озидая Бога

«Je regrette, mais je dois partir (жё рёгрэтт, мэ жё доа партир, к сожалению, я должен идти)», — сказал я и понял, что этой фразой сократил своё дальнейшее пребывание на кухне до минимума. Чтобы восстановить «статус-кво» нужен словарь, а он у меня в сумке, которая в спальне. Там же, надеюсь, сейчас и Элен, для общения с которой, словарь не потребуется.

«Vous allez me manquer (ву залле мё манкеэ, я буду скучать), — Надин пожала мне руку и, мило улыбнувшись, прибавила, — vous parlez francais bien (ву парле франсэ бьен, вы хорошо говорите по-французски)».

«Au revoir (о рэвоар, до свидания)», — сказал я.

«A demain (а дёман, до завтра)», — ответила Надин и поцеловала меня в щёку. А тогда за столом этого не сделала.

«Прогресс», — подумал я и с этой приятной мыслью ушёл. Надин осталась на кухне одна. Выйдя в холл, я увидел, что Сергей всё ещё копается с телескопом. Я окликнул его.

«Поднимайся, — помахал он мне, — поговорим, если есть время».

«Зря я его окликнул», — чертыхнулся я и, нехотя, поднялся по ступенькам.

«В общем, на счёт времени у меня не очень, — начал я невразумительно, — я просто шёл мимо».

«Мимо куда? — спросил Сергей и посмотрел на меня, — спальня в другой стороне, но я понимаю, волнуешься и горишь желанием. Не бойся, Элен никуда от тебя не сбежит, вокруг лес, да и не хочет она этого сама. Ты ей нравишься, если не больше….

Через пару дней, вот подстрою его, — прибавил он задумчиво и постучал костяшкой пальца по металлической трубе, — посидим тогда тут вечерок, посмотрим на южное небо, а может, и ночь проведём. Не надоедают только эти звёзды, — Сергей показал рукой вверх, — а те, — он неопределённо махнул, — вместо них легко зажигаются новые».

Потом поглядел на меня и расплылся в улыбке.

«Ладно, иди, тебя ждут».

Элен ещё не спала, она сидела на стуле и что-то писала карандашом в блокноте. Завидев меня, она прервала занятие и спрятала всё в сумочку. Кровать была перестелена, вчерашние белые простыни уступили место тёмно-синим. На этот раз раздевание было неспешным. Никто не торопился, наоборот, после каждой снятой вещи следовала пауза с разглядыванием друг друга. Не знаю как она, а я был доволен увиденным. Когда мы опять остались без ничего, я инстинктивно втянул живот. Элен тоже.

«Хочет понравиться», — подумал я и снова, не выдержав, первым юркнул под одеяло. Элен спешить не стала, она демонстративно медленно села на кровать, выгнула спину и достала из сумочки зеркальце. Потом расправила плечи и стала производить на лице какие-то манипуляции. Чувствовалась продуманность в каждом её движении. Я сперва подумал, что она стирает макияж, но нет, она там что-то ещё прибавляла.

Мне всегда казалось, что косметические процедуры только ухудшают внешний вид женщины, по крайней мере, до определённого возраста. Чего они хотят добиться этим — скрыть изъяны? Но мы, мужчины, и так их не видим без всякой шпаклёвки. Зато первое, что всегда неприятно бросается в глаза — это крем в полпальца толщиной.

Закончив с лицом, Элен достала расчёску и стала не спеша причёсываться. При этом она повернулась ко мне так, чтобы я видел все её прелести. Особенно грудь — её высоту или величину, не знаю, как правильно выразиться. Этот атрибут женского тела всегда притягателен для нас, и размер, чтобы там ни говорили, имеет значение.

Она сидела спокойная, уверенная, с поднятой грудью и задранным носом, совершенно меня не стесняясь. Стеснялся почему-то я. Я всё время отводил взгляд в сторону, но потом автоматически возвращал его обратно. Элен проводила расчёской по волосам, и от этих движений грудь её чуть-чуть колыхалась, а у меня перехватывало дух. Она видела это боковым зрением и понимала, что я полностью в её власти.

