озидая Бога

Получается, что Ему в самом себе перестало чего-то хватать, но ведь Он само совершенство.

Теперь перейдём к двум основным Его характеристикам, которые я обещал рассмотреть в единой связке, и неспроста.

Бог всемогущ и из ничего в одночасье сотворил весь окружающий мир. Думаю, это возможно, и мне даже кажется, что сделал это Он с определённой целью, каковой до сих пор с нами не поделился. Его всемогущество в этом акте творения я не подвергаю сомнению. Другое дело — всеведение. Тут я не на Его стороне. За то, что Он сотворил, Он должен и ответить.

Ведь мы помним, что ни один волос с головы… и так далее.

Для подтверждения своих сомнений я расскажу об отчаянии, которым, как мне кажется, Мир наполнен доверху и приведу лишь два примера. Не знаю, стоит ли мальчику слушать».

«Пусть, — сказал Сергей, — ещё неизвестно, что ему предстоит в будущем. Рассказывай».

«Итак, — начал я, — в первом случае я был участником происходящего и может даже виновником его, во втором — всего лишь свидетелем, но и там и там всё происходило на моих глазах. Первый случай тебе не понравится, — обратился я к Сергею, — но ничего не поделаешь, это моя жизнь. Так что слушай… те», — прибавил я множественную частичку, взглянув на рыжего мальчика, и продолжил.

«Мы тогда только приехали с Севера. Пустая квартира, мебелью мы ещё не обзавелись, и купить её было негде, в холодных комнатах было неуютно, топили плохо, и впервые у нас наступило безденежье. В Средней полосе люди никогда не жили богато, не живут и сейчас. И вот жена как-то принесла домой котёнка, чёрного, худого, облезлого. Назвали его Стёпой, в честь предыдущего котейки, жившего с нами в Надыме. Того загрызли собаки, но я тогда ещё не переживал по такому мелкому поводу, у меня тогда был другой бзик, навязчивый, но важный, и как мне казалось — неразрешимый. Девяносто процентов мужчин болеют им, а в молодости и все сто. Столкнулся с этой проблемой и я, и чуть не сломался.

Но здешняя жизнь уже кроилась на другой лад, глупые переживания уходили в прошлое. Свобода предпринимательства, новая квартира, сын родился, и чёрный котик был как нельзя кстати. Он быстро вырос, превратившись в красивого отважного кота. За хозяина признавал только меня. Брат моей жены (до сих пор я путаюсь в шуринах, золовках и прочая…) в моё отсутствие не мог даже войти в мою комнату. Стёпа шипел, а точнее рычал на него, как маленький тигр.

Я тогда только-только занялся бизнесом, работал по командировкам, ездил в райцентры заключать договоры на поставку товаров. Машины у меня ещё не было, и я вставал рано, чтобы успеть на первый шестичасовой автобус. Помню, попив чайку, в пять утра (я тогда ещё завтракал, но уже не так много, как на Севере), и, имея несколько минут в запасе, я позволял себе поваляться на диване. Эти минуты были самыми сладкими. Солнце, показав красноватый краешек, медленно поднималось из-за горизонта, его первые лучи пробивались через окно и ярко освещали комнату. Они доставали до моего дивана. В их золотисто прозрачных эллипсоидах плавали мелкие соринки. Это утреннее солнце не было ослепительным, на него даже можно было смотреть, не жмурясь. Говорят, это полезно.

Я ставил рядом на табурет будильник и заводил его на десять минут вперёд, чтобы нечаянно не уснуть. Стёпа мне тоже в этом помогал по мере своих кошачьих сил. Он забирался ко мне на грудь и громко муркотел, преданно глядя в глаза. Он, как теперь и Элен, был абсолютно уверен, что я принадлежу только ему и что мне приятно слушать его мурлыканье взахлёб.

