озидая Бога

«А вот это интересно, — сказал он, — чем же он тебя прельстил?»

«Можно я начну не с него, а с самого начала. Со своего детства и звёздного неба?»

«Давай, — Сергей согласно кивнул, — спешить не будем, я с удовольствием тебя послушаю».

«Я никогда не любил смены времён года, — начал я, — особенно наступления осени. Это для Пушкина осень прекрасная пора, очей очарование, а ко мне вместе с осенью всегда приходила тоска, зелёная и беспросветная. Мне казалось, что я никогда не дождусь весны, что этот голый унылый пейзаж, омертвивший природу, не кончится никогда. На школьном глобусе я всегда с интересом рассматривал те места на земле, где не бывает осени. Тёплыми летними вечерами, я не сразу шёл домой, а подолгу сидел во дворе и смотрел на звёзды. Меня манил их таинственный блеск, мне казалось, что только они понимают меня и в будущем каким-то образом помогут изменить мою беспросветную жизнь.

Однажды в школьном атласе я наткнулся между страниц на две цветные фотографии. На одной был изображён небольшой рыбацкий посёлок, а на другой белая песчаная коса, затерявшаяся в изумрудно синих водах океана. Я потом узнал, что оба этих снимка были сделаны на одном и том же острове, атолле Факарава, самом большом во Французской Полинезии. Фотку с песчаной косой я присвоил и потом всегда носил её с собой. Она и сейчас у меня, потускневшая и потрепанная, но такая дорогая — воспоминание о моей детской мечте. Потом я где-то вычитал, что недалеко отсюда голливудский актёр Марлон Брандо купил небольшой остров-атолл и теперь живёт там. Частенько перед сном, рассматривая эту украденную в школе фотографию, я представлял, как он утром просыпается рано-рано, с первыми лучами солнца, открывает огромное в полстены окно, и шум прибоя с влажным воздухом врываются к нему в спальню. Брандо медленно натягивает на себя халат и выходит на веранду. Ему некуда спешить. Присланный вчера новый сценарий выброшен на помойку. Впереди у него длинный, тёплый день безмятежного счастья и приятного ничегонеделания. Что ещё надо в старости, — как говаривал незабвенный Абдулла в «Белом солнце пустыни».

Дальше я представлял, как Марлон Брандо в цветастом халате пьёт на веранде душистый чай. Пьёт основательно, смакуя каждый глоток. В руке он держит кусок местной сладкой выпечки, и всё лицо его вымазано сахарной пудрой. От этой картины я сам балдел, и было такое чувство, что и меня ждёт в жизни нечто подобное».

Я замолчал и посмотрел на Сергея, внимательно ли он слушает.

«Я жил на Факараве, — сказал он неожиданно, — целых полгода. Это было моё первое уединение в теперешней жизни, уже после События. Шум ветра в верхушках пальм, шорох песка под ногами, брызги волн, — всё это мне знакомо. Ни комаров, ни резко сигналящих машин, ни навязчивых земляков с бутылкой виски в руке, желающих выпить с тобой на брудершафт и поделиться невесёлыми мыслями — ничто не мешало моему спокойствию. Тогда у меня ещё не было телескопа, и ночью я просто лежал на песке, раскинув руки, и смотрел в небо. Мне казалось, что такие места редки во Вселенной, а минуты безмятежного счастья и вовсе уникальны. Я понимал, что мне крупно повезло и что это всё благодаря Событию. На душе было легко. Звёзды и Я, который отныне равен им».

«Мы здорово с ним похожи со своими звёздами», — мелькнуло у меня в голове.

Сергей продолжил говорить загадками, но мне было приятно слушать его. Интуитивно я чувствовал, что скоро сам приобщусь к чему-то таинственному, а может и поучаствую в невероятных событиях.

«Знаешь, я был у него в гостях», — огорошил он меня.

«У кого, у Бога»? — Оторопел я.