Женщина не ближе к природе, чем мы, она сама природа и есть. Нам не выиграть соревновательного процесса с ними, да и не надо. Надо всего лишь любить их… Вот и всё.

Но у влюбчивых слабый характер, и жизненных сил маловато….

И если ты из таких, это плохо. Считай, не повезло. Так называемых: — хороших, добрых, покладистых, не жадных — женщины выбирают только по ошибке и потом, спохватившись, бросают их при первой возможности. Без сожаления. Им по душе другие — настоящие, знающие себе цену: жёсткие, если не сказать жестокие, пробивные и удачливые. Такие сами всегда бросают первыми. Сознательно нас выбирают со второго или с третьего раза, когда за плечами дети, которых надо растить, и куча любовных историй, в основном неудачных. Тогда они принимают нашу любовь вместе с нашей слабостью, и научаются их терпеть.

«Нравится», — спросила она, перехватив мой взгляд и ещё больше выгнув спину.

«Ложись уже быстрей», — хотел сказать я, но удержался. Второй день знакомства — ещё не повод, чтобы быть уверенным в себе наверняка.

Наконец она уложила всё в сумочку и погасила свет. На сей раз, ожидание не показалось мне долгим.

«Иди ко мне, Алёнушка», — скал я тихо.

«Как ты меня назвал, — голос её дрогнул, — как в русской сказке? Ко мне ещё никто так не обращался, даже дома. А я всегда мечтала быть Алёнушкой, прекрасной и любимой».

«Тебе будет также хорошо, как и вчера, — спросил я как бы между прочим, когда её лицо оказалось рядом, и жаркое дыхание обдало мне щёку, — и также нескончаемо долго»?

«Не-е-т, — зашептала она, и дрожь желания пробежала по её телу, — сегодня мне будет лучше и дольше, и ты знаешь об этом. А я знаю, почему ты спрашиваешь — ты заводишься от этого. Ты хитренький, но мне нравится, что ты спрашиваешь, заранее зная ответ. Это меня тоже заводит. Я тебе потом как-нибудь расскажу, что меня возбуждает больше всего».

Глава IV Эклектика.

«Кто не перебесится, того

добродетель ненадёжна».

Николай Полевой 1838год.

Прошла неделя, huit jour (уит жур восемь дней), как говорят французы, и калейдоскоп событий завертелся на полную катушку. Перед глазами замелькали живые цветы, распустившиеся на дне Голубой Лагуны, они не умерли, их оживили рыбы, которые тоже любят сладкое. Парящий в небе молодой и статный Пётр Сергеевич, отмахиваясь от надоедливых насекомых (они теперь будут такими всегда), норовил спикировать на Каменного Истукана. Умные котейки разбежались по побережью и искали мышей. Мышей нигде не было, и котики жалобно мяукали, обращаясь к едва прочерченной в воздухе хозяйке. Я тоже принимал участие во всех этих событиях, я был там, там и там одновременно, и со мной незримо всегда присутствовала Элен. Я уже не мог отличить, где явь, где сон. Очнувшись среди ночи и глядя на неё, спящую, я понимал, вот она, моя любовь, реальная и живая. Я трогал её волосы, смотрел на равномерно вздымавшуюся грудь и слушал её дыхание. «С-с-с-с….с-с-с», — вырывалось из её груди, и эта музыка грёз полная любви и нежности окутывала меня и уносила к звёздам. Утром я не всегда обнаруживал её рядом, она рано уходила на занятия, и тогда мне казалось, что всё происшедшее — всего лишь сон, приятный красочный необыкновенный. Но Сергей в этом сне был реален, Надин тоже, она кормила нас вкусным ужином, а я помогал ей мыть посуду. Я теперь знал, как правильно будет по-французски — мыть посуду.