И вот как-то на второй год нашего пребывания в Средней полосе, когда мы уже совсем освоились и почти привыкли к безденежью, наш Стёпа заболел. Сразу этого никто не заметил. Я по целым дням в командировках, жена с утра до вечера на работе, сын в детском садике, короче, когда обратили внимание и повезли в ветлечебницу, было уже поздно. Ветеринар сказал, последняя стадия мочекаменной болезни, ничего нельзя сделать. Организм полностью отравлен продуктами выделения. Он не соглашался помочь, понимая бессмысленность любых усилий, и на всякий случай обвинил меня, ведь мы в ответе за тех, кого приручаем, но, видя моё подавленное состояние, и, ощутив в кулаке предложенные деньги, он всё же сделал операцию, дав коту на выживание один шанс из ста. Сделал он это скорее для моего успокоения, чем для реального исправления дел. Но успокоение оказалось ложным, лучше бы он меня не послушал и усыпил кота.

Как известно, надежда умирает последней. Я привёз Стёпу домой и стал выполнять предписанные процедуры. Стёпа сам уже в туалет ходить не мог, и, чтобы его организм не отравлялся дальше, мне надо было из его тельца выдавливать мочу, нажимая руками на живот.

Уединившись на кухне, я стал это выполнять. Бессмысленность и жестокость «лечения» я осознал позже, когда всё кончилось и достаточно трагично. Жена с сыном, чтобы не слышать жутких криков, закрылись в спальне, а я продолжал упражняться со Стёпой, надеясь на обещанный шанс. Я укладывал его на стол и давил на живот. Он орал, как резаный, я кричал тоже, моча вытекала на стол, и я вытирал её своим полотенцем. Потом кот затихал на время, я тоже. Пока он лежал без движений, я валился на пол без сил, чтобы хоть немножко передохнуть. Через какое-то время, мой жалкий котейка начинал снова кричать, и я снова надавливал ему на живот. Так мы мучили друг друга всю ночь. Под утро Стёпа затих и умер. Затих и я, забывшись в коротком кошмарном сне. Когда рассвело, я вынес его во двор и закопал под своим окном. Грунт был плотный, с битым кирпичом, но я не чувствовал усталости, я долбил его ломом, смахивая со щёк солёный пот. Он был смешан с моими слезами. В небо я уже не смотрел, я знал, что никого там нет.

И это было бы всё ничего, не так трагично, если бы я сам не сыграл жуткую роль в этой истории. Незадолго до своей смерти Стёпа стал ходить мимо своего кошачьего унитаза, а я, не зная истинной причины, тыкал его мордочкой в его испражнения. Я в этом не виноват, меня так учили в детстве, думая, что насилием можно изменить природу.

Но Стёпа не обижался на мою жестокость, он по-прежнему шёл ко мне на руки и продолжал любить меня. Он смотрел на меня своими преданными глазками и всё понимал, он жалел меня…. убогого. И сейчас жалеет и любит. Я чувствую это.

Как часто в нашей жизни всё бывает поздно и непоправимо. Когда-нибудь я встречусь с ним и попрошу у него прощения, я в это верю…»

Я замолчал, желая услышать сочувствие.

«Бог тут ни при чём, — констатировал Сергей, — ты сам виноват. И кот не человек, не стоит по нему так убиваться. Многие вообще не любят котов, это не собаки».

«Я знаю, — начал я горячиться, — кот не собака, собака не человек, а курица не птица. Но это моя жизнь, и я с детства люблю котов и кошек, а собак не очень. То, что я себя скверно повёл в этой истории, соглашусь, но что же Он мне не помог, не подсказал, как нужно. Выходит, Он заранее знал о плачевном финале, или Сам его подстроил. Сидел, сложа руки, а потом ими потирал от удовольствия….

……Ладно. Сейчас я расскажу другую историю, более жуткую».

«У меня нет собаки, — сказал неожиданно рыжий мальчик, — а кот есть. И кошка тоже, и я их люблю. Они пушистые и мяучат».

Мы с Сергеем раскрыли рты.

«Франц Кафка, — подумал я, — и мальчик, и Тихий океан, и наш маленький кораблик, бегущий по голубым волнам. Только Кафка мог описывать такие нереальные картины, но то были бредни почти помешанного, а со мной всё происходит на самом деле».