«Нет, — Сергей улыбнулся, — у Марлона Брандо, — даже не в гостях, а как бы тебе попонятнее объяснить, — на секунду он задумался, — я был рядом с ним, даже не рядом, а в нём самом. Подслушивал его мысли. Я могу это делать, ведь теперешняя моя жизнь не совсем такая, как у других. И знаешь, мысли Брандо не были безмятежными и счастливыми, как ты думаешь. Обыкновенному человеку, а Марлон Брандо был тоже совсем обыкновенным, трудно долго пребывать в состоянии счастья. Психика этого не выносит. Когда он переехал сюда и женился на молодой аборигенке, ему казалось, что этот рай — в душе и в природе, продлиться вечно. Но люди не умеют беречь своё счастье. Меньше чем через год Брандо запил, стал буянить, даже поколачивал свою юную возлюбленную. Мысли его путались в пьяном угаре. То ему снова хотелось сниматься в кино, то выпить, а то и пожрать. К концу жизни он разъелся до ста сорока килограммов и стал просто невыносим. Хотя брызги волн, долетавшие до окон его дома, были всё те же. Теперь Брандо нет с нами, он умер несколько лет назад, смею надеяться, успокоенным.

На его острове, как и на твоём любимом атолле Факарава, я долго задерживаться не стал, — продолжил Сергей, — однообразие всегда прискучивает, захотелось общения. Я перебрался на Райатеа, священный остров племён Маохи, первых жителей Полинезии….».

«Может Маори», — перебил я его, думая, что Сергей оговорился.

«Маори перебрались отсюда в Новую Зеландию почти тысячу лет назад, — уточнил он, — оставшиеся здесь аборигены теперь называют себя Маохи.

Там, на Райатеа, я подружился с местным вождём арием, уже достаточно осовремененным. Вождь был женат на француженке, и у него была прелестная юная дочь Надин. Он приютил меня, и я какое-то время жил в его доме. Мы с ним путешествовали по острову, сплавлялись по реке через джунгли, купались в водопаде, ныряли с аквалангом в заливе Фаароа. Он научил меня ловить рыбу старинным индейским способом, в каменную ловушку. Когда-нибудь я тебе покажу, ты ведь хорошо ныряешь? Увлекательное занятие.

Так вот, однажды, на досуге, вождь поведал мне одну интересную историю о своём народе. На горе Темехари растёт удивительный белый цветок Тиаре Апетаки, напоминающий женскую ладонь.

На рассвете, распускаясь, он издаёт потрескивающий звук. Местные жители, забираясь с вечера на гору, ночуют там, чтобы утром увидеть, как он распускается, и услышать этот таинственный звук. Он напоминает им об их былом величии и о легенде, когда люди Маохи умели летать. Они летали без крыльев, одной силой мысли. Для этого проводился обряд на горе Темехари с утренним созерцанием распускающихся белых цветов. Потом, после медитации, которую проводил предок моего друга-вождя, верховный жрец опунуи, люди могли перемещаться по воздуху, как птицы. Они могли даже перелетать с острова на остров.

Мне понравилась эта легенда, больше того я в неё поверил, потому что обычная версия об аборигенах — мореплавотелях, заселивших архипелаг, катаясь на утлых лодочках, не казалась мне убедительной. Вождь рассказал ещё, что ему самому полетать не довелось, но что он лично общался с теми, кто видел и помнил полёты наяву. Теперь люди Маохи обо всём забыли и больше не умеют летать. Остался только этот обряд. Каждый житель племени должен хотя бы раз в жизни подняться на гору и послушать таинственный треск. Кстати, этот цветок не поддаётся трансплантации и больше нигде не растёт, кроме острова Райатеа. Вожди других островов многое бы дали за пересаженный на их землю священный цветок. Я думал об этом на досуге, когда мне уже наскучило общество цивилизованного вождя, да и сам он стал замечать, что его единственная дочь не совсем ко мне равнодушна. Пришлось уехать с этого чудесного острова, хотя прожил я на нём заметно дольше, чем на Факараве, не менее года, а может и больше. С календарём я теперь не сверяюсь, а смены времён года тут не бывает.