Дальше, дни сплелись между собой и стали следовать не по порядку. Не один за другим, как положено, а вперемешку. И стали они необычными — однообразно-разнообразными. Это странно звучит, но воспринимал я всё именно так. Однообразными были погода и природа, дни стояли тёплые, и океан не штормило. Зато штормило меня. Чувства и впечатления, накрывшие меня с головой, были неописуемы.

Я словно окунулся в юность, но не в ту, которая была у меня на самом деле и которая давно прошла — Бог с ней, а в другую — из красочных снов. Она выпадает раз в жизни. Мне она выпала в мои пятьдесят.

Однажды я проснулся рано, Элен ещё спала. Я посмотрел с умилением на её припухлую щёку, которую она отлежала за ночь, на розовые полоски — вмятины на ней, замысловато разрисованные смятой подушкой, и мне захотелось плакать от счастья. Я аккуратно вытащил руку из-под её головы, которой не смел пошевелить всю ночь и побежал к океану. Неужели это всё реально и происходит со мной….

Я дышал полной грудью, перепрыгивал через кусты и кричал в небо заветные слова.

«Я люблю тебя Мир, — кричал я громко, и небо вторило мне, — люблю Алёнушку, мою русскую красавицу, я люблю тебя грозный океан, люблю Солнце и я… я теперь не стесняюсь».

И это было правдой, отныне мы спали с Алёнкой крепко обнявшись, без ничего, как это и должно быть у влюблённых, как об этом я всегда грезил в ранней юности, и как потом этого не случилось в реальности. Что ж, я не против того, что это происходит сейчас, в ранней зрелости. Назовём мой теперешний возраст так.

Потом я прыгал в воду с обрыва и старался донырнуть до дна.

Там, на дне, я цеплялся за зелёный коралл и долго сидел на нём, размышляя.

Я был счастлив.

Любовь женщины примиряет мужчину с самим собой, и тогда он становится сильным.

Я стал сильным, как никогда и…. и красивым. Внешне красивым, притягательным, чего со мною раньше никогда не было.

В один из дней, когда я уже потерял им счёт, мы сидели с ней на берегу океана. Был шторм, громадные волны катили к берегу и разбивались у наших ног.

«Мне всё в тебе нравится, — говорила она и целовала мои руки, — нравится, как ты ешь: азартно так и очень вкусно. Смеёшься всегда от души. Я любуюсь, глядя на тебя. Когда ты рядом, и я вдыхаю твой запах, это сводит меня с ума. Я так счастлива в эти минуты….».

«От меня пахнет лошадью, — говорил я, — это невкусно и вряд ли может понравиться».

«Глупый, тебе не понять женской сути — смеялась она, — ты весь — необыкновенный».

«Из необыкновенного у нас — это твоя грудь, — говорил я и, желая уточнить, спрашивал, — это всё твоё, натуральное»?

«Да, моё. У нас на Таити силикон не в моде. Местные женщины маохи могут ходить по пляжу топлес, но скорее для экзотики, для завлечения туристов. Моя мама никогда так не делала, она скромная, целомудренная, да и местные француженки, хотя и считаются эмансипированными, ходят в купальниках.

А я, когда была юной, была эпатажной. Когда мне исполнилось пятнадцать, и грудь поднялась выше носа и в прямом и переносном смысле, я ходила по пляжу топлес. Правда, делала это всегда в сопровождении мамы, она никогда мне ничего не запрещала. Эффект от моих прогулок был потрясающим. Представляешь, иду я такая, бледнолицая нимфетка с голой грудью, и у всех мужиков головы не просто поворачиваются в мою сторону, а вертятся на все триста шестьдесят. Глаза блестят, слюна течёт, а я балдею. Меня тогда мой одноклассник сфотографировал на камнях. Хочешь, покажу»?