Я закрыл рот и взглянул на небо. Тучка рассосалась, дождь так и не начался. Рыжий мальчик смотрел на меня удивлённо. Вид у него был растерянный, в глазах застыли слёзы.

«Серёжа, отведи его вниз к маме, — попросил я, — следующий рассказ будет не для слабонервных, и уж точно не для детей».

«Я бы послушал», — возразил Рыжик, пуская в голосе нотку жалости и незаметно смахивая слёзы.

«Там про голых тётей будет, — соврал я, — тебе ещё рано такое».

Мальчик нехотя повиновался, и Сергей повёл его вниз под навес. Через минуту он вернулся.

«Знаешь, — Сергей удивлённо поднял брови, — его мать не рыжая, она блондинка, и очень красивая»

«Иностранцы охочи до наших баб», — хотел сказать я, но промолчал.

«Разговор вообще-то у нас о Боге, — продолжил я, — мальчонке я соврал, как ты понял. Слушай дальше.

Произошло это раньше первого случая, ещё на Севере, я тогда строил газопровод Уренгой — Помары — Ужгород. Работа была ответственной, но интересной.

Бригада под моим руководством производила монтаж газоперекачивающих агрегатов фирмы «АЭГ — Канис». Я познакомился с её шеф-инженером молодым интеллигентным немцем Буркхардом, который осуществлял надзор. Ему было тридцать два, мне двадцать пять. Меня только назначили начальником самого северного участка и я уехал в Новый Уренгой принимать от заказчика турбины. Буккхард меня ждал на «КС Правохеттинская», чтобы совместными усилиями произвести такелаж и начать работы. Сначала он меня побаивался, как и всех русских, полагая, что я как-то связан с КГБ и подстрою ему какую-нибудь пакость. Но потом мы с ним подружились, и у нас получилась лучшая компрессорная на Севере.

В тот день, в который всё произошло, я возвращался из Нового Уренгоя. Оставался последний перегон Пангоды — Старый Надым. Я ехал по старой сталинской узкоколейке, которая строилась в пятидесятые в заполярье и должна была протянуться от Салехарда до Норильска. На моём участке между Уренгоем и Старым Надымом она была действующей. По ней бегал, а вернее ходил, судя по той скорости, с которой он передвигался по кривым рельсам, маневровый тепловоз. Он таскал за собой небольшой грузовой состав, обычно состоявший из нескольких открытых платформ. На них возили оборудование для компрессорных станций. Вёз турбины и я. В Пангодах прицепили ещё несколько платформ. Молодых солдатиков первогодков отправляли с машинами-вездеходами «Урал» на уборку урожая в Казахстан. Освоение целинных земель было в самом разгаре.

Здесь я сделаю отступление. Эта история настолько страшна, что я её никому не рассказывал. Мы уже привыкли к войнам, к терактам, к захвату заложников, к тому, к чему в принципе привыкать нельзя. По телику постоянно мелькают кадры, где по опухшим скелетикам голодных детей ползают мухи. Этим уже никого не удивить. Человек странное существо, ко всему привыкает, даже к жизни в концлагере, но то, что случилось на этом перегоне, к этому я не привыкну никогда и никогда не забуду.

Я тогда считал себя взрослым, ответственным за свою судьбу и всё такое прочее. Верил в добро и справедливость и по-прежнему полагал, что если я буду честным, много трудиться, помогать ближним, то обязательно мне воздастся ещё в этой жизни. Правда, это не мешало мне ревновать жену до безумия, а, значит, ума я ещё не нажил. Поэтому ехал я всю дорогу, опустив глаза, не обращая внимания на ребят, и постоянно прокручивал в голове сцены жизни моей жены до меня. Мой мозг был настолько распалён этими картинками, обычно с самыми мельчайшими подробностями, воображение у меня хорошее, что я боялся как-нибудь не сорваться и не натворить дел, исправить которые уже не представится возможным. Поэтому вдогонку к куреву я завязал и со спиртным, чтобы всегда быть с адекватной головой. Это впоследствии мне пригодилось. Ребята-солдатики предлагали мне сто грамм для знакомства, но я отказался. К тому же, в пику жене я решил стать хорошим и уже потихоньку привыкал говорить «нет», когда это было необходимо.

