами?

Конечно, всё может быть, и может быть многое зависит от того, о чём я подумаю в последний момент…..но, кажется мне, всё гораздо проще. Никаких предыдущих и последующих жизней нет, есть только выигрышный билет. Все живущие на Земле его получили. Правда, не все понимают ценность его, а потому распоряжаются выигрышем не должным образом. Поступаю также и я, хотя теперь понимаю, времени у меня остаётся всё меньше и меньше.

Я и изотерикой увлёкся не из-за того, что поверил в неё, а из-за страха перед оставшимся мне куском жизни. Да, я не боюсь ни людского суда, ни Божьего, но от себя не убежишь, не скроешься, перед самим собой придётся отчитаться… Хотя… Если честно, я уже устал перемещать своё тело с места на место. Я знаю, в этой жизни я неудачник».

«Ты сумбурно всё объясняешь — вздохнул Сергей, — но я тебя понимаю и могу заверить, ты не неудачник, раз встретил меня. Может, даже я нарочно выписал тебя на Таити, а не кого-то ещё. Ты умеешь общаться с людьми. Вот уже и Элен от тебя без ума… Ты иногда можешь многое, но пока не знаешь об этом…. Но всё же преодолевать ты умеешь, а это для тебя в данный момент самое главное».

Сергей прочертил пяткой по песку полукруг и задумался.

Я молча смотрел на него.

«Продолжай, если есть что продолжать», — попросил он.

«Не знаю, наверное, есть. Какие-то проблески бывают у меня. Полыхнёт что-то в мозгу и оставит новую мысль. И будто не отсюда она — а из иных миров… или нет, из нашей Вселенной, но мысль эта только моя…. Так сладко тогда становится. Так радостно стучит сердце. А отчего — не пойму.

Порой я чувствую запах. Он дразнит меня. Так вероятно пахнет самка для своего избранника во время любовных игр. И тогда появляется жажда жизни, непреодолимая — до судорог, до слёз. Кажется мне, ещё мгновение, и я пойму, зачем существую. Тяжесть бытия тогда спадает, и моё сознание проносится по пространству-времени, едва соприкасаясь, словно конькобежец, летящий по скользкому льду…. всё ускоряясь и ускоряясь….».

Я вздохнул и дрогнувшим голосом продолжил:

«Иногда, мне кажется, вся эта красота и гармония вокруг, — я развёл руками, — только они и существуют. Я здесь лишний. И от этого горечь в душе… Греют меня только мои мысли, которые я выуживаю у Вселенной. Они не дают полной безысходности овладеть мной. Чтобы примириться с действительностью, я переношу их на бумагу. Мне хочется показать красоту мира, но почему-то выходят одни философские бредни, красоты и притягательности не получается».

Я замолк и с надеждой посмотрел на Серёжу.

«И не получится, — сказал он серьёзно, — пока ты не сможешь ударить за доску, как в твоём каратэ. Ты чувствуешь, что способен на многое, но не знаешь на что. Ты вылавливаешь свои мысли во Вселенной, но в тоже время косишься по сторонам, прислушиваешься к «великим» и завидуешь удачливой посредственности. Тебе по-прежнему нужны авторитеты, как убогому костыли. Выброси всё это в утиль и, разбежавшись, взлети как птица. Время пришло, ты должен поверить в себя безгранично».

«Что же должен я сделать, чтобы полететь как птица»? — Я вскочил на ноги и ненароком осыпал Сергея песком. Глаза мои блестели, кровь прилила к вискам, а блуждающий взор был устремлён к небу.

«Я что-то должен написать… особенное»?

«Написать жизнь нельзя, — Сергей протянул мне руку, опёрся на мою и тоже встал, — её надо прожить. И она должна быть наполнена событиями — яркими, красочными, запоминающимися, чтобы потом ты ни о чём не жалел.

Ты должен уметь быть счастливым и сам дарить счастье. Но чтобы подарить его, счастье надо иметь в избытке. Несчастный ничего подарить не может. Его самого следует пожалеть…

Путешествие первое ждёт тебя, — прибавил он и махнул рукой куда-то вверх, — там, на вершине. Скоро ты поверишь в реальность такого, о чём не можешь даже представить. Тогда ты не только протиснешься через это дерево, но как нейтрино, пронзишь весь Земной шар, никого и ничего не задев при этом»….. ……Через полчаса мы возвращались по той же тропинке наверх. После разговора я был возбуждён и не мог прийти в себя. Я ожидал чего-то необыкновенного прямо сейчас. Чтобы отвлечься, я попытался думать об Элен и о предстоящем вечере, вернее, о ночи, но у меня не получалось. И подъём почему-то сейчас казался круче, чем утренний спуск, хотя всегда бывает как раз наоборот, спускаться всегда труднее. Может оттого, что я устал, умствуя на песке, теперь мне приходилось хвататься за кусты, чтобы не упасть. Ведь я боюсь высоты…

В своё время я мечтал прыгнуть с парашютом, чтобы побороть этот страх и подготовку для этого прошёл в аэроклубе. Я тогда учился на третьем курсе института. Но…не сложилось. Один раз самолёт был не исправен, другой — нелётная погода, а третий и, как говорится, последний — я не поехал сам. Решил не испытывать судьбу и укатил на летнюю практику к Рижскому взморью.

