озидая Бога

Виктор сел в машину развернулся и уехал. Я посмотрел ему вслед. Двойственное чувство возникло во мне, я не знал: то ли мне порадоваться за него, то ли пожалеть.

«Таксист — философ», — сказал я вслух.

«Очередной неприкаянный, — возразил Сергей, — здесь таких много, и они тут счастливы. Хотя…. — он вздохнул, — надолго ли. Все проблемы у нас в голове, а она всегда с нами, куда бы мы ни поехали. Поживёт Виктор здесь ещё годик-два, и они вылезут наружу, или он себе организует новые, почище старых. «C’est la vie (сэ ля ви)», — как говорят не здешние французы».

Я ещё раз обернулся, но машина Виктора уже скрылась из виду. Мы стали спускаться к водопаду.

«Чем это здесь пахнет»? — спросил я.

«Ванилью. На острове большие плантации этого ароматного растения, — ответил Сергей, — на соседнем — Тахаа, в пяти километрах отсюда, ей засажено всё. Поэтому ванилью здесь пахнет везде и всегда. Я тут жил целый год, привык. Часа через два и ты начнёшь ощущать другие запахи».

Мы спустились с горы к водопаду. Мощные струи прозрачной воды срывались вниз и разбивались о камни. Всё шумело, бурлило, и над всем этим поднимался влажный туман. Он переливался разноцветными красками, образуя радугу. Ниже по течению река успокаивалась и уже, не спеша, несла свои воды к океану.

«Шалаш цел, — возвестил Сергей, разглядывая странное сооружение из стеблей бамбука и пальмовых листьев, — здесь мы сделаем привал и заночуем. Сейчас проверю, всё ли на месте».

«А что должно быть»? — поинтересовался я.

«Я тут ночевал пару раз, когда жил у папаши Надин, — пояснил он, — тут должна быть кое-какая посуда и пара спальных мешков».

Сергей зашёл внутрь и минут через пять вышел.

«Всё на месте, — констатировал он, — сейчас мы с тобой искупаемся и половим рыбку. Здесь есть каменная ловушка, самая большая и древняя на этом острове. Ей двести лет. Что-нибудь поймаем, и я приготовлю, а потом заночуем под звёздами».

Мы разделись и прыгнули в воду. Сергей поплыл к водопаду, я — за ним. Вода было тёплой, вопреки ожиданиям. Хотя она и текла с гор, но уже успела нагреться. Такая бывает у нас в середине лета в Днепре под Смоленском. Мы забрались на камни и постояли под падающими струями. Они показались мне более прохладными. На минуту я почувствовал себя не Петром Сергеевичем, а дельфином с …Европы.

Хорошо, весело жить на белом свете, когда это понимаешь. Но почему так редки эти минуты счастливого понимания.

«Каменная ловушка там, ближе к тому берегу, — Сергей показал рукой в направлении самого широкого места реки, — там почти нет течения и достаточно глубоко, метров пять».

«Для меня это пустяки», — похвастался я, хотя зарекался это делать.

«Тогда тебе и карты в руки, будешь нырять и проверять ловушку».

Мы прыгнули обратно в воду и поплыли к противоположному берегу. Сергей впереди, я сзади.

«Примерно здесь, — сказал он, остановившись, — ныряй, только осторожней, не застрянь там».

Я тщательно продышался, набрал в лёгкие воздуха и нырнул. Мелкие рыбёшки шарахнулись от меня во все стороны. Внизу под собой я разглядел овальное каменное чудо. Оно было продолговатым и достаточно больших размеров. Так и есть, это она — ловушка. Я приблизился к ней и встал против течения. Оно здесь почти не ощущалось. Я засунул в отверстие руку и пошевелил ей. Внутри что-то забегало, заволновалось, а потом стукнулось мне в ладонь. Я схватил рыбу за голову и сжал руку изо всех сил. Я вовремя это сделал, недаром я рыбак с сорокалетним стажем. Рыба оказалась колючей, это был окунь приличных размеров, килограмма на полтора. Я крепко надавил ему пальцами на глаза и стал подниматься наверх.