Теперь я на Таити, главном острове архипелага. И знаешь, цветы Апетаки, которые я нечаянно захватил с собой, прижились на этой горе. Прямо там наверху, куда мы идём. Местный вождь, которому об этом доложили, пожелал наградить меня, и выстроил мне на вершине приличное жильё. По закону вся земля тут принадлежит ему, ещё по указу Королевы Помаре IV, основательницы Папеэте. Так что живу я не в палатке и не в шалаше, как ты мог подумать, а в приличных условиях. Правда, на первых порах, мне здорово здесь мешали местные жители, которые, узнав про цветы, потянулись сюда слушать их таинственный треск. Многие приезжали на машинах, и это делали уже не только потомки индейцев, которым полагается совершать таинство, сюда хлынули итальянцы, французы, а потом все подряд. Пришлось цветы выкопать и пересадить на соседнюю гору в десяти километрах отсюда. Как ни странно, они прижились и там. Теперь у меня тишина и покой, а все страждущие ездят молиться на соседнюю гору. Пару клумб с цветами я всё же оставил себе и спрятал их недалеко от дома. Так что мы с тобой ещё послушаем их таинственный треск на рассвете».

Сергей замолчал и посмотрел на заходящее солнце.

«Нам пора, — произнёс он задумчиво, — солнце скоро зайдёт, да и заждались нас там….. Хлебнёшь на дорожку»?

Я прополоскал рот и немного проглотил, как это делают спортсмены на ринге в перерыве между раундами. Сейчас я снова чувствовал себя бойцом. Хандра последних месяцев стала покидать меня. Сегодня мой день, я это почувствовал ещё в аэропорту.

«Вперёд»! — Скомандовал Сергей, и мы размашисто зашагали к вершине.

Я хотел спросить его про сюрприз и про тех, кто нас ждёт, но опять не решился. Если там кого-то и ждут, то точно не меня. Я ведь познакомился с Сергеем всего полдня назад. Не мог же он знать заранее будущее с такой доскональностью?

Хотя какое мне дело, ждут меня там или нет. Моё дело, шагай и ни о чём не думай. Осталось чуть-чуть, и всё само собой прояснится. Вершина совсем рядом. Вон она поблёскивает чем-то на солнце. Я, наконец, оторвал свой взор от Серёжиных ботинок и посмотрел вверх, что это там блестит. Вздох изумления вырвался из моего рта:

«Ва-а-а-у».

На вершине горы среди пальм и тропических деревьев высился огромный особняк. Мне сперва даже показалось, что он ослепительно белый, из мрамора (на самом деле он оказался из светлых пород дерева), так ярко от него отражалось заходящее солнце. Настоящий дворец с четырьмя колоннами и стеклянным куполом вместо крыши. Через прозрачное стекло купола я заметил внутри предмет, здорово смахивающий на пушку.

«Телескоп», — догадался я. Но ещё более я был поражён тому, что на открытой веранде нас встречали две очаровательные девчонки, обе в легких платьицах и белых босоножках.

Обе стройные, симпатичные, у одной волосы тёмные, а другая русая. И у той, что светлей, черты лица наши, славянские. И грудь у неё повыше, а если точнее, побольше, чем у шатенки.

«Bon jour, bon jour. Salut. Comment ca va» (бон жур, бон жур, салю, комман са ва), защебетали они. Я расплылся в дурацкой улыбке.

«Bon soir (бон суар)», — произнёс я, обнаруживая свои познания во французском. Все засмеялись, и мы гурьбой направились в дом.

«Всё будет нормально, — шепнул мне Сергей, — вот увидишь. Ещё я позавидую».

«А эти, которые ждут, ничего, — подумал я, — очень даже ничего».

Глава III

На следующий день.

Путешествие первое.

«Творить как Бог, может только Бог.

Природа творит, как умеет».