Но вот и вершина. Можно оглянуться.

«У-у-ф-ф, какая высота», — произнёс я, глядя на полоску горизонта, где небо почти сливалось с океаном.

«Может, махнёшь прямо сейчас в своё первое путешествие, — спросил Сергей, и по его тону я не понял, шутит он или говорит серьёзно, — отсюда удобно. Разбежишься, только на цветы мои не наступи, и вперёд. Это будет первым этапом в твоём посвящении».

Он подвёл меня к краю обрыва и неожиданно резко толкнул. Я еле успел ухватиться за торчащий из земли сухой куст, но, прежде чем обидеться на него, сказать слова упрёка, я вдруг почувствовал, что нечто во мне отделилось и продолжило путь самостоятельно. Оно полетело над деревьями, над скалами, а затем над океаном.

«Я что-то потерял, — спросил я растерянно, — что-то улетело от меня, и теперь я неполный»?

«Нет, ты не потерял. Ты приобрёл. И по-прежнему ты — это только ты и никто более».

«Что же тогда от меня отделилось? Душа? Теперь она будет странствовать без меня, а я останусь покинутым»?

«То не душа, то тоже ты, только более юный и впечатлительный, тот, из твоего далёкого детства, постоянно переживающий и комплексующий. Тот, улетевший, должен там многое увидеть, чтобы успокоиться. А здесь остался ты, который здравомыслящий, серьёзный, материально реалистичный. Ты не хуже и не лучше того, который улетел. Вы скоро воссоединитесь с ним в одно неразрывное целое, и этот новый симбиоз — ты и он, уже не будет больше отчаиваться, не будет страдать по пустякам. Вдвоём вы будете всё понимать, и всё дальнейшее приобретёт смысл. Ведь ты всегда мечтал видеть во всём смысл. Ты не хотел жить просто так, как амёба или муравей, вот и исполнится то, о чём ты когда-то мечтал. Всё будет не зря».

Сергей оттащил меня от края обрыва и вытер мне лицо своим полотенцем. Моё по-прежнему висело у меня на шее, оно никуда не делось, и я почему-то держался за него руками. Я посмотрел в сторону дома, оттуда к нам спешила одинокая женская фигура.

«Твоя, — уверенно произнёс Сергей, и в его голосе послышались нотки зависти, — сейчас будет тебя успокаивать». Я посмотрел на него, в недоумении, но он в ответ только улыбнулся во все свои тридцать два зуба:

«Иди, встречай ненаглядную, сегодня она уже от тебя не отстанет», — Сергей одобрительно кивнул, и я понял, что никакой зависти у него нет, и никогда не было и что он искренне рад за меня.

«Qu’est-ce qui est arrive (кески э тарривэ, что случилось)»? — Спросила взволнованно Элен по-французски и посмотрела на Сергея.

«Ничего» — ответил он по-русски.

«Но ведь Пьер чуть не упал, — без малейших усилий Элен перешла на русский, — я сама это сейчас видела».

«Чуть не считается, — бодро сказал я и поцеловал её в щёку, — успокойся, всё хорошо….

….. Кажется, вчерашняя ночь мне не привиделась, — подумал я и взял её под руку. Элен приняла это как должное, и мы втроём направились к дому. Сергей пошёл сзади.

«Надин где»? — спросил я, чтобы начать разговор. На самом деле, где она, мне было всё равно.

«В столовой. Из остатков вчерашнего ужина пытается соорудить нам обед. Мы в Папеэте ещё фруктов купили, я для тебя самые лучшие выбирала…. Что там сейчас у обрыва произошло? — Элен оглянулась на шедшего сзади Сергея, — я так испугалась за тебя. Он опять придумал что-нибудь сумасбродное. Ты его не слушай и не участвуй в его экспериментах. Он вообще странный, всё у него слишком хорошо получается. Приехал сюда полгода назад, непонятно чем занят, а дом у него смотри какой. Надин им восхищается, а я нет».

«Сергей нормальный парень, — успокоил я её, — и сегодня ты слишком много говоришь. Вчера я за тобой этого не замечал».

«То было вчера. Сегодня будет по-другому. И, кстати, тебе понравилось, как было вчера»? — Элен остановилась и посмотрела на меня.

Я улыбнулся.

«Сама знаешь, можно не спрашивать», — я крепче сжал её руку, и мы продолжили путь. Сергей шествовал уже впереди, где-то он нас незаметно обогнал.

Возле дома мы остановились.

«Мне что-то не хочется внутрь, погуляем ещё», — попросила Элен.

«А Сергей»?