«Хороший улов, — похвалил меня Сергей и аккуратно взял рыбу из моих рук, — я к берегу, а ты проверь ещё. Может там ещё что-то есть». Загребая одной рукой, он поплыл к берегу.

Я снова нырнул, и снова в ловушке кто-то беспомощно метался. Я достал ещё одного окуня, зажал ему глаза, потом засунул левую руку и вытащил белую рыбу, похожую на нашего жереха. Замешкавшись немного, всплывать — не всплывать, я осадил свой азарт и, не всплывая, выпустил их обоих. Больше в ловушке никого не было. На всякий случай я пошарил в отверстии рукой, даже попытался туда заглянуть, но в ловушке было тихо. Я обрадовался, ещё две живые души оказались на свободе. Вынырнув на поверхность, я медленно поплыл к берегу.

Сергею надо было что-то объяснить: то ли я — никудышный рыбак, то ли ловушка оказалась не уловистой. На ходу я придумывал, как это сделать, чтобы пришлось поменьше врать, но он не ждал от меня никаких объяснений. Он уже вовсю орудовал на берегу, подготавливая место для костра. Я молча вышел из воды и стал ему помогать.

Сергей вырыл небольшую яму в песке, вынес из палатки несколько поленьев и разложил в ней костёр. Когда дрова прогорели, он срубил несколько зелёных веток с пальмы и завернул в них рыбу. Я обратил внимание, окунь уже не трепыхался, он был не живой. Сергей положил завёрнутую рыбу на дно ямы и присыпал сверху песком.

Мы стали ждать.

Через полчаса Сергей раскопал песок и достал со дна дымящийся свёрток. Снизу он был пропитан чем-то влажным, и с него капало.

«Жирненького окунька ты поймал, — провозгласил Сергей, — снимай пробу первым».

Он развернул пальмовые листья, и нашему взору предстало золотистое тело окуня. Глядя на эту картину, у меня потекли слюнки, но я всеми силами постарался не выказать нетерпения.

Рыба была приготовлена превосходно. Я оторвал боковой плавник вместе с увесистым куском рёберного мяса и принялся уплетать за обе щеки.

Сергей последовал моему примеру.

«Так готовят рыбу местные аборигены, — сказал он, — вождь меня научил. Бери ещё», — предложил он мне, видя, что в моих руках остался только голый скелетик.

«Спасибо, больше не хочу», — отрезал я.

«А я ещё съем, — не обращая внимания на мой тон, сказал Сергей и продолжил трапезу, — рыбка удалась на славу».

Я смотрел на него и непроизвольно глотал слюну.

«Я вижу, ты мне хочешь что-то сказать, — обратился ко мне Сергей, облизывая пальцы, — давай, я весь во внимании».

«Ты знаешь, — начал я горячо, — почему я бросил пить и курить? Из-за своей слишком сильной привязанности к этому делу. В своё время, ещё учась в институте, я как-то признался своему другу, что лучше на десять лет меньше проживу, чем брошу курить».

«Причём тут это», — Сергей посмотрел на меня внимательно.

«А при том…. Понимаешь, — я пожал плечами, — моя страстная натура падка не только на выпивку. Я ничего не могу делать просто так. И во время рыбалки со мной что-то случается. Поймаю одну и сразу завожусь, даже не завожусь, а вообще теряю контроль над собой…..

Рыбу ты приготовил отлично, — продолжил я уже спокойнее, — спасибо тебе. Но я бы лучше её выпустил».

«Тогда зачем же оставил»?

«Не знаю, по душевной слабости. Но две другие я выпустил, — прибавил я, — пусть плавают. Нам негоже лишать их жизни».