Она достала из сумочки небольшую фотку и дала её мне. Без очков вблизи я уже не могу разглядеть что-либо чётко, но довольное лицо юной дивы я разглядел вполне.

«Сейчас я уже не такая, — вздохнула Элен и показала глазами на свою грудь, — это не должны видеть все. И принадлежать она должна одному. На сегодняшний день — это ты».

«А на завтрашний»? — Хотел спросить я, но не стал, прекрасно сознавая, что будет на завтрашний день. Фотографию юной Элен я оставил себе и положил её сверху на фотку песчаной косы острова Факарава.

Неожиданно (или ожиданно), между нами начали происходить первые ссоры.

«Сколько лет твоей жене»? — как-то спросила она.

«Пятьдесят, как и мне, — ответил я, — мы одногодки, познакомились ещё в институте».

«Разве можно любить пятидесятилетнюю женщину, — задумчиво произнесла Элен, — не обманывай себя. У вас любви давно нет. Просто привычка».

«Откуда тебе знать», — спросил я.

«Я моложе её, красивее, и я принесу тебе счастье», — Элен посмотрела на меня с вызовом.

«Не надо мне ничего приносить, у меня уже всё есть. И я не хочу обсуждать мою жену с тобой».

«Хорошо, не буду, — сказала она, и вдруг прильнула ко мне. -

— Я только твоя, — зашептала она взволнованно, — неужели ты не видишь. А ты меня делишь с другой. Мне это больно».

Я посмотрел на её красивое лицо, на котором появилась гримаска недовольства, и мне захотелось её уколоть.

«У нас странная любовь, — сказал я, — мимолётная, — её вообще трудно назвать этим словом. Она в основном протекает у нас в постели. Это только в английской транскрипции любить и заниматься любовью звучит одинаково. На самом деле это разные вещи».

«Мимолётной любви не бывает, — тихо сказала Элен, — бывает просто любовь. И даже если она приходит к тебе на один час, ты уже избранный. А ведь я выбрала тебя из многих и не на час».

«Это всё слова, — резко бросил я, — и….», — и замолчал. Я хотел добавить, что всё проходит, и такая любовь тоже…. Но это был бы уже не я. Это царь Соломон, у которого было триста жён и семьсот наложниц, и уже одним этим он был мне неприятен. Мне никогда не нравилось его спокойное «всё проходит», наоборот, раздражало. Мне хотелось всегда всё повторить, и этот разговор с Элен тоже. Я бы тогда нашёл нужные слова, и мы бы не дулись друг на друга.

Но ссоры заканчивались, и мы мирились. Жизнь потихоньку входила в свою колею. От обыденности трудно укрыться, она берёт своё, сколь бы ни были сильны первоначальные чувства.

Однажды мы возвращались вдвоём с Сергеем с купания. Элен и Надин ещё не вернулись из университета, и мы были предоставлены сами себе. Иногда это нужно мужчинам, отдохнуть от женского внимания, даже самого приятного. Мужчина-марсианин всегда оказывается ближе к мужчине-землянину и лучше его понимает, чем самая проницательная земная женщина. Настроение у нас было приподнятым, мы поднимались на гору и приятно беседовали. Я рассказывал ему о своей первой любви. Сергей с удовольствием слушал и улыбался.

«Элен чем-то похожа на неё», — говорил я, пытаясь припомнить черты лица той, которая отравила мне школьные годы.

«Все наши последующие женщины чем-то похожи на предыдущих, — поддержал он меня, — только любим мы их меньше. Не хватает сил. Чаша любви не бездонна».

«Ну не скажи, — не соглашался я, — у меня всегда следующая любовь была круче предыдущей».

«И грабли у тебя всегда были новые, на которые ты наступал, — подколол он меня, — непронумерованные. Они тебя по лбу, а тебе нипочём. Значит для тебя это нужно».

«Может быть, — ответил я, — может даже, я на них наступаю умышленно».