Мы подошли с ним к краю обрыва. Здесь скала уходила вниз почти отвесно, и до воды было не менее двухсот метров. Под ногами шуршали мелкие камешки, отскакивали и срывались в бездну. Я всегда боялся высоты, а потому машинально осмотрелся, за что бы ухватиться, если вдруг потеряю равновесие. Но вокруг, кроме высохших кустов, ничего не было. На горизонте, где тёмная синева моря сливалась с прозрачной лазурью неба, плыло одинокое белое облачко, своей формой напоминавшее летающую тарелку. Почему-то это НЛОошное облачко ещё больше укрепило меня в реальности происходящего.

«Не бойся, — напутствовал меня Сергей, — ничего не изменится. Твоё тело и твой разум останутся по-прежнему здесь. По-прежнему ты будешь вести со мной беседы, любоваться видом на Тихий океан, украдкой наблюдать за красавицей Элен. Но твоё Божественное Я, твоя светлая неисчезаемая сущность, отправится сейчас в незабываемое путешествие. Ты побываешь в таких местах, где никто до тебя не был. Ты увидишь жизнь, какой не бывает на Земле и поучаствуешь в событиях, по сравнению с которыми померкнут все видения твоих кошмарных снов. Но ты не удивляйся, это не что-то сверхъестественное, это всё твои прожитые когда-то жизни, которые ты теперь обретёшь вновь.

Вперёд, Петруха, навстречу Судьбе! Ничего не бойся! Скоро и ты станешь Созидающим.

Он с волнением пожал мне руку и неожиданно резко толкнул меня к краю обрыва. Я еле успел ухватиться за торчащий из земли сухой куст. Но прежде чем обидеться на него, произнести слова упрёка, я вдруг почувствовал, что нечто во мне продолжило движение. Оно отделилось от меня и полетело над деревьями, над скалами, а затем над океаном. Радость наполнила меня до краёв, и я проснулся……

……Я проснулась. Но чувство было такое, что я не спала, что меня вообще до этого не было, что я впервые появляюсь на свет.

Голубое овальное Солнце вставало над горизонтом. Океан успокаивался после ночной бури. Это было не наше маленькое жёлтое Солнышко и не наш тихий Тихий океан. Из-за горизонта в сиреневое небо поднимался огромный голубой великан. Он озарял пепельно-синим светом последние бурлящие валы, катившие к берегу и разбивавшиеся о подножие невысокого холма. Этот холм из белого песка являлся перешейком, своего рода дамбой, отделявшей океан от зелёной равнины. Наступала пора весеннего цветения живых существ. Первые лепестки лопнувших бутонов потянулись навстречу восходящей звезде. Они стремились поскорее распуститься, чтобы предстать во всей красе друг перед другом, не преминув при этом похвастать своим новым роскошным нарядом. Но главное, они желали выполнить своё предназначение, напоить душистым нектаром любимых насекомых. Те стайками кружились вокруг, и, услышав призывный клич очередного лопнувшего бутона, моментально бросались в его сладкие объятия.

Жизнь на равнине планеты Вид текла в полной гармонии вот уже пять миллионов лет. Одна беда, равнина находилась ниже уровня океана. Да и голубые звёзды долго не светят. Они взрываются вспышками Сверхновых, озаряя Вселенную и испепеляя всё на своём пути.

Океан вздохнул ещё раз, прежде чем окончательно успокоиться, и последняя мощная волна ударилась о песчаный холм. Послышался странный звук, вернее треск. Это раскололся огромный валун, лежавший у основания плотины. Он лежал здесь давно, многие тысячи, а может миллионы лет. С тех пор, когда Голубое Солнце было ещё совсем молодым, и были молоды и горячи его зарождавшиеся мысли. Волны подмыли и подточили камень. Он уже давно держался из последних сил. Сегодня был не его день. Сегодня он достойно умер, и смерть его дала толчок к зарождению новой жизни….

……Моей жизни….

