озидая Бога

Но я почему-то заволновался:

«Allez y, allez y (алле зи, алле зи, пойдём туда)», — затараторил я, показывая на выход.

Элен, нехотя, повиновалась. Она медленно поднялась со стула, повесила на плечо сумочку, взяла термос-чайник и, подумав немного, подвинула в мою сторону две чашки и пачку печенья. Сообразив, что надо делать, я схватил в одну руку чашки, в другую блюдца, а печенье засунул в карман. Элен, не торопясь, вышла из-за стола, уверенной походкой подошла ко мне и взяла меня под руку. Затем она переложила в свою сумочку блюдца, чтобы я их случайно не разбил, и мы направились к выходу.

В холле было светло, как днём. К блеску звёзд над головой добавился яркий свет половинной Луны. Здесь она располагалась на небе рожками вверх. Элен твёрже прижала к себе мою руку, и мы проследовали к выходу. По дороге я услышал ещё несколько вздохов совсем уже приглушённых, но ни я, ни Элен, не обратили на это внимания. Распахнув входную дверь, мы оказались на открытой веранде. Я стал осматриваться, куда бы сесть и поставить чашки, но Элен проследовала дальше.

«Туда», — показала она мне рукой в сторону деревянного навеса, находившегося у самого склона горы. Я не сразу сообразил, что сказала она это по-русски, и продолжал следовать за ней. Под навесом стоял массивный стол и вокруг него четыре приземистые лавки. Элен наугад провела рукой под крышкой стола и что-то там нажала. Над нами вспыхнул фонарь, осветивший всё оранжевым светом. Мы поставили чайные принадлежности на стол и сели друг против друга.

«Qu’est-ce que c’est que ca fair pour toi (кэс кё сэ кё са фэр пур туа), что это такое сделать для тебя»? — пробормотал я, запинаясь и лихорадочно соображая, что мне предпринять дальше.

«Не волнуйся, ты уже всё для меня сделал, — сказала Элен по-русски с лёгким акцентом и, глядя на моё удивлённое лицо, рассмеялась.

Я ещё не слышал, как она смеётся, смех её был заразительным, звонким и совершенно естественным. Чувствовалось, что она нисколько не стеснялась моим присутствием.

«Ты знаешь русский язык»? — опешил я.

«Да, и тут нет ничего удивительного. Мой папа (она произнесла это с ударением на последний слог) потомок русских эмигрантов. Он внук белого генерала, а maman (маман — тоже с французским прононсом) потомственная княжна Чавчавадзе. Её прапрабабушка была в родстве с женой Грибоедова Ниной. У нас дома в семейном кругу все говорят по-русски, но я подозреваю, что это уже не тот язык, на котором общаются в современной России».

«Значит ты и за столом всё понимала…. И про Уаба тоже. Не обиделась»?

«Нет, когда Сергей пригласил сегодня меня к себе, то сказал, что будет гость из России, интересный мужчина и, что этот гость, то есть ты, знает и любит Чехова. Я клюнула на такую приманку. Для меня Чехов, как лакмусовая бумажка для оценки мужчин».

«Это хорошо, — подумал я, а вслух спросил, — Сергей знает о твоём русском происхождении»?

«Кажется да, но я ему о себе ничего не рассказывала. И Надин о моих русских корнях ничего не знает, хотя я чувствую, что Сергей догадывается, что я не совсем местная. Вообще, он много чего знает. Я не удивлюсь, если он работает на КГБ».

«Нет, он работает на другую организацию, гораздо более могущественную», — решил пошутить я, но тут же понял, что сказал глупость и попытался ретироваться.

«Я не в курсе, где и на кого он работает (и на какие средства он построил здесь дом, — хотел я добавить, но тоже промолчал), поэтому давай лучше пить чай, а я буду за тобой ухаживать».

Чайник оказался не так прост и при наклоне не проронил ни капли. Элен взяла его из моих рук, что-то нажала в нём, и из носика тут же повалил пар.

«Ну, или ты за мной поухаживай», — вышел я из положения.

Я наполнил чашки, поднял свою, вторую подал Элен, и мы чокнулись.

«За тебя», — сказал я.

«За тебя», — повторила она. Мы отхлебнули по глотку и сели.