«Сейчас решим….. Серж, — крикнула она ему вдогонку и, запнувшись на секунду, на каком языке продолжать, прибавила по-русски, — мы с Пьером погуляем ещё».

«Ладно, — отозвался Сергей, — но через час я вас жду. Надин волноваться будет».

«Или психовать, — произнесла тихо Элен, — она любит ему сцены устраивать. Ещё на Райатеа при папа это делала».

«Я думал, вы близкие подруги…. и, знаешь, мне Пьер как-то не очень, если мы говорим по-русски, то пусть я буду Пётр».

«Или Петя, — засмеялась Элен, — а давай, Петя, наперегонки вокруг дома, кто быстрей»? В её глазах заблестели зелёные огоньки.

«Настоящая кошка, — подумал я, — гуляет сама по себе».

Я посмотрел на её ладно скроенную фигуру, на высокую грудь, налитые плечи и вспомнил, как Слай соревновался с Мадонной на тренажёрах и чуть не проиграл. Конечно, я не слабак и до сих пор занимаюсь три раза в неделю, но ведь я вдвое старше её.

«На старт, — закричала Элен, — марш»!

Раздумывать было некогда, и я рванул со всех ног. Я помчался вокруг дома, не разбирая пути. Я перескакивал через пригорки, впадины и высокую траву. С тыльной стороны дома росли непролазные кусты, я проскочил через них как лось, даже не оцараповшись, потом миновал ещё пару пригорков и впадин, и, наконец, был на месте старта. Элен мне пришлось ждать долго. Она, смеющаяся и довольная, появилась из-за угла дома. В её волосах застряли несколько сухих листиков, вероятно, она тоже продиралась сквозь кусты.

«Ты молодец, Петя, — радостно возвестила она, — я теперь буду знать, на что ты способен».

Потом мы бродили с ней по лесу, и я собирал землянику. Никогда бы не подумал, что на Таити растёт эта ягода. Я насобирал полную горсть и кормил ею Элен с ладони. Она ела и весело на меня поглядывала. Последняя порция едва поместилась ей в рот. Оставшиеся на ладони несколько раздавленных ягодок она тщательно слизала языком.

«У меня нежный язычок, — сказала она, с трудом прожёвывая алую массу, — и длинный».

Элен высунула его изо рта и попыталась достать им до кончика носа.

«Не получается, — вздохнула она, — говорят, что этого нельзя сделать».

Я подошёл и поцеловал её в губы. В ответ она прижалась ко мне и попыталась впихнуть языком остатки ягод мне в рот.

«Не противно? — Спросила она, — или наоборот, тебе нравится моё естество»?

«Всё-то ты знаешь, моя кошечка, — я перешёл на шутливый тон, — la chatte (ля шатт), шатик. Маленький шатик умеет царапаться»? — спросил я.

«Ещё как, — ответила серьёзно Элен, — и не такая уж я маленькая».

Глава II

Вечер второго дня.

Вечером после ужина, я помогал Надин мыть посуду. На кухне мы остались вдвоём, Сергей ушёл пораньше поковыряться с телескопом, а Элен следом за ним, сказав, что ей нужно позаниматься.

«Курсовой по менеджменту не готов, — сообщила она, — а защита его на следующей неделе».

Я проводил её взглядом и стал загружать грязную посуду в посудомойку. Надин ставила туда чашки, фужеры, и всевозможных видов стаканы. Мне даже показалось, что среди них промелькнула парочка гранёных. Не поместившиеся большие тарелки и блюда мы складывали в раковину. Надин при этом, не переставая, что-то говорила по-французски. Слышались вперемешку имена Сергея и Элен. Присоединился к разговору и я:

«Je voudrai vous aider laver la vaisselle (жё вудрэ ву зэдэ лявэ ля вэссэль), я хотел бы помочь вам вымыть посуду», — произнёс я, старательно выговаривая французские слова и грассируя больше нужного. Как ни странно, Надин меня поняла и отнеслась благосклонно к предложенной помощи. Надо сказать, что я никогда не считал работу на кухне чем-то постыдным для мужчины. Я люблю мыть посуду, особенно в женской компании, и умею чистить картошку. Её я всегда чищу лучше всех и быстрее всех, и это мне не в тягость.

«Il faut dir faire la vaisselle, mais laver le linge, laver le sol et se laver les mains (иль фо дир фэр ля вэссэль, мэ лявэ лё линь, лявэ лё соль э сё лявэ ле манн), нужно говорить делать посуду, но стирают бельё, моют пол и моются руки».

«Merci, — поблагодарил я, — теперь я буду знать, как по-французски мыть посуду, а также руки и пол».

Надин подала мне полотенце, большое махровое, себе взяла поменьше, и мы насухо всё протёрли. Затем поставили чистую посуду на место. Больше делать было нечего, но уходить не хотелось, меня задело столь быстрое исчезновение Элен.

«Пусть подождёт, — подумал я, — а я пока поболтаю с Надин на французском. Когда-то ж надо совершенствоваться».