«Не совсем, — не соглашался Сергей, — но ты сделаешь это ещё раз, тебе придётся ещё раз влюбиться».

«Что ты имеешь в виду, — спросил я, заинтригованный, — у Элен, кроме Надин, ещё есть подруга, и я влюблюсь в неё»?

«Бери выше, — ответил он, — ты влюбишься в инопланетянку. Она будет с тобой одной крови, но это произойдёт не здесь. Посмотри сюда».

Мы уже поднялись на гору и подошли к тому месту у обрыва, откуда Сергей отправил меня в первое путешествие. Я посмотрел вниз, и под ложечкой у меня засосало:

«Это отсюда я прыгнул в прошлый раз….или ты меня толкнул»? — Я взглянул на него недоверчиво.

«Нет, ты сделал это сам…и заметь, в конечном счёте, всё получилось, как надо…».

«А если я сейчас разбегусь и сигану туда, то снова всё повторится»?

«Да… но будет другое. И, скорее всего, такое, о чём даже не подозреваю я. Попробуй, разбегись, только глаза закрой. Если снова не побоишься, то какая-нибудь из твоих жизней придёт к тебе снова».

Я не стал долго раздумывать, разбежался, закрыл глаза и прыгнул, но не утерпел и тут же открыл их. От того, что я увидел, у меня захватило дух.

«У-у-у-ф-ф», — закричал я во весь голос.

Глава V Путешествие второе

Пауки тоже люди…

«У-у-у-ф-ф, — закричал я во весь голос, и эхо со всех сторон вторило мне, — у-у-у-ф-ф».

Я вскинул переднюю боковую руку и выпустил мощный заряд липкой массы в макушку высокого редра. Послышался шлепок, и тугая прочная нить завибрировала между мною и деревом.

«Вперёд», — закричал я в порыве первобытной радости и, оттолкнувшись от поверхности Юлины, полетел ввысь, расправив все четыре задние конечности. Нить быстро всасывалась в переднюю боковую руку (я правша), и густой плотный воздух, разрезаемый моим телом, стал издавать приятную мелодию. Она была похожа на ту, которую исполнял на вечеринках мой дед, вождь гордого племени челлеев. Пролетев над дорогой и сделав кульбит в воздухе, я оказался у самой верхушки, крепко обхватил её задними боковыми ногами и выстрелил липкой паутиной в следующее дерево. Это был одинокий могучий редр с раздвоенной макушкой, примостившийся на краю скалы. До него метров четыреста. Но я знаю, что не промахнусь.

Си-си-си, засвистела лента, и тут же я услышал увесистый шлепок. Я как всегда точен. Распластав тело и вытянув все конечности, я ринулся в свободный полёт.

И вот я на вершине. Здесь хорошо и отсюда видно всё как на ладони. В недавнем прошлом мои предки были отличными охотниками. Но сейчас мы больше не убиваем, мы насыщаем наши тела целебными травами и цветами — бутонами.

«У-у-у-р-р», — издаю я победный клич нашего племени.

Но эхо уже не вторит мне. Я высоко. Слишком высоко. Над всеми.

Правда сейчас летают и повыше. На механических колесницах. И по юлине ездят в самодвижущих колясках, и кресла всякие удобные придумали для отдыха. Летать, как летали наши предки и, как по-прежнему это делаю я, считается теперь зазорным, не престижным. Не восхищается никто свободным полётом без механических устройств.

Я покрепче закрепляюсь на толстом суку, боковыми ногами обхватываю ствол, а прямые — свешиваю вниз. Ими я буду болтать просто так, для удовольствия. Липкую массу вбираю всю без остатка в боковую правую руку. Делаю это аккуратно, потому что острые секиры выступающие на обоих запястьях и ещё недавно служившие мне для победных схваток в турнирах могут, ненароком, повредить паутину, и тогда придётся вырабатывать новую.

Я подпираю передними прямыми руками подбородок и задумываюсь…