Чай оказался ароматным, горячим и очень вкусным. Последний раз я чаёвничал с Матвеенковым в Тайланде три года назад. Он тогда только поселился там. Мы частенько засиживались с ним вечерами на берегу моря за этой приятной процедурой. И тогда и сейчас чайная церемония меня здорово выручала. Тогда — в плане спиртного. Я завязал с ним перед самой поездкой в Тайланд, и чаепитие было хоть какой-то заменой выпивки. Сейчас — в плане общения с женщиной, тут у меня перерыв был ещё большим.

Поэтому чай был, как нельзя кстати. К тому же было прохладно, и он меня согревал, ну и ещё надежды. Куда же без них.

Над горизонтом показалась мигающая точка:

«Что это там, — спросил я, — НЛО»?

«Нет, — ответила Элен, — это самолёт заходит на посадку. Недалеко отсюда аэропорт Фааа. Прибывают новые туристы».

«В нём летит очередной я, — изрёк я глубокомысленно, — такой же неприкаянный».

И тут вдруг вспомнил про подарок.

«Это тебе», — я достал из кармана бусы и положил их на ладонь.

В свете луны они заблестели желтоватыми огоньками.

Такой же блеск отразился в глазах Элен:

«Это чёрный жемчуг? — в её голосе появились тревожные нотки, — ты знал, что я буду у Сергея в гостях»?

«Когда я их покупал сегодня утром, — сказал я как можно спокойнее, — в аэропорту, то ничего ещё не знал ни о тебе, ни о Сергее, ни об этом прекрасном доме на горе».

«Зачем же тогда покупал»? — тревога сменилась любопытством.

«На всякий случай. Вдруг пригодится…. вот и пригодилось. И ещё я рад, что ты оказалась русской».

«А была бы аборигенкой — не подарил бы»? — в её голосе появились игривые нотки. Всё-таки внимание к женщине, вкупе с подарками, творят чудеса, в каком бы краю земли это не происходило.

«Подарил бы всё равно, — сказал я, — басурманином бы не стал, но для своей соотечественницы, да ещё такой красивой, это сделать куда как приятнее».

Я расстегнул бусы и потянулся к Элен.

«Смотри не урони, — тихо произнесла она, — я не хочу, чтобы мне тоже не повезло».

«Это тебе не грозит, — сказал я уверенно, — и я сделаю всё как нужно».

Я обвил её шею руками, ещё ниже наклонился и ловко застегнул бусы. При этом я вдохнул аромат её тела. Он, конечно же, был смешан с ароматом французских духов, но был гораздо сильнее. Никакой парфюм не может перебить этот первобытный телесный зов. Он притягивает словно магнит. На секунду я замешкался и решил поправить бусы. Они классно смотрелись на её светлой бархатистой коже. Возле одной из бусинок я заметил маленькую синюю жилку. Она робко вздрагивала, прогоняя через себя алые капельки крови, частички жизни. Я не удержался и прикоснулся к этому пульсирующему чуду, как бы желая уберечь Элен от любых напастей.

«Жизнь на волоске», — подумал я и, приглядевшись, увидел, как мелкий бисер волосков-пупырышков покрыл её шею и голые плечи, сказывался свежий ветерок, потянувший с океана. Я осторожно потрогал её волосы, выбившиеся из хвостика. Они были мягкие, шелковистые и почти невесомые. От них тоже пахло ароматом женщины. Элен следила за моими манипуляциями, не выражая беспокойства.

Когда я садился обратно на скамью, то, как бы нечаянно коснулся её руки. Она не отдёрнула, наоборот, тихонько пожала мою ладонь и оставила её в своей.

«Развяжи хвостик, — шепнул я ей, — с распущенными волосами теплее будет».

«Не будет, — Элен лукаво прищурилась, — и мне не холодно, меня греет твоё общение, и твоя нежность, — прибавила она, — но если тебе не нравится мой хвостик, я сделаю, как ты хочешь».

«Мне всё в тебе нравится, — сказал я, — я просто не умею этого выразить».

Элен пристально на меня посмотрела, как бы раздумывая, сделать — не сделать, потом вскинула обе руки за голову и ловким движением вытащила заколку, волосы веером упали на её плечи. Она встряхнула головой и улыбнулась. Произведённый эффект был ею ожидаем. Я сидел, как завороженный, и не дышал. Элен снова взяла мою руку в свою и уже больше не отпускала. Мы так и сидели дальше, делая вид, будто ничего не происходит, хотя там, наверху, всё давно уже произошло, всё случилось, и нам осталось лишь воплотить это в реальность. Не испортить бы только ничего неуместным словом или неловким движением.

Ещё один самолёт замигал огнями у горизонта, заходя на посадку. Ветерок стал свежее и резче. Элен поёжилась. Я не знал, что предпринять, то ли укрыть её чем-то тёплым, но на мне кроме футболки ничего не было, то ли предложить вернуться в дом, но последнее могло быть не так истолковано. Пока я думал и решался, а вернее, не решался, Элен крепче сжала мою руку и показала взглядом на входную дверь.

«Пойдём», — согласился я.

Мы взяли чайник, чашки, блюдца с остатками печенья и направились в дом. Внутри, в холле, было тихо-тихо и тепло. Настенные часы пробили полночь. Мы прошли мимо светящегося циферблата с застывшей стрелкой и повернули под арку. Я старался не думать, что будет дальше, и крепко держался за её руку. В столовой было по-прежнему светло, как и час назад. Яркая луна, рожками вверх, продвинулась по небосклону против часовой стрелки на добрую его половину и застряла прямо над нами. Осторожно, чтобы не звякнуть, мы поставили посуду на стол и проследовали дальше по коридору.

Широкая кровать ожидала нас обоих. Сергей выделил нам самую большую комнату недалеко от столовой. Она была хорошо проветрена, запахов съестного не чувствовалось. Воздух был свеж и прохладен, как в ночном лесу. Над головой всё также сиял Млечный Путь. Элен дёрнула за шнурок и включила бра. Вспыхнул желтоватый свет, солнечный, спокойный, и на стенах появились две наших тени.

Элен подвинула к изголовью плетёный стул и повесила на него сумочку, взглядом показала на стул с моей стороны.

Какое-то время мы стояли в раздумье, а потом, словно по команде, стали раздеваться. Мы снимали с себя каждую вещь по очереди, как при игре в карты на раздевание. Что-то снимал я, потом она. Делали мы это лихорадочно, спеша, словно боясь, чтобы кто-нибудь не помешал. Но опасения были напрасны, всё закончилось благополучно и быстро, в вечном лете одежды много не бывает. Когда на ней остались только две полоски раздельного купальника, а на мне цветастые трусы, как у мультяшного волка, Элен на секунду замешкалась, взглянула в мою сторону и села на кровать ко мне спиной. Я не стал подсматривать, что она будет делать дальше, и скользнул под одеяло. Проделал я это молниеносно, также молниеносно сорвал с себя последний лоскут материи и засунул его под подушку. Элен щёлкнула выключателем, и время остановилось. Стало ещё тише, слышно было только, как бухало моё сердце. Время постояло в нерешительности, потом вздрогнуло и двинулось вперёд с новой силой. Краем уха я услышал лёгкий шорох, это приподнялось одеяло с её стороны.

Через мгновение прохладное обжигающее женское тело прикоснулось ко мне. Я замер. Потом оно прильнуло ко мне полностью и стало податливым.

«Я люблю это делать долго, не останавливаясь, и до изнеможения, — зашептала она мне в ухо, — ты постарайся. У тебя получится».

Я стиснул её в объятиях, и внешний мир перестал для меня существовать.

Глава II

Утро следующего дня

Утром, открыв глаза, я сразу понял, что в доме я один. Из холла доносилось равномерное тиканье настенных часов. Вчера ночью они освещали мне путь. Я был вдвоём с Элен…. Или не был? Или это опять был сон — цветной, с зеленоватым отливом фосфоресцирующего циферблата?

Я повернулся и посмотрел на стул. Он был пуст. Вчера на нём лежала женская одежда. Нет, не лежала, она была разбросана, второпях, в милом беспорядке. Белая крокодиловая сумочка висела на спинке, сверху было наброшено лёгкое платьице бирюзового цвета и ещё было бельё, тёмно синее и совсем миниатюрное. Такое носят очень пылкие женщины. Почему-то мысль о белье была важной и не выходила из головы. Я посмотрел на свой стул, на нём одежда была сложена аккуратно, в стопочку, и сделано это было не мной. Я встряхнул головой, сбрасывая остатки сна, соскочил с кровати и быстро оделся. Достал из сумки тайские шлёпанцы и направился к выходу. Проходя мимо столовой, заметил, что стол был прибран, на нём стояли только чайник и две чашки.

«Почему две, — подумал я, — ведь я опять один. Или нет»?

С этой радостной мыслью я выскочил из дома. Солнце уже было высоко, и звонкий птичий гомон оглушил меня. Сергей сидел на лавке под навесом с двумя полотенцами на шее.

«Доброе утро, — сказал он приветливо, — как спалось»?

«Ты не шутишь», — ответил я, но тоже приветливо.

«Я серьёзен, как никогда, и рад за тебя. Будем считать, что первый шаг ты уже сделал, и он в правильном направлении».

«Надин и Элен где»? — спросил я, умышленно поставив Надин на первое место.

«Ушли час назад в Папеэте, им ведь учиться надо, как ты помнишь».

«Они не слишком молоды для нас? Особенно для меня»?

«Нет. Элен уже двадцать пять. Ты не бойся, женщина не бывает слишком юной или слишком старой. Женщина есть женщина и в двадцать, и в сорок, а некоторые, как Светлана Дружинина, и в восемьдесят — готовы свести с ума. Ты полагайся на ощущения и ничего не накручивай в своей голове. Если ты станешь для Элен неинтересен, она скажет тебе об этом незамедлительно, можешь не сомневаться. Но с утра она не выглядела недовольной, наоборот, светилась вся. Мне кажется, ты её чем-то поразил».

«Интересно чем? Она тебе не сказала? Я ведь с ней по-русски общался… и про подарок не забыл. Она была рада».

«Я знаю…. пойдём, поплаваем, — Сергей снял с шеи второе полотенце и протянул мне, — завтракать будешь»?

«Я не завтракаю уже давно, но водички бы попил».

«У меня вода там, — Сергей махнул куда-то рукой в сторону обрыва, — я ею поливаю Тиаре Апетаки».

Шагах в двадцати от навеса, почти у самого края отвесной скалы, стояла ещё скамья, сбитая небрежно из двух чурбаков и не струганных досок. Из-под неё выглядывала пятилитровая бутыль с водой.

Рядом со скамьёй на возвышении, чем-то напоминавшим клумбу, росли диковинные цветы с большими белыми бутонами. Я наклонился и стал их рассматривать. На первый взгляд ничего особенного: ровные зелёные стебли, округлые листья и большие белые соцветия, плотно закрытые. Я сосчитал лепестки, взял один из бутонов и слегка надавил.

«Осторожнее, — закричал Сергей, — ты сейчас его повредишь. Необязательно всё разлагать на атомы, чтобы понять суть. Не торопись! Они сами скоро распустятся, и мы ещё послушаем их таинственный треск».

«Почему я насчитал целых семь лепестков, — поинтересовался я, — ты говорил, их должно быть четыре»?

«Я ничего не говорил. На Райатеа — да, четыре лепестка, а у меня они мутировали и умножились. Наверное, они теперь более священны, чем оригиналы, и мы с тобой ещё полетаем, как настоящие Маохи…. Ладно, пей, — Сергей достал из-под лавки всё ту же Бон Акву и потянул мне, — утоляй жажду, и пойдём купаться».

После проведённой под лавкой ночи, французская водичка была прохладной и приятной на вкус.

Потом мы какое-то время шли вдоль обрыва, пока Сергей не обнаружил неприметную тропинку, ведущую вниз.

«У меня тут короткий путь к океану, — сказал он, — полчаса и мы на месте». Он скользнул куда-то между кустов, я ринулся за ним, успев повязать полотенце на шее в виде шарфа.

Спуск вначале был крутым и каменистым. Сергей шёл уверенно, с лёгкостью наступая на стёртые временем камни. Ни на секунду он не терял равновесия. Было ясно, что всё тут ему знакомо, и что этот путь он проделывал уже не раз. Я старался повторить его движения и ставил ноги на те же места. Это мне удавалось, и я тоже держал равновесие..

Через некоторое время спуск стал более пологим и под ногами вместо камней зашуршал песок. У самого подножия, куда мы благополучно спустились, тропинка углубилась в лес. Сергей прибавил шаг. Чтобы не отстать, я снял шлёпки и тоже ускорился. Влажный песок приятно холодил ноги. Для меня это обычное дело — ходить по земле босиком. Ещё в детстве, проводя каждое лето в деревне, я привык обходиться без обуви. К тому же я двадцать лет в каратэ, а там все занятия проходят босиком.

Но вот лес стал редеть, послышался шум океана. Ещё несколько деревьев на пути, и перед нами открылась большая поляна. На ней почти нет травы, ровный белый песок и несколько кустиков. Песок уже успел нагреться, и идти по нему одно удовольствие. Мы пересекли поляну, и перед нами открылся Тихий океан. Сегодня он тихий не только по названию, но и по полному штилю. Эта часть острова подветренная, и здесь почти не бывает волн.

Я развязал полотенце, разбросал на ходу одежду и шлёпки и с разбегу прыгнул в воду. Выбросил вперёд руки, и открыл под водой глаза. Солнечные блики заиграли на жёлто-песчаном дне. Было неглубоко, метра три. Я осмотрелся; стайки рыб, морские звёзды и солнечные пятна на дне расплывались в моих глазах. Резкость не наводилась. Я прикоснулся к лицу и понял, очки остались в сумке в доме наверху. Без них было не очень комфортно, но всплывать не хотелось. Вода моя стихия, я люблю воду, особенно морскую, кристально чистую с бирюзовым оттенком. Я неимоверно счастлив, если можно нырнуть и подольше задержать дыхание.

Я коснулся дна, посидел там немного и, выпустив из лёгких часть воздуха, начал медленно всплывать. В тот момент, когда моя голова показалась над поверхностью, рядом что-то бултыхнулось. Брызги полетели во все стороны, это Сергей прыгнул в воду «солдатиком». Через секунду он вынырнул и размашистым кролем поплыл к коралловому рифу. Очки на нём были. В отличие от меня он был предусмотрительным. Я не стал соревноваться с ним в плавании и не поплыл следом. Я остался в бухте, понырял ещё какое-то время и, когда глаза стало резать от соли, выбрался на берег.

Сергей был уже далеко, он обернулся и помахал мне рукой. Увидев, что я уже на берегу, он не стал продолжать заплыв и повернул обратно. Ритмично взмахивая руками и выбрасывая их на одинаковую высоту, он быстро приближался. Получалось красиво. Я не умею так и уже не научусь, но теперь не переживаю по этому поводу. Минут за пять Сергей преодолел водную гладь и вылез на берег.

«Как водичка»? — спросил я.

«Класс», — ответил он, стряхивая с волос влажные капли и брызгая ими в меня. Потом он взял полотенце и тщательно растёрся. Я залюбовался, глядя на его атлетическую фигуру. Настоящий Аполлон, наверное, не одна девушка лишилась покоя и сна в его объятиях. Поглядеть на Надин чего стоит, бегает за ним, как хвостик и рада. Не отбил бы мою Элен…

Глава II

Полдень следующего дня.

«Свобода — это борьба с самим собой за самого себя».

Собрав вещи, мы пошли загорать на поляну. Сергей постелил полотенце и лёг на него. Я на своё бросил футболку и шорты, а сам устроился рядом на песке. Ветра почти не было, наш оазис был укрыт от него с одной стороны склоном горы, а с другой — буйной растительностью. Сквозь эту зелёную массу был сделан проход, который соединял нас с океаном. Сам ли Сергей его прорубил или это сотворила природа — неважно, но чувствовал себя я здесь не хуже чем на пляже пятизвёздочного отеля. Солнце уже подобралось к зениту и начало палить, а вернее жарить наши распростёртые тела. Я не боюсь обгореть, никогда ничем не мажусь и после недели загорания становлюсь похожим на африканца.

Сейчас я лежал на животе, упёршись руками в кучу песка, которую сам же под себя подгрёб и наблюдал за букашкой. Она забралась на сухой стебелёк и, раскачиваясь, пыталась с него взлететь. Наконец это ей удалось. Она расправила крылья и, басовито жужжа, устремилась ввысь. Я проводил её взглядом, пока она не скрылась из виду, и перевернулся на спину. Тело моё начало изнемогать и плавиться от зноя. Но это не мешало моим мыслям, наверное, в прошлой жизни я был полинезийцем, если вообще кем-то был. Я сел на песок и посмотрел на Сергея, тот машинально поднял голову.

«Мне кажется, — начал я разговор, — что результат жизни каждого будет зависеть от веры, с которой он подошёл к концу пути».

«Что ты подразумеваешь под концом? — Заинтересовался Сергей, — ты приверженец теории жизни и смерти»?