Последняя волна не успела откатиться, и грозные воды океана хлынули в прореху расколовшегося камня. Дамба стала оседать, отдавая своё тело-песок победителю, а вода, весело журча, побежала в долину. Насекомые взвизгнули и взлетели с живых бутонов, навсегда расставаясь с любимыми. Многие не успели, умерли в сладких объятиях. Но белый песок уже начал покрывать траву и лепестки цветов толстым слоем, выравнивая дно будущей Голубой Лагуны. Ещё долго потом живые цветы, прежде чем умереть окончательно, сжимали в объятиях своих мёртвых возлюбленных.

Через полчаса всё было кончено.

Через полчаса всё только началось.

Я открыла глаза и, ещё ничего не понимая, почувствовала тепло. Это было первое, что я осознала. Оно радостной истомой наполняло моё естество. Тепло во мне и тепло вокруг. Как мне не хватало его в моей предыдущей жизни.

Стоп!!! Что это?? Мысли? Откуда они во мне?

Да очень просто. Солнце нагрело воды залива сильнее, чем океан, и зародились устойчивые течения. У дна холодные струи потекли из океана в лагуну, а из лагуны, поверху, в виде тёплых слоёв, обратно. Аура, окутавшая течения, образовала мои мысли. Подул ветерок, побежали волны, создавая мои новые страстные чувства.

Я посмотрела вверх и увидела над собой Гранитный Утёс.

Он отражался во мне и о чём-то неспешно думал. Я попробовала перехватить его мысли. Кажется, он думал обо мне и о том, как я появилась. Его тоже нагревало Солнце, и в его гранитных жилах тоже текли каменные мысли. Я сразу почувствовала, что он не равнодушен ко мне и поняла, что я другое, не одинаковое с ним. Я — женщина.

Каменный Истукан вгляделся в меня пристальнее и, кажется, остался доволен. Миллионы лет он стоял в Сухом Логе один и общался только с самим собой.

Теперь нас стало двое, и он размышлял о том, что только двое могут наполнить жизнь смыслом. Одному это не под силу. Он представил одинокого Бога, решившего начать Творение. Бог был всегда, целую вечность от безначального начала времён. Но даже Ему существовать в одиночестве сделалось невыносимым. Бог начал Творение нечаянно, спонтанно, не позаботившись о последствиях. Он не хотел покрасоваться. Чем? Он и так был само совершенство. И похвастать Он не думал. Перед кем? Перед Самим Собой? Нет. Просто, играючи, экспромтом, Он сделал первый шаг, решив посмотреть на себя со стороны. Понравился ли Он Себе, и успел ли понравиться, только вдруг Он понял, что теперь не один, что состоит из двух частей, не совсем тождественных друг другу: Себя и Творения. Одна из этих сущностей обрела материальный вид и стала жить по своим законам. Появилась Природа. Она тоже могла творить, но не так как Бог, а как умела. Она оказалась капризной, как женщина и всем недовольной. Бог посмотрел на свое детище и, не успев сказать, что это хорошо, пропал. Теперь Он создавал всё только для неё, всё быстрее и совершеннее. А ей было мало. Ей хотелось большего. И Бог старался. Он всё сделал: и звёзды, и планеты, и голубые лагуны и каменных истуканов. Его охватила страсть, неведомая Ему ранее, и Он упустил тот момент, когда природа стала творить не просто как умеет, а Ему назло. Солнца взрывались, туманности гасли в ночи, живые существа страдали и умирали понапрасну. Природе нужна была любовь, обыкновенная, которая вспыхивает между двоими и потом светит им всю жизнь. Бог продолжил творить, и теперь у Него на всех планетах во всех неисчислимых галактиках всегда получались двое: Он и Она».

Так думал Гранитный Исполин, и его мысли волновали меня.

Ведь я была ещё совсем юной, мне не исполнилось ещё и одного дня. Солнце забралось на самый верх и оттуда тоже смотрелось в меня.