«Ты всё усложняешь, — Сергей вздохнул, — в нашем Мире так заведено. Когда амёба съедает сине зелёную водоросль, она не просто убивает её, она перемещает её на более высокую ступень в иерархии бытия. Жизнь водоросли в этом случае не пропадает зря, она служит развитию. И ты, когда поедаешь рыбу, помогаешь ей исполнить своё предназначение — дать силу и энергию тебе. Остальная рыба, не съеденная, всё равно умрёт. Кстати, когда местные Маохи ловят её, то никогда не забирают улов целиком. Они вылавливают рыбы ровно столько, сколько им нужно на обед. Поэтому у них нет ни сетей, ни тралов, только старые дедовские ловушки. Ты же не задумываешься об этом, когда ешь консервы, а зря. От них и пользы никакой и убийства больше».

«Я это всё понимаю, — вздохнул я, — но моя натура слишком чувствительна, она частенько противится логике бытия. Мне нельзя экспериментировать: ни с рыбалкой, ни с сигаретами, ни с выпивкой, ни с…».

«Продолжай, что ты остановился», — Сергей улыбнулся, глядя на меня.

«Экспериментировать с женщинами я люблю, — продолжил я, — и с годами это почему-то не проходит. Кажется, ты прав, не стоит делать глобальных выводов из пустяковых рассуждений и кому-то их навязывать. Надо предоставить каждому вылавливать свои мысли у Вселенной тем способом, который подходит только ему».

«Тогда оставим на сегодня философию, — предложил Сергей, — лучше мы ещё разик искупаемся, и будем укладываться спать. Завтра у нас важный день».

Потом мы долго лежали с ним на песке и смотрели в небо.

Когда стемнело, мы перебрались в шалаш. Сергей уснул сразу, а я ещё долго ворочался. В шалаш залетело несколько комаров, и они противно жужжали у моего уха. Я давно подметил одну странную особенность, если в помещении ночует несколько человек и там есть комары, то они кусают только меня. Вероятно, я пахну не просто лошадью, а вкусной лошадью, из которой делают конскую колбасу. Но, слава Богу, это были не надымские комары, те бы меня просто сожрали. А эти — мелодично жужжали, и всё. Наконец, их звонкое жужжание стало расплываться в моих ушах, и я тоже незаметно уснул. Мне приснилась комариная туча.

Когда-то, живя, на Крайнем Севере, я сравнивал комаров с людьми….

Комары…. Их были мириады в Надымском Приполярье. Лето, длиной в полтора месяца с не заходящим за горизонт солнцем, но всё же тёплое, иногда даже жаркое. Воздух прозрачен и свеж, и чуть душноват. От пересохших болот идёт терпкий запах. Чистая речка Хетта с красноватым оттенком из-за большого содержания железа. Крупная рыба плескается в ней, красивая и сильная. И комары. Их чёрные тучи клубятся над самой водой, издавая монотонный гул. Они все одинаковы и живут только несколько дней. Есть ли смысл в жизни одного отдельно взятого комара?

Нет… Масса комаров нужна, ей кормится рыба. Комары опыляют растения. Не все они кровожадны, добрая их половина (и в прямом и в переносном смысле) питается нектаром. То, что комариная масса в целом нужна природе — это факт. А один отдельно взятый комар?

Нет, не нужен. Его жизнь бессмысленна, и сам он не уникален. Кусочек живого вещества одинаковый с другим кусочком — вот и вся его суть. Он заменим, пусть даже он очень разумен по своим комариным меркам, пусть даже хитёр и коварен….

Люди…. Миллиарды людей на нашей планете…. Есть ли смысл в существовании одного отдельно взятого человека?

Нет…. Пусть даже он разумен по своим человеческим меркам. Пусть даже богат, знаменит, или хитёр и коварен. Пусть даже думает, что лично его жизнь имеет смысл…

Не имеет…. Не нужен он, как единица природе… и всегда заменим…

Но всё же я прилетел сюда и на что-то надеюсь….

На следующий день чуть ниже по течению в небольшом заливчике Сергей отыскал спрятанный плот. После недолгих сборов мы погрузились на него и отправились в путь. Мы плыли вниз по течению к заливу Фаароа и любовались природой. Я продолжил рассказывать о себе, о том, как учился в школе, как первый раз влюбился и как работал с отцом на летних каникулах. Я был подручным каменщика, месил раствор и таскал кирпичи. Тогда же я и надорвал себе спину.

Сергей слушал меня и, время от времени, шевелил веслом. Он сидел на корме и управлял, а я был вперёд смотрящим. Всё походило на то, будто мы путешествуем не по Полинезии, а где-то в средней полосе России. И сейчас плывём не по Фаароа, а сплавляемся по Судости, чуть ниже Почепа.

Там, где течение замедлялось, росли кувшинки, жёлтые и белые, а над ними медленно кружились стрекозы. Я наклонился сорвать одну из них, и тут из воды неожиданно выпрыгнула большая рыба. Она попыталась схватить стрекозу, но, к счастью, промахнулась. На солнце блеснул только её серебристый бок.

«Почти как наш голавль», — подумал я и неожиданно вспомнил, как впервые мне пришла в голову мысль, что я не такой, как все. Я стал рассказывать об этом Сергею.

«Это произошло ещё в школе, — вспоминал я, — учительница спрашивала учеников, кто кем хочет стать, когда вырастет. Почти все отвечали стандартно: поваром, шофёром, моряком или лётчиком. А я ответил, что хочу стать Богом. В атеистической стране это было вызовом. Не знаю, к чему я это ляпнул, но скандал вышел грандиозный. Моего отца вызывали в школу, и потом дома он с помощью ремня доходчиво мне объяснил всё про бытие Божье. Я на него не обиделся, значит, в то время так было надо, тогда так поступали все.

Но я не хотел быть, как все, потому что всегда чувствовал, что в нашем Мире, что-то не так. Но, что именно, мне открылось гораздо позже. Только когда я вырос, я понял — в нём нет Бога….».

Вечером мы причалили к подножию священной горы.

«Ночевать будем там, наверху, — Сергей махнул рукой куда-то вверх, — а сейчас я тебе расскажу самое главное. То, что тебя ждёт завтра».

Глава IX Самая основная.

Мои новые мысли, открытые мне Вселенной.

Сергей оттолкнул плот от берега.

«Больше он нам не понадобится, — сказал он, — завтра мы будем перемещаться иным способом. А сейчас слушай меня внимательно.

В принципе, я узнал от тебя то, что хотел, — произнёс он задумчиво, — мне осталось лишь обобщить. Для этого я сделаю небольшой экскурс в нашу историю. Ты что-нибудь слышал о русском философе Николае Фёдорове»? — спросил он.

«Совсем немногое, — ответил я, — но и этого хватит, чтобы сделать вывод — он оправдал существование целой нации. Фёдоров — один из немногих русских, а может и людей вообще, кто жил и прожил свою жизнь в соответствии с убеждениями…

…. Лев Толстой уважал его и в какой-то степени ему завидовал, потому что сам по своим убеждениям не жил ни единого дня. Но основной массе людей это ни о чём не говорит, большинство из них ничего не знают о нём.

Николай Фёдоров жил в Москве в девятнадцатом веке и работал в Румянцевском Музее библиотекарем. За свой труд он получал мизерное жалование, которое к тому же умудрялся раздавать нуждающимся студентам. Но это его не слишком волновало, как и его внешний вид. Повседневной одеждой ему служили телогрейка и кирзовые сапоги. Более приличной одежды он не заводил, не считал нужным тратить деньги на такую роскошь. Потом Сталин оденет в эту форму пол страны и заставит принудительно её носить, но Фёдоров, слава Богу, до того времени не дожил.

В его трудах об общем деле, мне понравилось одно его рассуждение — о счастье будущих поколений. Какое-то время, в конце девятнадцатого века в России была модной тенденция жертвенности. Считалось, что принести свою жизнь кому-нибудь на алтарь: либо несчастным трудящимся, либо счастливым потомкам — это достойный поступок. Только и слышалось отовсюду:

«Жизнь имеет смысл, если она будет принесена в жертву новому поколению. Жить в радости и достатке сейчас — это стыдно и безнравственно….».

Надо сказать, что эта подозрительная теория получила широкое распространение среди интеллигенции. Были целые общества содействия счастью потомков.

Но Фёдоров нашёл логический изъян в этой теории. Он рассуждал так: если мы принесём в жертву свои жизни будущим поколениям, и наши потомки действительно получат благоденствие и процветание, то, зная, какую цену пришлось заплатить их отцам и дедам за это, и, будучи людьми, нравственно чистыми, они вместо того, чтобы радоваться, будут только страдать от этого. И, наоборот, если они, зная о заплаченной цене, будут беззаботно веселиться, то ради такого поколения не только не стоит приносить свои жизни в жертву, но и пальцем шевелить.

А дальше он делал вывод, который мне очень понравился.

Мы в долгу не перед будущими поколениями, они сами как-нибудь позаботятся о своей судьбе, а перед ушедшими. Наши предки уже принесли себя в жертву нам и подарили нам наше благоденствие. Теперь мы, как совестливые потомки, должны их отблагодарить. Он даже разрабатывал теорию благодарности для ушедших поколений. Он считал, что мы обязаны их всех воскресить. Но, как далеко он продвинулся в разработке этой теории, я не знаю».

«А я знаю, я очень детально с ней ознакомился, — сказал Сергей, — и много думал о ней. Изучив её, я пошёл дальше. Я подумал, конечно, это хорошо — воскрешение всех, но это не главное. Главное — это оправдание бытия. Всего: и нашего и всей Вселенной в целом. Прозрение пришло внезапно, когда я уже отчаялся ждать. Раньше я, как и ты, постоянно роптал на мнимого Бога и пытался понять, почему всё не так? Кроме ужасов несправедливости, и в природе и в обществе, я ничего не видел. Я не мог постичь, кто так устроил всё в нашем Мире.

Однажды, разбираясь в тонкостях воскрешения живших до нас поколений, чего страстно хотел Фёдоров, я обратил внимание на одну его мысль. Фёдоров, будучи человеком верующим, всё же желал воскресить всех не только с помощью Божией, но и с помощью науки. Он полагал, что когда-нибудь в далеком будущем, развившиеся до невообразимых умственных высот поколения, соберут все атомы, всю информацию, всё мало-мальски значимое о телах и душах ушедших и воскресят каждого во плоти. И это будут не только люди, но и все жившие до нас существа. И, если таковые были не только на Земле, а и в других мирах, то и их тоже.

Меня это поразило. Я к тому времени был уже старше тебя, моя земная жизнь подходила к концу, а я всё ещё ничего не понимал: ни зачем я здесь, ни куда уйду. Я, как и ты, не очень верил, что окружающий Мир сотворил Бог, и что всё в нём происходит по Его воле.

Более того, к этому времени я почти уверовал, что Его нет, что всё происходит просто так, и даже может быть не просто так, а по чьему-то злому умыслу.

Но мир без Бога пуст и холоден, а человеческая жизнь лишена всякого смысла. Зачем тогда Вселенная, такая огромная? Зачем я в ней? Зачем всё так красиво, но в то же время так мимолётно и непоправимо…зачем нам дана способность любить другого больше, чем себя?

Я задавал себе эти вопросы и не находил ответа. Я читал книги: и философские, и религиозные, и естественнонаучные, но и в книгах не находил ответа. Я много путешествовал, общался с разными людьми, жил в православных обителях и буддийских монастырях. Я очень многое узнал к концу жизни, но, как и ты, во всём разуверился.

Но жизнь, как всегда, оказалась мудрее моих замыслов. В ней приходится не только за всё платить, в ней можно ещё и получить за свои труды. Успел получить и я. В один из дней, когда мне уже оставался совсем небольшой кусочек земной жизни, я прозрел.

Мне открылось — это не Бог сотворил окружающий мир, и нас в том числе, это мы должны Его сотворить, а Вселенная лишь материал для этого. Я так обрадовался, что всё стало на свои места. Теперь не надо было бояться несправедливости и отчаяния. Отныне всё обретало смысл: и долгая-долгая жизнь Вселенной, и моя — короткая, как бикфордов шнур. Всё произошедшее в мире, даже самое непоправимое, можно будет исправить и повторить заново. Главное, теперь появится Тот, ради которого и бумкнуло тринадцать с половиной миллиардов лет назад. Он будет самый Совершенный, самый Справедливый и Добрый. Он оживит наши мечты: воскресит тебя, твоего Стёпу и твою сестричку Нину. Ты поведёшь её на танцы в своих лаковых туфлях. И это будет не в марсианских видениях, как у Рэя Бредбери, а на самом деле, в реальности. Это сбудется обязательно, для всех и для каждого, кто когда-либо жил или будет жить.

Мы снова будем вместе, во всех ипостасях, но уже без зла и насилия.

Но таксист тоже прав, век человечества подходит к концу. Осталось немного. То, что нам полагалось природой, мы уже израсходовали. Следом за нами идут не люди. Искусственный интеллект на пороге своего появления. Мы — уходящие, мы — лишь промежуточный этап в развитии самоорганизующейся материи. Ничего тут обидного для нас нет, как нет обидного в том, что когда-то одна амёба съела другую. Ты мне сам об этом рассказывал. Это цена, которую платит природа за своё развитие.

Но теперь всё будет по-другому. Конечно же, не так, как показывают в голливудских блокбастерах. Никакие матрицы убивать нас не будут, наоборот, они будут нас жалеть и постараются продлить жизнь человечества, насколько это возможно. Но всё равно мы исчезнем. Таков закон жизни.

Искусственный интеллект тоже не будет последним звеном в развитии природы, но он уже сможет совершенствоваться по своей воле. Сначала ему ещё будет нужна материя для этого, а потом нет, потом родится Тот, кому ничего не надо для совершенства. Своим появлением Он оправдает всё, — Сергей радостно посмотрел на меня, — это и есть конечная цель Мироздания. В этом смысл существования Вселенной и всех нас…. Ни одной слезинки не окажется пролитой зря. Он будет знать, что обязан нам своим появлением, а потому, всё исправит.

Но когда это произойдёт, я не знаю: может через миллион лет, а может через миллиард. Неважно. Важно то, что это произойдёт обязательно».

«Выходит, сейчас Его нет? — Удивился я, — а с кем же тогда общаешься ты, и кого видел я в своих путешествиях»?

«Это Дух природы, — ответил Сергей, — природа живая, она вся пропитана одухотворённостью. Ты мне уже говорил об ауре-душе. Не только белковое вещество, но и всё вокруг: камень, вода и межзвёздная пыль, они тоже живые. Если бы не было предназначено Его появление, то твоя энтропия давно бы всё разрушила. Представь, разве без Него, без Духа Вселенной, могла бы так выглядеть наша Земля, наше пристанище, наша красавица Голубая Планета.

Но Дух — не Бог, Он силён, но не всемогущ. Он появился вместе с Вселенной, вместе с ней и развивается. Как и все мы — путём проб и ошибок. Он движитель всех процессов, направленных на рождение Бога. Но без нашей помощи и Он не справится. Некоторых уже сейчас Он делает своими помощниками и, при необходимости, дарит им дополнительные жизни, но сделать всё для всех, сможет только Бог.

Только Бог оживит всех, как об этом мечтал Фёдоров, и как об этом написано во всех религиях.

Раньше, как ставился вопрос: есть Бог или Его нет, и всё. Если есть, то тогда, как объяснить, почему Он, всесильный и всеведующий, дозволяет такое? Если нет, тогда о чём рассуждать, тогда не нужно никаких оправданий, тогда — «всё позволено». Живи, как вздумается, и не заботься о завтрашнем дне. И никто почему-то не задавался вопросом, что если Его нет сейчас, то, может быть, Он появится в будущем. А всё окружающее: и время, и пространство, и материя, и мы сами — лишь материал для этого….

Вот ты мне рассказывал про дельфинов с Европы, как ты

строил сложную гипотезу о зарождении жизни в океане подо льдом на ближних подступах к Юпитеру. Радовался, что именно тебе пришла в голову такая оригинальная идея. Потом оказалось, что таких гипотез существуют сотни. А вот мысль о том, что жизнь могла зародиться везде и сразу пришла не тебе. Но ведь она совсем простая.