Надо отдать должное ребятам, долго они меня не упрашивали, выпили сами, оказалось, что много, потому что принялись играть в догонялки. Я не волновался, скорость тепловоза была небольшой, километров десять — пятнадцть, можно было спрыгнуть, сорвать пару боровичков и успеть обратно. Машинист всегда возил с собой ружьё, поохотиться на глухаря или косулю. Места были дикими, ещё нетронутыми цивилизацией. Когда мы переезжали через небольшой ручей, я вдруг очнулся от своих невесёлых мыслей и почувствовал что-то неладное. Ребята уже не бегали друг за другом, а кого-то искали.

Я поднялся и попросил всех успокоиться. Потом мы пересчитали друг друга. Одного парня не хватало.

Может соскочил где-то по нужде и не успел запрыгнуть, — предположил я. Попросили машиниста остановиться и дать задний ход.

Через полкилометра парень нашёлся. Он лежал на шпалах между рельсов весь в крови с белым как мел лицом. Сперва мы подумали — мёртвый. Я соскочил с платформы и подошёл к нему. Ребята попрыгали следом и сгрудились вокруг меня. То, что мы увидели, повергло нас в шок. У парня были отрезаны обе ноги по самый пах и правая рука по плечо. Когда я наклонился к нему, чтобы поднести циферблат часов к губам и проверить дышит ли он, парень вдруг очнулся и, ещё ничего не соображая, всё же он был прилично пьян, засмеялся звонко, ещё по-детски, и спросил: что стоим? Почему не едем?

Никто не шевельнулся. Он обвёл нас любопытным взглядом, а потом посмотрел на себя. Он сразу всё понял. Кое-как опершись на оставшуюся здоровую руку, он приподнялся и сказал спокойным трезвым голосом: ребята, добейте меня, не оставляйте таким жить.

Солдатики, они были ещё совсем молоденькими, впали в транс, а я, чтобы не сойти с ума, начал действовать. Над трассой, достаточно низко, летел вертолёт. Я сбегал к машинисту, взял у него ружьё, патроны и стал палить в небо, стараясь привлечь внимание лётчиков. Я стрелял, перезаряжая и перезаряжая, а истекающий кровью парень умолял выстрелить в него.

Я этого сделать не смог. Вертолёт улетел, патроны кончились, и он умер сам через полчаса. Никто даже не попытался ему помочь. Он лежал с открытыми остекленевшими глазами и смотрел в небо. Там должен был быть Бог. Посмотрел туда и я, но никого не увидел. Его там не было, Его не было нигде. Мы завернули остывающие куски плоти в солдатскую шинель, которую должен был носить на уборке урожая этот мальчик, и поехали дальше. Жизнь продолжалась.

Религиозные адепты могут сказать, что и здесь можно найти оправдание и тут есть божественный промысел. Из парня мог получиться Гитлер или Сталин, или Чикатило, но Бог упредил и убрал его из этого Мира. Неправда. Нет тут никакого промысла, а есть чудовищная несправедливость. Сталины с гитлерами и с чикатилами в придачу вырастают совсем из других людей, и даже как будто под чьим-то присмотром. А из этого парня не вышло бы злодея, как из моего Стёпы — тигра. Хоть Стёпа и рычал всегда громко, но никого и никогда не укусил.

Так что лучше, чтобы в этих двух случаях Бога не было. Пусть будет просто бездушная Природа со своим принципом — выживает сильнейший. Она методом проб и ошибок устраивает всё что угодно, к ней я претензий не имею. Правда, тогда и цель у неё должна быть великая, иначе и ей не оправдаться в моих глазах.

Иногда, вечерами, когда мне бывает тоскливо и неуютно, когда жизнь кажется лишённой смысла, мне вдруг вспоминается этот парень, который просил его добить. Мой Стёпа, когда умирал, кричал очень громко и цеплялся за жизнь, а этот парень умолял добить его тихо, и это было страшнее….

….. Что ты на это скажешь», — обратился я к Сергею, сделав паузу.

«Ничего, — ответил он, — ни говорить, ни комментировать я не буду. Соглашусь с тобой, всё это слишком тяжело, и ни для примера, ни для наказания не годится».

«Есть у меня одно прозрение, — сказал я, — которое может хоть частично оправдать Его, или Его замысел, если таковой, конечно, был. Ему захотелось любви, но не той суррогатной, когда все тебя славословят, а на самом деле никто не любит, Ему захотелось настоящей любви, когда любишь другого больше, чем себя. Без такой любви жизнь не может быть полноценной, но…. Он захотел сделать другое, таким же совершенным, как Сам…. и замысел этот не удался.

Но и это не оправдание…. мне проще думать, что Его нет. И в этом, чем дольше я живу, тем больше удостоверяюсь».

«О Боге я послушал, — вздохнул Сергей, — попробуем перейти к душе, что ты о ней думаешь? Хотя я уже догадываюсь что».

«Душа — эфемерна, — начал я, — скорее всего, она придумка тела, хитрая придумка, и нужна лишь для того, чтобы скрыть наши истинные намерения. Это тело, а не душа, жаждет жизни и стремится к бессмертию. У бесплотного нет потребностей, тому ничего не надо, кто сам под вопросом.

Самое большое человеческое желание — преодоление смерти. Но вечной жизни хочет не душа, она бессмертна по определению, к вечной жизни стремится тело. Оно заказывает всякие научные исследования, чтобы продлить себя в веках…

Но природу не обманешь. Тысячи, десятки тысяч учёных работают по заказу сильных мира сего и тратят кучу денег. И что? Результат всем известен — семьдесят, восемьдесят, максимум девяносто лет, вот и весь человеческий срок. Лучше семьдесят, потому что следующие двадцать лет для большинства не жизнь, а существование. Поэтому смысла в эфемерной душе я не вижу..».

Я смолк и посмотрел на Сергея.

«Да, коротко и лаконично, — сказал он, — но неужели у нас внутри ничего нет, кроме материального? А как же наши мысли, их нельзя пощупать, но они есть».

«Как тебе сказать, — замялся я, — в том, что в человеческом естестве есть нечто не совсем материальное, я не сомневаюсь. Я бы назвал это субстанцией второго порядка. Её сам человек в себе и вырабатывает, пока живёт. Внутри мёртвого никакой души нет, с этим согласны и все религии. Так вот, если душа не материальна, то ей должно быть всё равно, где она находится. Зачем ей привязываться к какому-то конкретному телу? Она тогда поневоле примет качества человека, в котором живёт. Но зачем это ей надо? Говорят, что для её же совершенствования. Странное предположение, совершенствовать то, что ни в чём не нуждается. Мне кажется, всё гораздо проще, если Бога нет, то нет и души. Вместо неё — симбиоз тела и той субстанции, которую мы вырабатываем, пока живём на белом свете. По принципу троллейбуса, пока по проводам течёт ток, электромагнитное поле вращает двигатель, и троллейбус едет. То есть, он живёт.

Внутри нашего мозга по нейронам тоже бегут электрические импульсы. Они образуют своеобразное поле-ауру внутри и вокруг нас. Если это образование назвать душой, я буду не против, я только ещё раз уточню, всё это относится к живому человеку. Если мы отбросим «рога» троллейбуса от электрических проводов, то сам троллейбус отбросит «копыта». То есть дальше он уже не поедет, он умрёт, превратившись в груду бесполезного металла. Куда, спрашивается, делась его душа-поле, в кого переселилась? Никуда и ни в кого, она исчезла, растворилась, превратилась в ничто. Можно ли её реанимировать? Можно, стоит только подать ток в провода. Так и с человеком, и не только с ним. Душа-аура есть у всех: у животных, у растений, и не только у них. Любое тело, внутри которого есть движение, будь то Земля, Солнце, нагретый камень, прибрежный залив или океан в целом — тоже одушевлены. Они живы и ничем не отличаются от нас, но… опять же, пока живы мы и пока мы это понимаем».

«Я маме всё расскажу», — сказал рыжий мальчик, повернулся и стал спускаться на нижнюю палубу.

«Не понял, — возмутился я, — расскажу — это похвастаюсь или наябедничаю? Ни спасибо, ни до свидания. Вот тебе и немец. Сдаётся мне, наши женско-русские гены пересилили».

«Интересно, как к его рассказу отнесётся блондинка, то бишь его мама, — сказал задумчиво Сергей и, обратившись ко мне, добавил, — у тебя всё, или есть ещё о чём поведать»?

«Я могу много чего рассказать и о чём поведать, — вздохнул я, — но хотелось бы уже и тебя послушать. Тем более, мы прибываем».

Глава VIII Все мы философы.

Рыбная ловля.

Показался берег.

«Райатеа, — сказал Сергей, — конечный пункт. Поедем сейчас к водопаду, там есть приличный шалаш, в нём и заночуем».

На пристань первыми сошли рыжий мальчик и его мама. Потом не спеша двинулись все остальные. Мама держала мальчика за руку, тот постоянно ей что-то говорил, оборачиваясь в нашу сторону, и тыкал в нас пальчиком. Стройная блондинка никак не реагировала на действия сына и не обернулась ни разу. Я её понимаю, двое русских мужиков не лучшая компания даже в России.

На пристани Сергей взял такси и долго объяснял по-французски загорелому пожилому креолу, куда нас везти.

«Непонятливый какой-то, — разозлился Сергей, — не знает, как проехать. Я подозреваю, что он русский».

Но мне так не показалось, креол как креол, добродушный и благообразный. Немного полноватый, всё время улыбается.

Мы сели в такси, Сергей спереди я сзади.

«Etes-vous russe»? (эт ву рюсс — вы русский), — сразу взял быка за рога Сергей.

«Non, точнее, oui, je suis russe (ноу, точнее, уи, жё суи рюсс, нет, точнее, да, я русский)», — забормотал креол.

«В смысле, — переспросил я по-русски, чуть наклонившись вперёд, — тоже потомок Грибоедова»?

«Нет, — ответил «креол», — я приехал сюда год назад».

«А что так, — поинтересовался я, — надоело на Родине»?

«Надоело постоянно объяснять таким, как вы, — неожиданно грубо и откровенно сказал он, — вы только не обижайтесь, — поправился он».

«Нас с Серёгой трудно обидеть, — самоуверенно заявил я, — мы сами можем, кого хочешь. Давай лучше знакомиться, — я привстал с сидения, — я Пётр, он Сергей….».

«А я, — подхватил таксист, — я Виктор, из Курска. Если вам на самом деле интересно, могу рассказать, как и когда прибыл на этот прекрасный остров и зачем».

«Валяй, — согласился я, — рассказывай и без церемоний, обращайся к нам на «ты». Я думаю, мы с тобой примерно ровесники».

«Наверное, — Виктор кивнул головой и стал рассказывать. — У меня был бизнес в Курске, я был хозяином сети мебельных салонов. Лет пять назад в материальном плане всё было в полном порядке. Надо сказать, что тогда я только материальное и ценил. Не умеющих зарабатывать считал неудачниками и лентяями. Работал сам помногу и других заставлял. Но года три назад что-то стало расклеиваться в моей жизни. Самое удивительное, меня вдруг перестала интересовать конечная цель моих усилий, а именно, деньги. Я автоматически ходил на работу, спрашивал с подчинённых, но сам уже вовремя туда не являлся, и всё потихоньку начало разваливаться. Когда-то я мечтал сделать крепким свой тыл, заработать денег, отдать в управление бизнес, думал, что в отместку за это, благодарные жена с дочерью и, ставшие почти родными работники, будут обеспечивать мне счастливую старость. Но, оказалось, что подстраховаться в нашей жизни ни от чего нельзя, а отложить на потом её лучшие моменты тем более. Всё бывает только здесь и сейчас. Особенно подстраховка становится бессмысленной, когда уходит кто-то из близких, и необязательно человек. У Бари Алибасова на пожаре сгорел кот, так он переживал сильнее, чем когда умерли его родные, и ничего кощунственного в этом нет. Вообще, человек слишком самонадеянно узурпировал на Земле своё право на существование. Всё живое имеет равные шансы, и этот «неестественный» отбор, который организовал сам себе человек, долго не продлится. Природа исправит свою оплошность, я думаю, максимум лет через сто.

Так вот, был у меня пёс, пёсик, который жил у меня в квартире и был, как член семьи. Жена и дочь в нём души не чаяли. И вот однажды на моих глазах его переехала машина, сломав ему хребет. Я подхватил его на руки, заметался, побежал к ветеринару, но не добежал. Иногда всё случается очень быстро. Я запомнил только, как он тихо скулил и лизал мне лицо и руки. Наверное, ему было больно, но он меня не укусил. Он не человек и не мог отыграться за жестокость другого.

Я пришёл на работу после этого и вдруг понял, что всё здесь чужое: и труд не интересный, и люди — не мои. Мне даже стало обидно, что я частенько, особенно за рюмкой, бывал с ними откровенным, изливал душу, надеясь на взаимность. От этого прозрения мне стало дурно, и я ушёл домой, но и там не нашёл тепла. Тепло было, но где-то в другом месте. К тому времени из пяти салонов у меня остались лишь два. Сказывалось не только моё нерадение, но и отношение к предпринимательству в нашей стране.

Я переписал остатки собственности на жену и работников и уехал, ни о чём не жалея. Вот уже второй год, как я здесь».

«Тоска не гложет»? — поинтересовался я.

«По первоначалу было, я ведь русский человек. Через три месяца я даже пытался вернуться, уезжал в Россию, в родной Курск. Но там мне стало неизмеримо тоскливее. Я вернулся обратно на Райатеа, и с тех пор тоской больше не страдаю. Шорты, шлёпки и панама, вот все мои заботы, — весело сказал Виктор, — таксую часа три-четыре в день, а потом свободен. Я даже здесь есть меньше стал. Миска супа, фрукты…. с меня хватает».

«Ну а цель у тебя есть какая, — не выдержал я, — смысл? Таким как мы нельзя без смысла. Нам ведь с тобой осталось всего ничего, лет двадцать, двадцать пять, не больше. И наверняка не лучших. Лучшее уже всё позади».

«У кого как, — задумчиво произнёс Виктор, — у меня ощущение, что только теперь я и живу». Он посмотрел на меня и виновато улыбнулся: «Даже любовь пришла. Нежданная».

«Ко мне тоже», — хотел сказать я, но промолчал.

«Ну а на счёт цели, не знаю, — продолжил он, — остыл я, успокоился. Великая Россия, русская идея — это не по мне. Да и не верю я. Чтобы к чему-то призывать, самим надо лучше жить. А мы спиваемся, деградируем и, главное, нас становится меньше. Скоро китайцы займут всю Сибирь до Урала, бывший наш ареал обитания. И ничего тут не поделаешь. Бороться за светлое будущее, всё время что-то преодолевать, не хочу я больше. Жизнь не борьба и не преодоление, жизнь — это радость, такой теперь у меня главный принцип. А носить за спиной мешок с проблемами, которые мы перманентно сами себе организуем… нет, не желаю. Никто нам жить не мешает, ни Европа, ни даже Америка. Мне пятьдесят три, я устал от преодолений».

«Ух ты, постарше меня, — подумал я, — а выглядит лучше».

«Я свой мешок бросил по дороге, — закончил рассказ Виктор, — тут я налегке».

«После хозяина мебельных салонов работать таксистом не в лом»? — не утерпел я и задал каверзный вопрос, как мне показалось.

«Работа от слова раб, я здесь не работаю, я просто живу».

Машина притормозила, мы приехали. Через окно я услышал гул водопада, а потом и увидел его. Жемчужина Полинезии, не зря его так называют. Мы вылезли.

«Когда за вами заехать», — поинтересовался он.

«Никогда, — сказал Сергей, — мы отсюда вниз по реке на плоту».