«Все в меня смотрятся, значит я нужна, — обрадовалась я, — и я живая. Да, я теперь живая, — эта мысль захватила меня, наполнив приятной истомой, — я есть. Я существую. В меня смотрятся, значит это так нужно. А может я просто красивая? Последнее, мне нравится больше».

Каменный Исполин улыбнулся моим мыслям, и эта улыбка-искра засветилась внутри его камня-тела, создавая новые мысли.

«Как же теперь я, — подумал утёс, — я теперь в двух лицах? И ещё кто-то третий недавно внедрился в меня и теперь копошится внутри. Его мысли совсем необычны и сам он странный, тщедушный какой-то и жалкий. Что же мне делать, Всевышний, подскажи»?

«Я не хотел давать тебе сознание раньше, когда ты был один, — сказал Он спокойно, — нести бремя разума одному не каждому под силу. Это оказалось тяжело даже Мне. Одному всегда плохо. Должен быть ещё кто-то, кто тебя понимает. И любит, — неожиданно добавил Он, — предыдущая твоя жизнь была спокойной, размеренной, но она ничего не стоит. Я не оставил тебе воспоминаний о ней. В жизни должны случаться события: волнующие, тревожные, страстные. Потому что это и есть жизнь. Всё значимое случается лишь при участии двоих. Теперь вас двое или даже больше. Ведь тот третий, которого ты нашёл внутри себя, он также и в Голубой Лагуне и в жаркой звезде над вашей головой. Прислушайся, может быть ты услышишь его мысли. Потому что все вы часть Меня».

Я прислушался…. Я прислушалась… Мы прислушались…

«Я звезда. Светило. Голубой Сверхгигант. Мои звёздные двадцать лет, подаренные Творцом, вот-вот кончатся. Я скоро взорвусь огненным вихрем и спалю всё дотла. И цветущую планету Вид, и тебя-меня-лагуну, и даже память о нас всех. Но так надо. Всегда смерть является предвестником нового. Она не приходит просто так. Она приносит с собой другую жизнь, более сложную, более волнительную, а значит, более прекрасную. Простое должно исчезнуть, но исчезнуть не без следа, канув в небытиё, оно должно породить из себя ростки будущего, того будущего, которое оправдает всё. Своим взрывом я произведу на свет новое Солнце, жёлтое и маленькое. Оно будет светить миллиарды лет, ровно столько, чтобы на третьей планете появились люди, жалкие беззащитные существа. Они будут носителями разума и станут первым звеном в длинной череде свершений по созиданию Творца.

Пока они не знают об этом, а потому несчастны. Копошатся, страдают и сами сеют страдания. Посмотри на берег… Посмотрите».

На песчаный пляж выходит человек. Мужчина. Я знаю его. Это Пётр Сергеевич, Петя. С ним женщина. Красивая брюнетка с роскошными волосами. Но вроде она не одна, ещё какие-то женские фигурки, едва просматриваются в воздухе. Они прозрачны и почти невесомы.

«Кто это»? — Спрашиваю я у Солнца.

«Мы…. Ты приглядись повнимательнее. Те, кто имеет тело и реальные очертания, были с нами до конца. А те, чьи силуэты лишь прочерчиваются, были нашими попутчиками. Но и их мы любили, порой очень сильно. Они тоже часть нас. Эфемерная. В наших воспоминаниях. В наших несбывшихся грёзах…..

Вон Лёша, залезающий в ванну с лезвием в руке.

Вон Витя, нетвёрдой рукой открывает дверь тамбура, пытаясь шагнуть в пустоту.

Вон Колю тащат санитары в реанимацию с печоночной комой.

Вон Боря склоняется над гробом своего младшего брата…

Почему-то это не стирается из моей-нашей памяти. Раньше я не понимал, зачем всё так. Я не мог простить Бога. Я не видел в этом и толики смысла.

Я припоминаю мои переживания, почти всегда на грани отчаяния. В прошлой жизни, в обычной человеческой, я жил начерно, походя исправляя ошибки, делая новые, оставляя помарки на чистых листах и заливая чернилами самые патетические места.

Была у меня одна мечта, заветная…..

Но о ней потом. А сейчас я вижу, как мой чёрный котейка Стёпа трётся у ног своего хозяина. Он по-прежнему живой. Он любит Петра Сергеевича. Он не помнит зла…

…… Пётр Сергеевич разбегается, вскидывает руки, и летит над Голубой Лагуной. Сны подсказывают ему явь, и он не боится упасть. Оказывается можно сделать всё с первого раза ещё в этой жизни.

Его женщина прислонила к глазам ладонь и смотрит на летящего мужа. Охотничья собака улеглась у её ног и не даёт ей сделать шага. И котик Стёпа смотрит вдаль умненькими глазками. В этой жизни он тоже всё понимает, а может понимал и в прошлой, только не успел нам ничего сказать. Как не успел тот парень, который упал между вагонами на железнодорожном перегоне Пангоды — Старый Надым»….".

……. Я снова проснулся, проснулся окончательно, или я не спал совсем? Высоко за стеклянным куполом мерцала голубая звезда.

«Это она взорвётся через двадцать лет», — подумал я и посмотрел на посапывавшую рядом Элен. Во сне её лицо стало совсем детским. Захотелось поцеловать эти пухлые губы, этот маленький нос, подуть на рассыпавшиеся по плечам волосы. Но я не сделаю этого. Она проснётся, и чудо этой ночи исчезнет. Лучше просто смотреть на неё и мечтать. Хочется подарить ей всё, сделать что-нибудь необыкновенное, научиться летать….. А я, я не могу даже выучить французского…

Глава I

Продолжение.

Вечером первого дня.

Мы все вместе весёлой ватагой ввалились в дом. Девушки первыми, мы с Сергеем следом за ними. От входной двери, без какого-либо намёка на прихожую, начинался просторный холл. Лучи заходящего солнца, отражаясь от стеклянного купола, переливались и играли всеми цветами радуги, отчего стены и пол казались выложенными цветной мозаикой.

«Это сон, — подумал я, — чудесный цветной сон. Я никуда не уезжал и сплю сейчас дома в своей постели. Стоит проснуться, и всё исчезнет. Но мои сны чёрно-белые, а тут такие краски».

Я посмотрел вверх, второго этажа, как такового, не было. Над головой лишь небольшая площадка с «телескопом-пушкой», куда вела резная деревянная лестница. Возле «пушки» винтовое кресло с высокими подлокотниками и небольшой диван. Ничто не мешало видеть небо. Я стоял, оцепеневший, созерцая это великолепие, и не мог произнести ни слова. Сергей тронул меня за плечо и прервал мой цветной сон.

«Я тебе всё покажу…. потом, — сказал он, — и в телескоп мы ещё насмотримся. Здесь потрясающие звёзды. Но сегодня наше внимание не им. Сегодня у нас другие звёзды, гораздо более яркие и симпатичные. Знакомься, это Надин, — Сергей указал на чёрненькую, та в ответ улыбнулась. — Это Элен, — он прикоснулся к руке второй девушки, которая взглянула на меня и покраснела. — А это, Сергей ткнул в меня пальцем, — это наш гость, c’est notre hote (сэ нотр от)… Но не успел он закончить, как я опередил его:

«Moi (моа), je m’appelle (жё маппэль) Пётр…точнее Pierе (Пьер), — поправился я.

Все засмеялись, но не обидно, отчего обстановка стала непринуждённой.

«Теперь мы знакомы, будем друг с другом на «ты», здесь так принято, — подытожил Сергей, — я девчонкам переведу, что и к тебе можно обращаться по имени, а сейчас мы с тобой в душ, а они в столовую накрывать на стол».

Он что-то сказал Надин по-французски, и обе девушки, согласно кивнув, отправились выполнять распоряжение. Какое-то время мы шли вместе: девчонки чуть впереди, мы сзади. До меня долетали обрывки французских слов: